Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Юрий Богданов. Это было строго секретно для всех нас. Часть вторая




страница26/38
Дата21.07.2017
Размер9.21 Mb.
1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   38

39. ВОССТАНОВЛЕНИЕ В ПАРТИИ

Со своим исключением из партии Богданов Н.К. смириться не мог. Чтобы попытаться вернуть отобранный партийный билет, он стал звонить по телефону или лично встречаться с теми руководителями партии и правительства, с которыми был раньше связан по работе. По сохранившимся карманным алфавитным записным книжкам можно установить тех, к кому Богданов Н.К. обращался и кто его поддержал. В эту группу поддержки входили секретари ЦК КПСС Игнатов Н.Г. и Фурцева Е.А., первый секретарь Ленинградского обкома Козлов Ф.Р., многие работники Совета Министров и руководители Моссовета [А.15, док.26]. Однако решение вопроса всё равно оставалось за Хрущевым Н.С. В связи с этим в конце ноября 1959 года Богданов Н.К., заручившись поддержкой сотоварищей, приступил к разработке письма Уважаемому Никите Сергеевичу [А.12, док.6-9]. Четвёртый вариант этого обращения к первому секретарю был отпечатан на пишущей машинке, и, вооружившись им, отец стал настойчиво добиваться личной встречи.



Приведу полностью данное письмо [А.12, док.10], занявшее пять страниц машинописного текста, хотя в нём повторялись всё те же, много раз пережеванные нами события. Вместе с тем данное послание явилось как бы кратким итогом всей тридцатилетней служебной деятельности Богданова Н.К., его собственной оценкой пройденного пути, сделанной, правда, под давлением конъюнктуры обрушившихся на бывшего руководителя неблагоприятных и лицемерных обстоятельств. В связи с этим приходилось отступать со своих позиций и каяться в содеянном.

Комитетом Партийного Контроля ЦК КПСС 18 ноября 1959 года я исключен из членов КПСС за нарушение социалистической законности в 1937–1938 годах в Лужском райотделении УНКВД Ленинградской области и в 1941 году в Казахстане.

Работая начальником Лужского райотделения в 1937–1938 годах, вместе с работниками данного аппарата я допустил нарушения социалистической законности. В результате были без достаточных оснований привлечены к ответственности лица, которые впоследствии реабилитированы. Проводившаяся УНКВД Ленинградской области практика массовых арестов затронула и Лужское райотделение. Руководство УНКВД давало неоднократные указания о массовых арестах поляков, немцев и лиц других национальностей. Я уклонялся от выполнения этих указаний, хотя было известно, что ряд райотделений их выполнил. Работники областного управления, приезжавшие в район, писали на меня и сотрудников райотделения жалобы, что не выполняем их распоряжений, мало арестованных, либерально относимся к последним. Несмотря на указания арестованных допрашивать стоя, в Лужском райотделении допрашивают сидя. Следствие по имеющимся делам ведётся медленно. Кроме того, меня обвинили в том, что я оставил на свободе правых, и мотивировали это тем, что руководство районной партийной организации и иных крупных партийных коллективов не было арестовано. Всё это подкрепляли доводами о том, что в других городах и районах вскрыты антисоветские организации, поэтому не может быть, чтобы в Лужском районе подобного не было. Неоднократно я предупреждался, что за невыполнение указаний сам буду привлечен к ответственности. Все это безусловно влияло на меня и работников райотделения и вынуждало производить аресты лиц, на которых не имелось достаточно материалов, изобличающих их в антисоветской деятельности.

Я понимаю свою вину, но обстановка, в которой оказался в то время, заставила идти на нарушения. Не проявив твердости, смалодушествовал и проводил преступную практику.

Работая в Казахстане заместителем наркома внутренних дел, я в конце 1941 года был командирован с бригадой работников в Управление внутренних дел Кустанайской области. Областное управление в это время проводило следствие по ряду дел, возникших в районах области, где арестованные обвинялись как участники националистической организации, существовавшей в Казахстане. Бригадой были просмотрены следственные материалы, допрошен ряд арестованных, но тогда какой-либо фальсификации бригада не обнаружила. По установленным случаям противоречий в показаниях арестованных было предложено руководству Управления произвести проверку. Об этом же доложено и руководству Наркомата. Аресты Областное управление продолжило, а показаниями арестованных были изобличены в антисоветской националистической деятельности ряд руководящих работников областных и республиканских организаций. Часть этих лиц была арестована Областным управлением, а некоторые и Наркоматом, без дополнительной проверки имевшихся следственных материалов.

По поступившим в 1943 году сигналам о нарушении социалистической законности, созданная МГБ СССР комиссия с участием работников МГБ Казахстана проверила агентурные и следственные материалы и установила наличие провокационных донесений агентуры и фальсификации показаний арестованных. Часть дел была прекращена, т.к. данные о наличии националистической организации были опровергнуты, а осужденные, изобличавшиеся в антисоветской агитации, были оставлены в местах заключения. Работники, виновные в фальсификации следственных материалов, наказаны.

Я понимаю, что бригада, с которой выезжал в Кустанай, не справилась с данным ей поручением, не вскрыла нарушений социалистической законности и этим способствовала продолжению незаконных арестов, но это не являлось каким-то злым умыслом как с моей стороны, так и членов бригады.

О результатах работы комиссии МГБ СССР было доложено ЦК КП(б) Казахстана. Вопроса о моем наказании не поднималось, т.к. следствием по всем этим делам я не руководил. Для этого были специальные отделы в Областном управлении и Наркомате. Кроме того, значительную часть времени я находился в командировках в областях республики по заданиям ЦК КП(б)К и Наркомата.

Будучи членом Бюро ЦК КП(б)К, я оставался в составе бюро до 1946 года, т.е. до момента выезда из Казахстана.

Я понимаю, что вина моя перед Партией большая, но осмеливаюсь обратиться к Вам, Никита Сергеевич, потому что вся моя последующая работа в партийных и советских органах даёт мне основание просить Вас пересмотреть мое дело.

Работая в Казахстане, я принимал участие в строительстве Карагандинского угольного разреза, имевшего большое экономическое значение во время войны. За это строительство награжден орденом “Трудового Красного знамени”. Участвовал в строительстве нефтепровода Остров Печной на Каспии – Орский комбинат, для перекачки Бакинской нефти, поступавшей в Казахстан морем, во время войны. Участвовал в строительстве, силами военнопленных, хлопководческого совхоза Пахта-Арал в Голодной степи. Всячески помогал, силами военнопленных, предприятиям цветной металлургии, рудникам и Карагандинскому угольному бассейну в строительстве и расширении производства. Дважды был награжден орденами за успешное выполнение плана производства боеприпасов и спецукупорки.

Будучи назначен начальником ГУШОСДОРа, с 1946 по 1948 год организовывал строительство и реконструкцию магистральных шоссейных дорог Советского Союза. Планы за эти годы успешно выполнялись, несмотря на недостаток дорожной техники, механизмов и оборудования. С 1948 по 1953 год, работая начальником Управления МВД по городу Москве и Московской области, я был членом Бюро МК КПСС и членом Исполкома Моссовета, выполнял все партийные и лично Ваши поручения. Организовал работы по реконструкции шоссейных дорог Московской области и магистральных выездов из города Москвы, а также строительство других объектов. За успешное строительство павильонов на ВСХВ, а также работ по благоустройству территории я награжден большой “Золотой медалью ВСХВ”. Неоднократно эти стройки отмечали и Вы, ставя в пример другим строителям.

В 1950 году по Вашему предложению я был рекомендован Бюро МК КПСС в состав кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР и избран депутатом Верховного Совета СССР 3 созыва.

За участие в строительстве Волго-Донского канала награжден орденом Ленина. Кроме того, в течение года занимался строительством и материально-техническим обеспечением Куйбышевской и Сталинградской электростанций до передачи их в другое Министерство.

В 1953 году, будучи направлен в Ленинград начальником областного Управления МВД, я принял меры к ликвидации допущенных ошибок по следственным делам, имевшимся в производстве и по ранее проведенным в связи с так называемым делом антипартийной группы. Несмотря на неоднократные попытки помешать этому делу со стороны бывшего секретаря Обкома т.Андрианова, ЦК КПСС и Вы лично, Никита Сергеевич, поддержали меня в Ленинграде и не позволили оклеветать т.Андрианову. После всех этих событий я был избран членом Пленума и Бюро Ленинградского обкома КПСС и депутатом областного Совета депутатов трудящихся, в деятельности которых я принимал активное участие.

