Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Вишневосадская эпопея II том 1902 1950-е «вишневый сад»




страница29/29
Дата27.01.2017
Размер8.23 Mb.
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   29

«Я купил I»

Не знаю, как подойти к Кругляку, чтобы он разошелся вовсю, как расходятся люди в пьяном виде. Нельзя же его подпаивать. Но пьяным можно быть не только от вина, но и от любви.

Надо перевести радость покупки «Вишневого сада» на радость об­ладания той женщиной, на любовь которой далее не рассчитывал.

А может быть, ввиду современной практичности, возбудить в Кругляке радость от получения ордера на великолепную площадь, о ко­торой он и не мечтал и которая даст ему возмолшость леениться на лю­бимой женщине и иметь детей. Я знаю, Кругляк очень любит детей.



Кругляк сказал, что возвращается с торгов в «Вишневый сад» с ощущением большой радости. Но конфузится, что радуется, поэтому сдерживается. И рядом с этим — ухарство, так как в городе выпил, да и потому, что спас имение от Дериганова.

Удар палкой — хорошая примета, предвестник благополучия. И больно — потирает голову, даже хмель на время слетел, — и смешно. Ударила Варвара Михайловна. «Я — хозяин "Вишневого сада"», она ударила — значит, быть ей хозяйкой. Смеется и ласково смотрит на Ва­рю. Вот такой он ее любит.

Варя в первый раз ловит такой радостный, сверкающий, добрый, ласковый взгляд. Приписывает его себе. Думает, что это взгляд счастли­вого человека. Значит, все хорошо, имение спасено, а ласка к ней — зна­чит, любит. Счастлива до оцепенения, до тихих, радостных слез.

Пищик долго искал Лопахина по комнатам, увидел его — бросился обнимать и целовать. И расчухал, что от Лопахина разит коньяком. Зна­чит, все благополучно, бодро вторит ему. Появилась надежда иа деньги.

Гаев входит очень медленно. Раневская, бледная как смерть, совер­шенно перепуганная, не видит его. Леня медленно, устало поднимается по лестнице с пакетами. Раневская успокоилась: он жив. Выпытывает глазами, твердо и в упор: что с ним? «Как я устал» — Гаев стремится уй­ти как можно скорее. Биллиард — предлог, чтобы уйти. От Пищика от­махивается платком. Уходит с Фирсом и Аней, за ними кое-кто из гос­тей. Любопытствующие выходят в коридор и там остаются.

Гаев должен взять сквозное действие: старая гвардия умирает, но не сдается. Ои бодрится, он должен пройти мимо гостей твердо, с досто­инством.



(Гаеву — Мартьянову.) Главная ошибка Мартьянова в том, что он всячески хочет выявить драму своей души, а он, Гаев, должен ее стара­тельно прятать, ведь рядом гости, да какие гости! Ряд хамов, которых он презирает. Только в четвертом акте может заплакать, оставшись вдвоем с сестрой, и тогда эти слезы будут особенно трогательны.

(Гаеву — Леонидову.) Юра, голубчик, ты же нашел изюминку роли. Не суетись, не делай ничего лишнего. Отдай спокойно Варе анчоусы и керченские сельди, ты ведь устал? Раневская выходит наперерез ему — сядь, возьми ее за руку, смотри, с каким нетерпением она ждала тебя, по­смотри иа нее своими детскими голубыми глазами и скажи: «Сколько я выстрадал!» Тогда сердце в ней дрогнет от боли за него и от жалости, и она невольно обхватит твою голову руками.

Лопахин тоже уклоняется от ответа. Ои растерян. Прикрывается своим пьяным состоянием. Ему вроде как неудобно, что от него песет коньяком. Ему надо очухаться — и ои отходит. Не может сказать Ранев­ской, что он купил «Вишневый сад».