С 1955 по 1959 год работал заместителем министра внутренних дел РСФСР. Руководство Министерства, партком и коллектив могут подтвердить, что я честно и добросовестно, со всей энергией трудился и на этом участке в течение 4 лет.

Никита Сергеевич! Убедительно прошу Вас, учитывая мою работу за эти годы, пересмотреть мое дело. Строго наказать, но сохранить в партии.

Я состоял в партии 30 лет, принимал активное участие во всех проводимых партией и правительством мероприятиях. Сейчас оказаться вне рядов Коммунистической партии, делу которой отданы все свои силы и знания - это значит быть вычеркнутым из жизни. Я заверяю Центральный Комитет КПСС, что и в дальнейшем буду честно трудиться на благо нашей любимой Родины [А.12, док.10].

Несмотря на то что в своём письме Богданов Н.К. не слишком плакался, унижался или лебезил, стараясь с достоинством отстаивать собственные позиции и не снимать с себя ответственности за происходившие ранее события, тем не менее данное послание Хрущеву Н.С. можно рассматривать как покаяние перед Партией за те “грехи”, которые совершил вроде бы сам, признавая при этом, что руководство ВКП(б)-КПСС вело вперед всегда правильно. Это являлось одним из обязательных условий возможности восстановления (и пребывания) в рядах партии.

Однако в дополнение к посланию надо было добиться приёма у Хрущева Н.С., поскольку, как известно, на бесхозно отправленную бумагу легко дать отрицательный ответ. Сделать то же самое, глядя в глаза просителю, представлялось более сложным.

Помню, как отец целыми днями настойчиво дозванивался в приемную к главе партии и правительства. Но ему непременно отвечали, что товарищ Хрущев то проводит заседание, то принимает делегацию, то уехал по делам. Дни шли за днями, а добиться аудиенции всё не удавалось...

В связи с этим мне вспомнился аналогичный случай (только более мелкого масштаба) из своей служебной практики. Как-то нам для работы потребовалось достать определенное оборудование. В век всеобщего дефицита следовало подать заявку и много лет ждать её удовлетворения. Другой путь состоял в том, что надо было поехать на прием к Начальнику (назовём его так) и лично у него получить разрешение на внеплановое выделение необходимых приборов. Следует сказать, что таким приёмом, характерным для эпохи социализма, мы порой пользовались и достаточно успешно. В качестве главной пробивной силы у нас выступал Герой Советского Союза генерал-майор запаса Карсанов К.Д. Этому прекрасному, обаятельному человеку, активному участнику Финской кампании и Великой Отечественной войны, командиру легендарных Катюш, защитнику Москвы невозможно было отказать в его просьбе, чем мы и пользовались. В этот раз организация поездки лежала на мне. Однако Начальник, с которым Казбек Дрисович был даже лично знаком, решил нас по каким-то причинам не принимать. Отказать в открытую известному генералу и Герою он не мог, и поэтому, видимо, поручил своей секретарше на наши просьбы о приёме давать уклончивые ответы. Каждый день я звонил в приёмную, но хранительница покоя своего шефа, выяснив с кем разговаривает, сообщала мне, что её Начальник то проводил совещание, то принимал гостей, то уехал по делам (совсем как глава партии, но только в своём масштабе). На мои настойчивые просьбы сообщить, когда же Начальник будет на месте, секретарша неопределённо мялась, а иногда куда-то ходила узнать (видимо, к самому Начальнику), когда же он прибудет в свой служебный кабинет. В обязанности секретаря входит задача, чётко знать, где в рабочее время находится её шеф. Если же ближайший помощник руководителя затрудняется по этому поводу ответить, то здесь повинно что-то другое.

И вот однажды после очередного бесполезного разговора с секретаршей я не бросил в сердцах телефонную трубку, а машинально продолжал держать её у своего уха, раздумывая о том, что же мне предпринять дальше. Уже больше месяца я бесполезно потратил на организацию встречи, а результата всё не было. И тут вдруг заметил, что телефонная линия не разъединилась, и я прекрасно слышал всё, что происходило в приёмной Начальника. Конечно, подслушивать нехорошо, но и находиться много времени в состоянии ожидания поездки тоже не представлялось особо привлекательным. Мне было слышно, что, мурлыкая себе под нос, секретарша занималась какими-то делами. Потом по внутренней громкоговорящей связи к ней обратился Начальник, который, вопреки уверениям секретарши, конечно же находился в своём кабинете. (Так что не только подслушивать, но и врать тоже не хорошо). Шеф попросил соединить его (допустим) с генералом Ивановым. Слышно было, как секретарша крутила диск телефона, а затем доложила Начальнику, что нужное ему лицо на проводе и переключила свой аппарата на шефа. В это время в приёмную вошел подполковник и с ходу хотел попасть в кабинет с какой-то бумагой. Но секретарша остановила шустрого сотрудника, сказав, чтобы он немного подождал, так как Начальник разговаривает по телефону. Между старыми знакомыми работниками учреждения завязался непринужденный разговор, и тут секретарша заметила, что трубка на телефонном аппарате лежала неправильно. Она поправила трубку, и линия моего подслушивания разомкнулась. Я тут же набрал номер приёмной. Ответила секретарша, и я самым непререкаемым тоном, на который был только способен, попросил её соединить меня с Начальником. Но его нет на месте, - узнав мой голос, ответила женщина. Как же нет на месте, - твёрдо сказал я, - когда он в данный момент разговаривает по телефону с генералом Ивановым? Секретарша немного растерялась, но потом придумала: А он уже вышел, - и бросила трубку. Теперь мне стало ясно, как прикрывают помощники своих начальников, не желающих с вами общаться.

Этот поучительный случай (который в главе 47 нам ещё пригодится) всегда ассоциировался у меня с попытками отца дозвониться до недоступного Хрущева Н.С., предавшего многих своих прежних товарищей. Богданову Н.К. непременно отвечали, что с Никитой Сергеевичем соединить телефон сейчас нельзя. Жалко, что отцу не представилось возможным узнать, как в моём случае, что же на самом деле происходило в приёмных и кабинетах первого секретаря компартии и председателя Совета Министров СССР.

Мне тогда пришлось предпринять массу усилий и изворотливости, чтобы другим путём успешно решить возникшую перед нами в общем-то простенькую задачу. У отца проблема была гораздо важнее и сложнее. Но он не отчаивался, и настойчиво занимался подготовкой почвы для возвращения своего партийного билета.


В январе 1960 года наш курс Военно-Воздушной инженерной академии отправился на преддипломную стажировку. Раньше в соответствии с учебными планами такая практическая работа на технике продолжалась полгода. В хрущевские времена её сократили до месяца. Причём часть курса, в которую входил и я, стажировалась не на аэродроме, осваивая технологию обслуживания самолетов, а была послана в ракетную часть.

После возвращения в Москву я застал отца всё в том же состоянии неопределённости. Иногда он кому-то звонил, но больше сидел и читал газеты, листал старые журналы, по просьбе домработницы бегал в магазин за продуктами. Понимая, что от непривычки целый день сидеть дома, папа ужасно маялся, я поинтересовался, почему он не устраивается на работу?

Видишь ли, - ответил отец, - в партии меня всё равно восстановят. Тогда и пойду работать. Иначе, как я объясню людям, почему поступил на работу беспартийным и вдруг стал партийным? Что я им скажу?

Я понял, что рассказать правду о том, как с ним обошлись и почему так произошло, отец в то время не мог. А что-то выдумывать или незаслуженно брать вину на себя - не хотел.

Всё-таки Богданову Н.К. удалось добиться своего. Видимо, отец подал апелляцию на решение КПК, но в персональном партийном деле такого документа нет. Возможно, на основании направленного по почте процитированного нами письма Дорогому Никите Сергеевичу сработало телефонное право. Во всяком случае, 9 февраля 1960 года Секретариат ЦК КПСС принял постановление о том, чтобы поручить Комитету партийного контроля при ЦК КПСС пересмотреть ранее принятое им решение об исключении из членов КПСС Богданова Н.К. В персональном партийном деле этого документа также нет, но имеется ссылка на него [А.13, док.64]. Отсюда, по нашему пониманию, очень наглядно видно, что партийный контроль свои решения выносил, исходя не из тщательной проверки материалов дела, а лишь, напуская на себя строгость и принципиальность, вырабатывал соответствующие формулировки, оправдывавшие поступавшее сверху мнение или поручение.

16 марта 1960 года послушный прицековский Комитет принял строго секретное постановление № 2387, пункт 3с, в котором так обосновал исполнение им нового указания руководства: Принимая во внимание, что т.Богданов Н.К. в письме в ЦК КПСС (такого письма обнаружить не удалось. Возможно, имелось в виду всё то же процитированное нами в начале главы покаяние, направленное лично Хрущеву Н.С., который своей персоной как раз и олицетворял весь безгрешный Центральный Комитет Партии) признаёт допущенные им в прошлом ошибки и учитывая, что в последующие 18–20 лет он на работе показал себя с положительной стороны, во изменение Решения КПК при ЦК КПСС от 18 ноября 1959 года - восстановить т.Богданова Н.К. в КПСС. Как писал один из “биографов”: прямо скажем, легко отделался [Л.1, стр.13]. Но, чтобы всё так просто не казалось, постановили: Объявить т.Богданову Н.К. строгий выговор с занесением в учётную карточку за нарушение (теперь уже оказывается не грубейшее) социалистической законности [А.13, док.69]. Секретарю Советского райкома КПСС города Москвы т.Тужилкину поручили ознакомить восстановленного в партии с этим решением через парторганизацию МВД РСФСР. 25 марта 1960 года Богданов Н.К. расписался на Цековской бумаге в ознакомлении с упомянутым новым решением КПК [А.13 док.70].

Своим письмом в Центральный Комитет КПСС от 22 марта 1960 года Н.Шверник доложил (а не поставил в известность или проинформировал) об исполнении постановления Секретариата ЦК КПСС [А.13, док.64]. Вот такая партийная принципиальность была присуща контролирующему органу, состоявшему при ЦК. А если бы сверху намекнули, что, допустим, по какой-то царской прихоти и выговора объявлять не стоило, то подобное руководящее мнение тоже чётко бы обосновали.

Личное дело на работника, снятого с персонального учёта, Богданова Н.К. отыскали в хранилище на соответствующей полке и бюрократически точно сделали в нём запись: Восстановлен в правах члена КПСС. Партийный билет № 00454182 (партбилет, отобранный при исключении). КПК при ЦК КПСС. Протокол № 2387 от 16 марта 1960 года [А.7, док.33].

Кроме того, в номенклатурное дело подшили поступивший из Советского райкома КПСС Регистрационный бланк члена КПСС Богданова Н.К., якобы всё это время состоявшего на партийном учёте в первичной парторганизации МВД РСФСР. В заполненном аккуратным женским почерком бланке были полностью приведены полагавшиеся анкетные данные и Род занятий с начала трудовой деятельности. После перечисления всех известных теперь нам должностей, которые занимал Богданов Н.К., в последних строчках было указано с августа по декабрь 1959 года - пенсионер, с января 1960 года - начальник подсобных мастерских Минсредмаша, п/я 942. Все перипетии партийной борьбы, происходившей в этот период, а также перерыв в партийном стаже оказались как бы оставлеными за скобками. Товарищ вроде просто вышел на пенсию, а потом устроился работать на предприятие, куда теперь и будут направлены его учётные партийные документы.

Интересно, что в пункте 14. Состоит ли на военном учёте было указано: состоит - генерал-лейтенант. В пункте 17. Какие имеет правительственные награды перечислили все восемь орденов и три медали, полученные Богдановым Н.К. за время службы в НКВД-МВД. Значит, по той пометочке красным карандашом на проекте решения КПК от 18 ноября 1959 года Записку о лишении звания и орденов СССР и пенсии написать в ЦК КПСС руководящее добро получено не было. Что ж, ещё раз повторим слова “биографа”: Легко отделался. Всё находилось на грани, но зависело не от объективных обстоятельств, а от прихоти первого секретаря партии.

В последнем пункте 24. Имеет ли партвзыскания впервые за тридцатилетний партийный стаж появилась запись: Строгий выговор за нарушение социалистической законности. Наложено это взыскание было КПК при ЦК КПСС, а значит, только данная партийная организация имела право его снять.

На лицевой стороне бланка в специальной рамочке имелась резолюция секретаря райкома от 28 марта 1960 года: Выдать партбилет восстановленному в правах члена партии.

Богданову Н.К. оставалось только поставить подпись члена КПСС под этим учётным бланком и положить в свой карман вновь вернувшуюся к нему после четырёхмесячного отсутствия пурпурную книжицу партийного билета, но теперь уже с новым номером 08780925 [А.7, док.34]. Старый партийный билет, видимо, уже успели кремировать.


Заметим, что в упомянутом выше письме Шверника Н.М. в ЦК КПСС [А.13, док.64] речь шла также и о Карпове Г.Г. В главе 12 мы писали об этом руководителе НКВД, который в 1937 году, проезжая по делам из Ленинграда в Псков, остановился отдохнуть в Лужском райотделении. На недоумённые вопросы Богданова Н.К. о тогдашней политической обстановке, дал совет: аресты, даже при недостаточных на то основаниях, производить, но арестованных не избивать, ибо за эти дела когда-нибудь ЦК партии потребует ответа. Вот теперь этот ответ жестоко требовали, позабыв про собственные прежние указания. В соответствии с официальным сообщением, дальнейшая судьба самого Георгия Григорьевича сложилась следующим образом. По поручению Секретариата ЦК КПСС (мы теперь уже представляем, какие поручения давались) Комитет партийного контроля проверил заявление секретаря парторганизации Управления КГБ по Псковской области т.Иванова о нарушениях социалистической законности бывшим начальником Псковского окротдела НКВД т.Карповым Г.Г., ныне работающим председателем Совета по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР. Проверкой было установлено, что т.Карпов, работая в 1937–1938 годах в Ленинградском управлении НКВД, грубо нарушал социалистическую законность, производил массовые аресты ни в чём не повинных граждан, применял извращённые методы ведения следствия, а также фальсифицировал протоколы допросов арестованных.(Иная информация по данному вопросу содержится в главе 17 настоящей книги.) За эти незаконные действия большая группа следственных работников Псковского окружного отдела НКВД ещё в 1941 году была осуждена, а т.Карпов в то время (вот обидно!) был отозван на работу в Москву в центральный аппарат НКВД. В связи с этим военная комиссия войск НКВД Ленинградского военного округа вынесла определение о возбуждении уголовного преследования в отношении Карпова Г.Г., но это определение Министерством госбезопасности было положено в архив (правильно сделали). За допущенные нарушения социалистической законности в 1937–1938 годах т.Карпов Г.Г. заслуживал исключения из КПСС, но учитывая давность совершенных им проступков и положительную работу в последующие годы, Комитет партийного контроля ограничился в отношении т.Карпова объявлением ему строгого выговора с занесением в учётную карточку [Л.52, стр.52, 53].

От этого сообщения веет огромным лицемерием партийной системы. Во-первых, как было описано нами в главе 17, после окончания массовых репрессий на Карпова Г.Г. обрушился партийный гнев, но как раз за то, что он слишком мало во Пскове разоблачил и арестовал врагов народа. Во-вторых, Комитет партийного контроля никогда не принимал самостоятельных решений, а лишь отрабатывал доведенное до него мнение руководства. Поэтому по собственной инициативе этот внесудебный карательный партийный орган какими-то мерами ограничиться не мог. Но самое главное то, что данное сообщение ложно, потому что 25 января 1960 года Карпов был из членов КПСС исключён. Однако через два месяца после этого, 22 марта 1960 года, в связи с изменением по каким-то причинам мнения руководства, в партии его восстановили [А.13, док.64].

Кстати, официальное сообщение о реабилитации исключенных из партии также звучало лицемерно: Комитет счел возможным (то есть получил указание и доложил об исполнении) восстановить 40 человек в партии с объявлением строгих взысканий [Л.52, стр.60]. Фамилии счастливчиков, чьи персональные дела свидетельствовали об “ошибках” в работе Комитета партийного контроля, не названы, но можно догадаться, что в их число, в частности, вошли Богданов Н.К. и Карпов Г.Г.

В плане выполнения мудрых указаний ЦК КПСС, Комитет партийного контроля и местные партийные органы провели большую работу по реабилитации в партийном отношении коммунистов, в прошлом без оснований привлечённых к судебной ответственности и исключенных из партии по тягчайшим политическим обвинениям. За истекшее после ХХ съезда КПСС время были восстановлены в партии 30 954 коммуниста (многие посмертно) [Л.52, стр.53]. Дело, безусловно, нужное для того, чтобы исправить собственные, инспирированные руководством партии вопиющие нарушения советской законности и Устава партии, допущенные в 1937–1938 годах в отношении многих членов и кандидатов в члены ЦК, членов Центральной Ревизионной Комиссии и членов Комиссии Партийного Контроля, избранных на ХVII съезде партии [Л.52, стр.53]. Не берёмся судить обо всех, но вместе с тем вызывает удивление реабилитация, например, тов.Постышева П.П., члена партии с 1904 года, кандидата в члены Политбюро ЦК [Л.52, стр.54,55]. В главе 15 нами говорилось о том, что Постышев П.П. ещё с 1933 года начал жесточайшую чистку партийного и государственного аппарата на Украине. Затем провёл свирепую расправу над партийной организацией Куйбышевской области, при помощи увеличительного стекла разыскивая и разоблачая врагов народа. Это ли не свидетельствует о частой предвзятости и надуманности обвинений и “прощений”, принимавшихся Комитетом партийного контроля по поручениям ЦК КПСС? К этой же категории можно отнести и реабилитацию маршалов Блюхера В.К. и Тухачевского М.Н. [л.52, стр.57], прославившихся не военными подвигами по защите Родины, а жесточайшим подавлением крестьянских восстаний. Об их “боевых делах” ярко, эмоционально и аргументированно рассказано в книге В.Суворова Очищение [Л.27].


В предыдущей главе мы обещали поподробнее рассказать о бывшем начальнике Лужского оперативного сектора Баскакове М.И., материалы о котором оказались в нашем распоряжении. Напомним, что ответственный инспектор Комитета партийного контроля Ганин В.П. решил привлечь Баскакова М.И., являвшегося в 1937 году непосредственным начальником Богданова Н.К., с тем, чтобы получить на последнего компрометирующие данные. Самого бывшего начальника оперсектора обвинять в нарушении им социалистической законности не было велено. В дополнение к этому, по запросу того же инспектора, в КПК при ЦК КПСС из КГБ прислали документы на осуждённого Семёнова, но, как оказалось, не на того, чью карту собирались разыграть. Вместе с тем в полученных документах содержались сведения, обличавшие Баскакова М.И. в неблаговидной деятельности. Для начала кратко напомним служебный путь нашего героя.

Баскаков Михаил Иванович, 1905 года рождения, в органы госбезопасности пришел в марте 1933 года после окончания им Института востоковедения при Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете (ВЦИК). Сначала он пять месяцев был сотрудником Государственного политического управления (ГПУ) Азербайджанской ССР, затем пять лет работал в Секретно-политическом отделе Центрального аппарата ОГПУ-ГУГБ НКВД СССР, находясь на должностях уполномоченного, помощника оперуполномоченного, оперуполномоченного. 8 декабря 1935 года ему присвоили спецзвание младшего лейтенанта госбезопасности. В главе 12 нами рассказывалось о том, что летом 1937 года в качестве начальника Лужского оперсектора, в непосредственном подчинении которого находилось пять районов Ленинградской области, прибыл командированный из Москвы младший лейтенант гб Баскаков М.И., являвшийся оперуполномоченным 7 отделения 4 (Секретно-политического) отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР. После завершения первого этапа Операции прикрытия лейтенант гб Баскаков М.И. (очередное спецзвание ему присвоили 11 ноября 1937 года) возвратился в столицу, где получил повышение, став помощником начальника своего подразделения. 28 июля 1938 года, по воле партии, лейтенант гб Баскаков М.И. был назначен заместителем наркома, а с 29 декабря 1938 года возведён в ранг наркома внутренних дел Карельской (затем Карело-Финской) АССР. 17 января 1939 года был произведен из лейтенантов гб сразу в капитаны гб. (Об этих событиях нами упоминалось в главе 16.) После окончания Финской кампании, 14 марта 1940 года Баскаков М.И. стал майором гб и 26 апреля того же года был награждён орденом Красной Звезды. При разделении Наркоматов перед войной, 26 февраля 1941 года получил назначение на должность наркома госбезопасности, а после объединения ведомств в начале войны вновь вернулся в кресло наркома внутренних дел Карело-Финской ССР. 30 октября 1942 года был удостоен ордена Трудового Красного Знамени, а 14 февраля 1943 года получил спецзвание комиссара гб. При новом разделении Наркоматов, 7 мая 1943 года Баскаков М.И. опять стал наркомом госбезопасности указанной Союзной республики, но находился в этой должности всего чуть больше двух месяцев. С 31 июля 1943 года до 4 июня 1946 года, почти три года, являлся начальником УНКГБ-УМГБ Горьковской области. При нахождении на этом посту 20 сентября 1943 года был удостоен ордена Красного Знамени, а 9 июня 1945 года получил звание генерал-майора. Далее служебная карьера занесла Баскакова М.И. в Среднюю Азию, где он почти пять лет, с 4 июня 1946 по 3 января 1951 года, являлся министром госбезопасности Узбекской ССР (об этом периоде работы мы приведём некоторые документы). 6 февраля 1947 года был награждён орденом Красной Звезды, а 16 января 1950 года – орденом Ленина. Затем Баскаков М.И. немногим более года находился на должности начальника УМГБ Хабаровского края, после чего судьба надолго связала его с Белоруссией. 6 февраля 1952 года генерал-майор Баскаков М.И. был назначен министром госбезопасности БССР. При объединении МВД и МГБ после смерти Сталина приказом МВД № 01 от 16 марта 1953 года Баскаков М.И. остался в той же Республике в качестве министра внутренних дел БССР. Так что “биографы” вполне могли бы назвать его бериевским ставленником, поскольку он был назначен тем же приказом, что и разоблачённый впоследствии Богданов Н.К. Однако Лаврений Павлович не был доволен своим белорусским министром внутренних дел и потому 9 июня 1953 года снял его с этой должности. Не будем гадать, как сложилась бы дальнейшая судьба Михаила Ивановича, если бы через две с половиной недели, 26 июня 1953 года, Берия Л.П. сам не был арестован и лишен всех своих постов и званий. После завершения известных нам событий по общественному поруганию банды Берия, Баскаков М.И., превратившийся из ставленника в жертву, 21 июля 1953 года был восстановлен в должности министра внутренних дел Белорусской ССР и пребывал на этом посту до 24 февраля 1958 года. За время своей служебной карьеры являлся депутатом Верховного Совета СССР 2–4 созывов. После увольнения из органов в 1958 году находился на хозяйственной работе [Л.69, стр.101].

Так вот, в начале 1960 года в КПК переслали заявление Семёнова В.И., направленное им Секретарю партийной организации госбезопасности о нарушении законности и неправильном аресте генерал-майором госбезопасности Баскаковым. Пострадавший сообщал, что за тиранию со стороны Баскакова и Генкина просидел в лагерях. Но существо конфликта заключалось вот в чём: брат Семёнова В.И. Михаил Иванович являлся помощником начальника Самаркандского областного управления МВД. Он находился со своим тёзкой, министром Баскаковым М.И., в непримиримых отношениях, плохо о нём отзывался, как о случайных людях в органах внутренних дел. В связи с этим брат был изгнан из органов, стал инвалидом. Так жестоко и подло поступил Баскаков с братом, со мной и с семьей”, - сообщалось в конце заявления [А.13, док.77].

К этой бумаге КГБ приложило секретную Справку по архивно-следственному делу по обвинению Семёнова В.И. [А.13, док.79]. В ней говорилось, что обвиняемый был арестован 21 апреля 1948 года МГБ Узбекской ССР и по приговору Военного трибунала Туркестанского Военного округа от 17 февраля 1948 года осужден к исправительно-трудовым лагерям на 20 лет. Причиной наказания послужило то, что в 1943 году Семёнов В.И. был якобы завербован в плену у немцев и направлен на учёбу в разведовательно-диверсионную школу. Затем был послан в село Белое Болото, где 200 советских граждан заставлял работать на торфоразработках. После 1943 года находился в Германии и работал в автопарке. Следствие вёл старший следователь МГБ Узбекской ССР, а постановление, ордер на арест и обвинительное заключение утвердил сам министр госбезопасности республики генерал-майор Баскаков М.И.

23 и 26 апреля 1948 года Семёнова В.И. допрашивал заместитель начальника следчасти КГБ Узбекской ССР упоминавшийся ранее Генкин [А.13, док.78]. К сему прилагались справки Семёнова В.И. об инвалидности и о снятии с него судимости в связи с тем, что Военной Коллегией Верховного Суда СССР от 16 февраля 1960 года упоминавшийся приговор Военного трибунала был отменён за отсутствием состава преступления [А.13, док.76].

По просьбе ответственного контролёра Ганина В.П. реабилитированный Семёнов В.И. написал в КПК заявление, в котором сообщил о нарушении революционной законности Баскаковым и Генкиным с целью сведения счётов с его братом. Михаил Иванович Семёнов, родной брат заявителя, уличил Баскакова в ряде нечестных поступков по работе и в повседневной жизни, указывал на то, что министр окружил себя подхалимами, которых таскает за собой, как хвост. Семёнов В.И. написал о том, что Баскаков снял его с работы, арестовал, пытал его во время следствия, чтобы получить материалы на брата. В результате всех беззаконий Михаил Иванович стал инвалидом первой группы. Такое Баскаков сделал и с другими работниками министерства. Убивал морально и физически неугодных, пытавшихся ему возражать [А.13, док.75]. Но это ещё не всё. В главе 16 нами приводилось краткое содержание заявления секретаря райкома Иванова И.А., написанного им по просьбе ответственного контролёра КПК Ганина В.М. В нём сообщалось о роли бывшего наркома внутренних дел Карельской ССР Баскакова М.И. при проведении следствия в 1938–1939 годах [А.13, док.74]. Не будем ещё раз повторять уже приводившиеся нами ранее издевательства, оскорбления и избиения, которым подвергался арестованный со стороны, в том числе, и лично самого наркома.

В связи с тем, что обвинений против Баскакова М.И. набралось немало, ему было предложено написать объяснение по этому поводу. Лично я читал и диву давался на то сочинение, которое Баскаков Михаил Иванович представил 20 марта 1960 года на имя председателя КПК Шверника Н.М. [А.13, док.72].



Для начала Баскаков М.И. резко “сузил” свои служебные рамки и тут же признал за собой определённые грехи: В 1937–1938 годах, будучи оперуполномоченным (про то, что в указанные годы он являлся начальником Лужского оперсектора, в начале 1938 года стал помощником начальника отделения в 4 отделе ГУГБ НКВД, а затем шагнул сразу в зам.наркома и наркома Автономной республики, Михаил Иванович почему-то скромно умолчал), допускал нарушения советской законности (повинную голову меч не сечёт). Но самое интересное дальше: В 1937 году в период массового ареста троцкистов, правых, националистов и др. (это как раз тех, кого отказывался сажать за решетку Богданов Н.К.) бывшему руководству 4 отдела НКВД СССР поручалось самостоятельно допрашивать арестованных, проводить следствие многим старшим работникам. Теперь читаем внимательно: Сотрудники, недавно присланные в органы и не имеющие опыта в следственной работе, прикреплялись к старшим оперативным сотрудникам, занимавшимся в прошлом следствием. А вот апофеоз: К числу таких сотрудников, не имеющих тогда никакого опыта, относился и я, так как до этого никогда допросов арестованных не проводил. Как говорится, упасть и не встать! Ведь такое написал сотрудник, состоявший в органах госбезопасности с 1933 года, бывший начальник Оперативного сектора, которому тогда, в 1937 году, подчинялось пять районов Ленинградской области. В соотвествии с приказом № 00447 НКВД от 30 июля 1937 года такая должность могла быть доверена только отвественным работникам НКВД, могущим успешно справляться с возлагаемыми на него серьёзными оперативными задачами [Л.19, вып.1, стр.351]. Мы не говорим уже о приводившемся нами в главе 16 описании следственных действий, которые наш герой осуществлял в ранге заместителя наркома и наркома. Может, с памятью его что-то стало? Лично я даже не знаю, что по этому поводу сказать. Читайте объяснение дальше и делайте выводы сами.

Поэтому меня прикрепили к старому и более опытному работнику Зайцеву. От постоянной оперативной работы я не освобождался, а следовательно, систематически следствием, участием в допросах не занимался, а был исполнителем отдельных поручений, приказаний начальства. Как мне помнится, Хвесин был первым арестованным, допрашивать которого было поручено тов.Зайцеву и мне. Кем был арестован Хвесин, на основании каких данных, материалов, по чьему указанию, я не знал и до сего времени не знаю. Тов.Зайцев вызывался тогда Глебовым, возглавлявшим в то время следственную работу в 4 отделе НКВД СССР, и получил от него арестованного Хвесина и указание о проведении следствия по делу. Никто меня с материалами на Хвесина не знакомил. Тов.Зайцев, якобы со слов Глебова рассказал, что Хвесин - самая близкая связь Троцкого. Вот всё, что я знал и слышал о Хвесине. В допросах Хвесина участвовал очень редко и мало. Допрашивался Хвесин в служебном здании НКВД, в кабинете. Никаких мер физического воздействия к Хвесину не применялось. Арестованный Хвесин вызывался несколько раз, но протоколы допроса этих вызовов, согласно существовавшей практике и прямым указаниям руководства не писались. Хвесин сам собственноручно писал показания, что безусловно являлось нарушением, но это было так. На основании собственноручных показаний был составлен протокол допроса Хвесина, подписан т.Зайцевым и мною. Моя роль в деле Хвесина ограничивалась тем, что я несколько раз “участвовал” в его допросах. Слово участвовал взято в кавычки потому, что правильнее будет сказать, что я присутствовал, сидел в кабинете, когда Хвесин писал собственноручные показания. В последующих следственных мероприятиях по делу Хвесина я не участвовал. Как оно было закончено, какие результаты, мне известно не было.

Вот, оказывается, как скромно вёл себя в 1937 году в период массовых арестов троцкистов, правых, националистов и др. начальник Лужского оперативного сектора лейтенант госбезопасности Баскаков М.И. Вот как надо уметь тонко представить свою служебную деятельность в НКВД в те страшные годы. А в каком же тогда нарушении законности сознался в самом начале своего объяснения “юный” чекист? В другом, абсолютно аналогичном описанному эпизоде с арестованным Медведевым он самокритично указал: Были ли нарушения в моих действиях? Да, были, давать на подпись арестованному заранее подготовленный протокол допроса являлось нарушением. Однако тут же добавил: Это было не исключением, а строго установленным правилом в работе НКВД в 1937–1938 годах. Тогда, простите, в чём же состояло нарушение чекиста? В несоблюдении строго установленных правил?

Никаких обвинений со стороны Иванова И.А., который в своём заявлении назвал тогдашнего наркома Карело-Финской АССР карьеристом-шкурником, жестоким садистом и отъявленным циником [А.13, док.74, л.205], Баскаков М.И., конечно же, не признал. Наоборот, написал, что этот товарищ был арестован ранее, а он как нарком внутренних дел его выпустил на свободу. Сам пострадавший, в дополнение к тому, что мы сообщили по его заявлению в главе 16, поведал о том, как его освободили через 13 месяцев после ареста. В конце 1938 года (после завершения Операции прикрытия) в тюрьме узнали о том, что избиения запрещены. Иванов И.А. объявил голодовку, но тогда к нему применили искусственное кормление. Он требовал прокурора, а к нему приходили следователи. В начале 1939 года вызвали для беседы с секретарём ЦК партии Карельской АССР Куприяновым. Слёзы и мольбы о помощи оказались безрезультатными. Однако Баскаков стал остерегаться арестованного – комедия! В августе 1939 года была создана партийная комиссия под председательством секретаря партколлегии Семенова, которая вела допросы в нормальной обстановке. 4 сентября 1939 года Иванова И.А. вызвали к Баскакову М.И., причём предварительно побрили и подстригли. Нарком объявил, что арестованный освобождается, но не имеет права никому ничего рассказывать о том, что было учинено за время нахождения в тюрьме [А.13, док.74].

Скромные объяснения Баскакова М.И. могут быть полезны тем, что в них содержались некоторые моменты, характеризовавшие ту эпоху: Разврат и пьянки не интересовали. Начальство требовало развёрнутых признательных показаний арестованных. Если этого не было, то начальство обрушивалось с руганью и приказывало в течение трех часов оформить следственное дело. Дела велись упрощенно и допускались нарушения.

Но это была лишь первая часть покаянного объяснения. В следующем разделе обвиняемый Баскаков М.И. просил принять во внимание собственные заслуги: При рассмотрении материалов прошу Комитет партийного контроля при ЦК КПСС учесть, что я после 1938 года, находясь на работе в Республиках, областях около 20 лет, несомненно имел в своей работе отдельные ошибки и недостатки, но всегда и везде под руководством партии и советских органов честно проводил в жизнь директивы КПСС и Советского правительства. За время нахождения в партии не имел никаких партийных взысканий. Активно участвовал в партийной и советской работе на местах. Везде избирался членом бюро ЦК Компартий Республик, Крайкома и обкома КПСС. Был делегатом ХVIII, ХIХ и ХХ съездов нашей коммунистической партии. Являлся депутатом Верховного Совета Союза ССР трёх созывов.

Всё это, можно сказать, пустяки. Богданов Н.К. тоже подобные должности занимал, может, в чуть меньшем или большем масштабе. А вот каков был козырный туз Баскакова М.И., его спасительная соломинка: Принимал участие в разоблачении преступной деятельности Берия (это, по мнению руководства, уже существенно и злободневно!). Дальше, чтоб не спутали, написал о себе даже в третьем лице: В суде по разоблачению преступной деятельности Берия выступили Строкач Т.А., министр внутренних дел Украинской ССР, и Баскаков М.И., министр внутренних дел Белоруссии. Какую же лепту внесли эти деятели в судебный процесс? Даны подробные показания, разоблачавшие антипартийную преступную деятельность. Берия по “ВЧ” (закрытая от подслушивания междугородная правительственная телефонная связь) передавал указания, которые были антипартийными, преступными. О всех звонках и установках Берия я немедленно докладывал бюро ЦК компартии Белоруссии, первому секретарю Патоличеву Н.С. За отказ выполнить указания, Берия вызывал меня в Москву и снял с работы МВД Белоруссии и сказал, что загонит в лагерь. Вскоре после ареста Берия, в период работы июньско-июльского пленума ЦК КПСС 1953 года, я был вызван в ЦК КПСС и возвращен обратно в Белоруссию и восстановлен в прежней должности министра внутренних дел БССР, где и работал до марта 1958 года. (Как же в благодарность было не выступить на суде над бандой Берия?) Бюро ЦК Компартии Белоруссии, генеральный прокурор СССР Руденко Р.А. одобрительно отозвались о моем принципиальном партийном поведении по делу Берия. Выдержки из моих показаний были приведены в обвинительном заключении, с которым ознакомлен партактив [А.13, док.72].

Теперь вроде бы всё становится ясно. Если в 1937 году Богданов Н.К. и Баскаков М.И., работая в Луге вместе, а потом порознь, каждый по-своему, наколбасили, то в 1953 году служебные пути их принципиально разошлись. Назначенный двурушником Берия на должность начальника Ленинградского областного управления МВД Богданов Н.К. оказался ставленником Лаврентия Павловича, бериевцем, а потому - врагом народа. Наоборот, снятый главой ведомства с должности Баскаков М.И. предстал невинной жертвой супостата. Кроме того, принципиальное партийное поведение восстановленного республиканского министра помогло Хрущеву Н.С. на суде над Берия и его бандой успешно справиться со своим главным конкурентом.

В связи с таким раскладом верховная партийная власть Богданову Н.К. его старые грехи простить не могла, а потому он должен был подвергнуться экзекуции. Баскакову М.И., за его серьёзную услугу власти, выдавалась индульгенция на все прежние неблаговидные дела. В результате он продолжил на гражданском поприще свою работу директором гостиницы в ранге члена КПСС. На него по совокупности собранных компрометирующих материалов, справок и объяснений даже собственной папки не завели, а подшили и пронумеровали все бумаги (может, таким образом их на всякий случай спрятали?) в персональном деле Богданова Н.К. Нам представляется, что и на этом примере мы можем наглядно судить об “объективности” партийной власти и её вождя.
Зато Комитет партийного контроля, исполняя заказ верхов, с лихвой отыгрался за всё на бывшем министре внутренних дел СССР Круглове С.Н. В официальной информации сообщалось, что по поручению ЦК КПСС Комитет рассмотрел дела и исключил из партии бывших руководящих работников НКВД-МВД Круглова С.Н., Неймана Н.И. и Федотова П.В. [Л.52, стр.59]. Если при изгнании Круглова С.Н. с должности министра ему не смогли предъявить никаких конкретных обвинений, а через два года удосужились отыскать только бытовые вопросы, то теперь всё придумали как надо, мало не покажется.

На заседании КПК при ЦК КПСС 6 января 1960 года при рассмотрении вопроса об исключении Круглова С.Н. из партии ему предъявили следующие обвинения: участие в проведении выселения чеченцев в 1944 году (о прибытии спецпереселенцев в Казахстан было рассказано в главе 22); участие в организации специальной тюрьмы при Комиссии партийного контроля ЦК КПСС в 1950 году (об этой особой партийной тюрьме мы писали в главе 29); недостатки в работе Министерства внутренних дел СССР, отмеченные в акте Правительственной комиссии при приёме и сдаче дел МВД в 1956 году (о работе этой комиссии говорилось в главе 34). Кроме того, в обвинения включили даже такие вопросы, как якобы самовольный выезд из Кирова в связи с освобождением Круглова С.Н. по инвалидности от работы в Кировском Совнархозе; неправильное снятие с партийного учёта в Кировской парторганизации (об этом было рассказано в главе 37); неправильное получении пенсии от МВД СССР. О некоторых выдвинутых против него обвинениях Круглов С.Н. впервые услышал только на заседании КПК [К, док.5].

В официально опубликованной в Известиях ЦК КПСС информации по этому вопросу говорилось следующее: Круглов, будучи долгое время заместителем Берия, проявил себя как лично преданный Берия человек, грубо нарушал социалистическую законность [Л.52, стр.59]. Вполне очевидно, что именно здесь находился камень преткновения: Хрущеву Н.К. надо было разделаться со всеми, кто мог напомнить ему о былом конкуренте Берия Л.П., которого новый вождь партии так удачно и жестоко свалил. Остальные вопросы обвинения являлись вспомогательными, но достаточно слабыми, в связи с чем по ним врали без зазрения совести.

Вот как звучал один из основных пунктов официального обвинения Круглова С.Н.: Занимаясь в 1944 году выселением чеченцев и ингушей, он допустил произвол по отношению к выселяемым, применял расстрелы невинных людей, больных, стариков и женщин с детьми. Он обманывал партию и правительство, докладывая о полнейшем порядке с переселением чеченцев и ингушей и о якобы хороших условиях, созданных переселенцам по новому месту жительства в республиках Средней Азии [Л.52, стр.59]. Во-первых, отметим лицемерное лукавство партийных деятелей, которые скромно умолчали о причинах столь грандиозной “миграции” кавказского населения. Данный вопрос только сейчас начал снимать с себя покров тайны, а в советские времена по этому поводу никогда ничего честно сказано не было. На слуху ходила лишь версия о том, что Сталин наказал ряд народов за пособничество немцам во время войны. Во-вторых, общественности ничего не было известно о правовом положении спецпереселенцев, которых в Известиях ЦК КПСС теперь стали называть просто переселенцами. В соотвествии с постановлением Совета Народных Комиссаров № 35, подписанным зампредом СНК СССР Молотовым В.М. 8 января 1945 года, спецпереселенцам предоставлялись все права граждан страны Советов, однако с учётом ряда ограничений. Все трудоспособные спецпереселенцы обязаны были заниматься общественно-полезным трудом, но при этом не имели права без разрешения коменданта спецкомендатуры НКВД отлучаться за пределы района расселения (по-иностранному -резервации), обслуживаемого данной спецкомендатурой. Самовольная отлучка за пределы района расселения рассматривалась как побег и влекла за собой отвественность в уголовном порядке. О всех изменениях, происшедших в составе семей спецпереселенцев (рождение ребёнка, смерть члена семьи, побег и т.п.), главы семей или лица, их заменяющие, обязаны были в трёхдневный срок сообщить в спецкомендатуру НКВД. За нарушение установленного режима и общественного порядка спецпереселенцы подвергались административному взысканию в виде штрафа до 100 рублей или ареста до 5 суток [Л.65, №9, 2000, стр.105].

Теперь о роли самого Круглова С.Н. в деле переселения народов. Прежде всего отметим, что Сергей Никифорович, которого планировали назначить ответственным за проведение всей операции, никак не являлся инициатором выселения чеченцев, а наоборот, был противником этого мероприятия. Однако всё делалось по решению Государственного Комитета Обороны (ГОКО) и трактовалось, как важное государственное задание. Мог ли кто-либо в ту военную пору отказаться от выполнения приказа, отданного товарищем Сталиным? Ответственными исполнителями особого правительственного задания были назначены руководители в ранге заместителей наркомов. По своему статусу возглавить операцию должен был первый заместитель наркома внутренних дел Круглов С.Н. Однако в связи с тем, что он отрицательно относился к этому делу, старшим оперативным начальником назначили более младшего по служебной иерархии заместителя наркома Серова И.А. Всю территория Чечни поделили на четыре сектора. В Центральном, включавшем город Грозный, начальником сектора по совместительству являлся руководитель операции. Круглову С.Н. достался Гудермесский сектор, объединявший семь административных районов. Двумя другими секторами командовали первый заместитель наркома госбезопасности Кобулов Б.З. и заместитель наркома внутренних дел по войскам Аполлонов А.Н.

Своим родным, в частности дочери Ирине, Сергей Никифорович рассказывал, что вынужденный проводить выселение семей чеченцев, он тем не менее стремился к тому, чтобы в порученном ему секторе социалистическая законность не нарушалась, людям была обеспечена возможность взять с собой хотя бы минимум необходимых вещей и продуктов питания. Лично я, - писал Сергей Никифорович в своих объяснениях, - никаких преступных действий не совершал. Поэтому указанные в официальном партийном сообщении сведения о том, что Круглов С.Н. допускал произвол и применял расстрелы, являлись явной ложью, сочинённой для того, чтобы получше выполнить заказ Хрущева Н.С. о дискредитации неугодного ему бывшего наркома-министра внутренних дел СССР. В связи с такой постановкой вопроса все недостатки, связанные с принудительным переселением целого народа (факты нарушения законности, грубое обращение с чеченцами, потеря ими на месте имущества, зданий, скота и др.) приписали в вину одному человеку, который теперь должен был нести за это самую суровую ответственность.

Вспоминая разговоры со своим отцом, Ирина Сергеевна сообщила мне, что эшелоны со своими спецпереселенцами Круглов С.Н. лично сопровождал до их места назначения, стараясь по пути следования обеспечить несчастных людей пищей и водой. Это позволило в данном транспорте минимизировать потери [Б,17].

Как мы писали в главе 22, местное казахстанское население и партийно-советское руководство без восторга приняло прибывших на их земли плясунов в связи с естественным возникновением многочисленных бытовых конфликтов. Тогда нарком Берия Л.П. снова направил своего первого заместителя Круглова С.Н. в командировку для выяснения состояния дел со спецпереселенцами и принятия необходимых мер совместно с ЦК КП(б) Казахстана и Советом Министров республики по оказанию помощи наказанным. Постановлением Правительства хозяйственное и трудовое устройство чеченцев, снабжение их инвентарём, скотом, обеспечение жильем, медицинским обслуживанием было возложено на местные органы власти. Представителем Москвы совместно с партийно-советскими органами Казахской республики на месте принимались меры по улучшению положения выселенных чеченцев. Было принято решение об обязательном их трудоустройстве в колхозах, совхозах и на промышленных предприятиях, а также об оказании им материальной помощи. Правительство СССР выделило фонды на промышленные товары, медикаменты, продукты питания. Была организована выдача чеченцам по 20 кг муки в месяц и другие меры.

Всё равно партийные и министерские деятели исхитрились найти недостатки в тогдашней работе бывшего первого заместителя наркома. Круглова С.Н. обвинили в том, что мало было сделано в то время, в результате чего среди чеченцев имела место большая смертность. При этом нынешние партийно-министерские критиканы и не попытались помыслить о том, что по воле партии сыны и дочери гор попали в степи, в совершенно иные, непривычные для них климатические условия, были оторваны от традиционного быта, что не могло не отразиться на здоровье, особенно пожилых и больных людей. В чём здесь состояла вина зам. наркома? Тем не менее нашли, к чему ещё придраться. Круглова Н.С. в 1960 году обвинили в том, что по его инициативе спецпереселенцам выдали хлопчатобумажные ткани, а не ткани более высокого качества (которые в Советской стране, благодаря политике партии, всегда состояли в дефиците и отпускались только по особому распоряжению). Укорили и за то, что детей чеченцев решено было обучать в школах на русском языке, а также за инициативу помещать чеченских безнадзорных сирот в детские воспитательные трудовые колонии. В то военное время эти предложения считались правильными и вносились они по согласованию с местными партийно-советскими органами. По всем этим вопросам были приняты соответствующие постановления Совета Министров СССР.

Круглова С.Н. ухитрились обвинить и в том, что после размещения спецпереселенцев в Казахстане за различные уголовные преступления было арестовано более 2000 чеченцев. Эти аресты производились милицией и прокуратурой за убийства, разбой, воровство и другие правонарушения. Интересно, что в то время министром-наркомом внутренних дел Казахской ССР являлся Богданов Н.К., который отвечал за порядок среди спецпереселенцев, и в целом, как отмечено в его приводившейся нами ранее аттестации, сумел обеспечить спокойствие. При снятии Богданова Н.К. в 1959 году с должности замминистра по служебному несоответствию и исключении из партии ему претензии по данному вопросу не предъявлялись. Зато правоохранительные действия по борьбе с уголовными преступлениями среди спецпереселенцев почему-то стали инкриминироваться Круглову С.Н., хотя он никакого отношения к арестам не имел, санкций на аресты не давал и следствия по чеченцам не вёл [К, док.5]. Обвинение Круглову С.Н. предъявили также в связи с тем, что за эту незаконную операцию (почему незаконную, когда были приняты все необходимые решения Партии и Правительства?) он был награжден орденом Суворова первой степени. Действительно, по своим масштабам (если оставить в стороне эмоции) мероприятие по единовременному выселению целого народа явилось грандиозным и выполненным успешно. За это исполнители были щедро поощрены всё той же Партией, без чьей визы ни один Указ Президиума Верховного Совета СССР не мог быть подписан. Среди награждённых было 1498 сотрудников НКГБ, НКВД и Главного управления контрразведки Смерш Наркомата обороны [Л.65, №9,1997, стр.94]. Так почему же претензии предъявили только одному Круглову С.Н., а, допустим, тогдашний старший оперативный начальник Серов И.А. остался в стороне. Разгадка проста, как апельсин. Стоит только посмотреть на ситуацию с точки зрения Хрущева Н.С.: кто ему сейчас был нужен, а кто нет. До развенчания Ивана Александровича, о котором мы поспешили рассказать в главе 36, дело просто ещё не дошло.

Отметим дополнительно такой момент, что после окончания Отечественной войны, уже будучи министром внутренних дел, Круглов С.Н. самостоятельно принимал решения об освобождении и снятии с учёта спецпоселения лиц, неправильно высланных. По этому поводу тогда состоялось решение Политбюро ЦК ВКП(б), в котором министр был обвинён в проведении антигосударственной практики, МВД было запрещено принимать какие бы то ни было решения об освобождении спецпереселенцев, определено, что они высланы навечно, что бежавшие со спецпоселения подвергаются наказанию 20 лет каторги, а работники МВД, освободившие их, подлежат наказанию 5 лет тюрьмы. Отдел спецпоселения и вся работа со спецпереселенцами были изъяты из МВД и переданы в Министерство госбезопасности [К, док.5]. Однако партийно-министерских дознавателей в 1960 году этот вопрос нимало не волновал.

Ещё одно обвинение Круглова С.Н. состояло в том, что он, согласно официальной информации, по указанию Маленкова принимал активное участие в создании так называемой “Особой тюрьмы” для руководящих партийных и советских работников [Л.52, стр.59]. Как нами уже сообщалось в главе 29, распоряжение о создании этой тюрьмы давалось Маленковым от имени ЦК партии и со ссылкой на тов. Сталина. После выполнения задания по формированию тюремных помещений и штата всё это хозяйство было передано в ведение Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), возглавлявшейся её председателем Шкирятовым М.Ф. Что там происходило министр Круглов С.Н. не знал, так как ни разу там не был, ни одного человека из заключенных не видел и не допрашивал. После завершения ленинградского дела эта партийная тюрьма вновь была возвращена в МВД и продолжала функционировать в своём прежнем, обычном режиме [К, док.5].

В официальном сообщении говорилось о том, что, выполняя указание ЦК КПСС, Комитет партийного контроля принял меры к исправлению допущенных в прошлом Ленинградским обкомом и Комиссией партийного контроля (предшественницей Комитета партийного контроля) при ЦК ВКП(б) ошибок и пересмотрел дела исключенных из партии по так называемому “ленинградскому делу” [Л.52, стр.56]. Однако среди получивших партийную реабилитацию мы почему-то не встречаем фамилии Кузнецова А.А. и Вознесенского Н.А, о первом из которых совершенно достоверно известно, что он находился в особой партийной тюрьме. Просто Хрущеву Н.С. не нужно было восстановление имен этих двух руководителей, к уничтожению которых он напрямую сам был причастен. В связи с этим и партийную тюрьму приписали не её пользователю Шкирятову М.Ф., а оформителю Круглову С.Н. Партия за свои грехи отвечать не любила, а вешала всё на иные крючки.

В качестве ещё одного партийного обвинения бывшему министру Круглову С.Н. предъявили перечисление недостатков в работе МВД, отмеченных при сдаче им дел в 1956 году: слабая работа в лагерях, плохая работа милиции и пограничной охраны, а также грубая ошибка при освобождении некоторых групп заключенных из лагерей и колоний [К, док.5]. Вот так было принято в Стране Советов, что сначала работник отвечал за имевшиеся недостатки в служебном порядке, а потом ещё дуплетом уже снятого с работы наказывали по партийной линии.

Теперь проясним вопрос о самовольном выезде Круглова С.Н. из Кирова и о неправильном снятии его с партийного учёта. В главе 37 мы писали о том, что в период работы Сергея Никифоровича в Кировском Совнархозе он серьёзно заболел и был врачами переведен на инвалидность второй группы. В связи с этим с работы уволился и вроде бы как свободный пенсионер мог позволить себе жить там, где ему удобно. Но только не в нашей стране и не бывший министр! В город Киров товарищ Круглов С.Н. партийными властями негласно был сослан в бессрочную ссылку, наподобие тому, как чеченцев вывезли в Казахстан на вечное поселение. В связи с этим переезд пенсионера-инвалида, даже с ведома Кировского обкома партии, к прежнему месту жительства в Москву, к находившейся там семье, рассмотрели как самовольство. Кстати, семья Кругловых в тот момент находилась в крайне затруднительном положении, так как жена Таисия Дмитриевна тяжело болела, дочь Ирина длительное время находилась в больнице, а престарелая мать почти два года практически уже не выходила из комнаты и требовала постоянного ухода. Так что ничего предосудительного или крамольного в действиях Сергея Никифоровича вроде бы не наблюдалось. Однако, чтобы создать прецедент, с партийного учета в Кирове Круглова С.Н. не снимали и его документы в Москву не отправляли, так как негласно столицу для бывшего министра сделали запретным местом. Дорожа званием члена партии и понимая, что в Первопрестольной он являлся персоной нон-грата, Сергей Никифорович, несмотря на свою инвалидность и семейное неблагополучие, решил поехать на стройку коммунизма и договорился об этом с начальником строительства Братской ГЭС, поскольку имел определённый опыт в подобном деле. По просьбе Круглова С.Н. в ноябре 1959 года Кировский обком и горком согласовали данный вопрос и потому сняли коммуниста с партийного учёта для отправки его партдокументов в Братский горком. В то время, когда Сергей Никифорович собирался выехать на новое место работы, строптивому пенсионеру было предъявлено обвинение в том, что вопрос о его использовании на строительстве Братской ГЭС якобы не был согласован Минстройэлектростанций. Разве я стал бы сниматься с партучёта в Братск, - писал в своих объяснениях Круглов С.Н., - если бы знал, что меня там не возьмут на работу? Договорённость о работе была. Зачем же теперь всё это представлять в другом свете? Почему я не могу работать на строительстве Братской ГЭС, где нужны люди и где я мог бы быть полезным? Ведь я ехал туда не на номенклатурную должность, никакой выгоды не преследовал, хотел работать на трудном участке [К, док.5]. Вот такие проводились детские игры взрослых партийных дядей, добросовестно отрабатывавших по заданию верхов новую форму репрессий: за решетку неугодного не сажали, но возможности свободно жить и спокойно работать мешали.

По поводу беспардонных обвинений Круглова С.Н. в том, что он получил слишком большую пенсию, и о незаконном лишении инвалида (по определению Центральной врачебной экспертной Комиссии заработавшего свои болячки в результате работы в МВД) средств к существованию, а также об обвинениях по другим бытовым вопросам мы уже писали в главе 37. Но при исключении из партии все эти сентенции прозвучали с новой силой [К, док.5].

После того как у Круглова С.Н. отобрали партийный билет, он обратился к Хрущеву Н.С. с просьбой разобраться в его вопросе [К, док.5]. Однако глава Партии и Правительства ответом его не удостоил.

Тогда бывший министр внутренних дел СССР Круглов С.Н., как последнюю возможность, написал 19 января 1960 года письмо секретарям ЦК КПСС товарищам Аристову А.Б., Брежневу Л.И., Игнатову Н.Г. и Суслову М.А. Убедительно просил этих партийных руководителей ещё раз пересмотреть вопрос о моём исключении из членов партии и оставить меня в её рядах. В своём послании Сергей Никифорович напомнил: В партию я пришёл из комсомола, в рядах которого состоял с 15-летнего возраста, более 30 лет находился в рядах ленинской партии и всё время принимал участие в партийной работе. С 1939 по 1956 год входил в состав Пленума ЦК КПСС. 10 лет работал министром СССР. В моей работе были и крупные недостатки, и крупные ошибки. Но я их допускал не по злому умыслу. Всегда я стремился честно выполнять указания и решения ЦК КПСС [К, док.5].

В заключение своего пространного обращения к дорогим товарищам с подробным разъяснением по всем выдвигавшимся против него обвинениям опальный бывший министр написал: Я верю в мудрость Ленинского ЦК КПСС и живу надеждой, что ЦК партии найдёт возможным оставить меня в рядах КПСС и даст мне возможность на низовой работе, в труде искупить свою вину и быть участником строительства коммунизма в нашей стране [К, док.5].

Однако Круглов С.Н. так и не был восстановлен в партии до конца дней своих и даже посмертно, хотя просьбы об этом направлялись в ЦК КПСС его родственниками и руководящими работниками МВД СССР [Л.34, стр.25]. Теперь актуальность этого вопроса отпала, ибо Коммунистическая партия Советского Союза, претендовавшая на ум, честь и совесть нашей эпохи, сама развалилась как результат беспринципного и бесчестного руководства ею со стороны своенравных вождей.


1   ...   22   23   24   25   26   27   28   29   ...   38