У Чехова ремарка: «Раневская упала бы, если бы не стол и кресло». Рухнула иа кресло, как труп. «Говори же правду, и скорее, иначе умру» — ее подтекст.

(Пятницкой — Раневской.) Единственное, во что она не должна впадать, — это в сентиментальность.

Варя, ошеломленная, ие понимает, что ей надо делать. Первая ре­акция — оскорбить обидчика. Со злобой и отчаянием швыряет ключи в Лопахина и с воплем убегает. Она живет ие своим горем, а горем мамоч­ки, дядечки, гибелью «Вишневого сада».

После первой части монолога, когда Лопахин хотел сказать Варе что-то хорошее, он идет к ключам, поднимает их и начинает ими разма­хивать или ими звенеть. Его прежние намерения разлетаются, и вся картина торгов, волнений и огромные события накатываются на него снова. И так до конца акта. Волна небывалого, невообразимого счастья обрушилась на него, ои просто захлебывается, и, чтобы говорить толко­во, он должен делать огромные усилия над собой, сдерживаться, вспо­минать видения, которые от вина и подъемности потеряли логичную последовательность. Он кричит вслед Варе, кричит неистово, как ране­ный зверь. «Я купил!» — это: «Я спас!», а ие «Я разрушил "Вишневый сад!"» И испугался собственного голоса. Немного отрезвев, отходит в сторону, чтобы собраться с мыслями. Понял, что не только пьян, ио и что озверел.

Придя в себя, в ритме, в котором шли торги, рассказывает, как все было. Рассказывает правильно, последовательно. Он спасал имение от Дериганова. И только! И вдруг оказалось, что имение — за ним!

Он сам не знает, не верит этому, он пьян, он спит, ему мерещится. Он незаметно купил имение, прекраснее которого нет ничего на свете.

Как только Лопахин зазвенел ключами, тихонько зазвучал оркестр — первым аккордом настройки. После слов «наши внуки и правнуки увидят тут новую жизнь» — Лопахин пошел через всю сцену трепаком. Видит Раневскую. Останавливается около нее^ От бурного веселья пе­реход к озарению: «Я убил человека!» Последние слова Лопахин кри­чит в глубину сцены. Кричит, чтобы перебить, заглушить свое горе. «Музыка, играй отчетливо!» — он хочет другой, бодрящей его музыки.

Когда Лопахин стоит на коленях около Раневской: «Бедная моя, хорошая моя» — пусть поцелует край ее одежды.

«Музыка, играй отчетливо!» — это приказ. «Все, как я желаю!», «Все мое!» — обводит комнату взглядом ее владельца.

Раневская потеряла себя. Под ней обвалился пол. Она ничего ие понимает и не соображает. Это больной, сильно изнервлениый чело­век. Раны открыты, из них сочится кровь. Каждое прикосновение очень болезненно. Надо скорее оказать ей помощь, перевязать раны, успокоить, усыпить нервы.

(Ане — Мирсковой.) Аня превращается в сестру милосердия, со­вершенно забывает себя, думает только о страдающей. Мать плачет горькими, жгучими слезами. Надо заставить ее плакать от умиления.

Аня у Мирсковой получается простой, деревенской, здоровой, сер­дечной и решительной. Конечно, Петя сильно изменил ее взгляды, ио индивидуальности своей она не потеряла. Вечеринка ее развлекает, а продажа «Вишневого сада» захватывает, как огромное событие, которое распахнет ворота в новую, полную интереса, трепетную, деятельную жизнь.



Финал третьего акта

22 августа, осень на дворе, весна забыта, но Аия для Пети всегда бу­дет весной. С ней чувства будут обновляться, смягчаться, очищаться и расцветать, возвышаться.

Подход Пети к Ане молчаливый. Это целая сцена большого внут­реннего напряжения. Если хотите — идеологическая.

Первый дебют Петиной ученицы.

Не он, а она просвещает и призывает мать к новой идеальной жизни.

Она боится, она совсем в себя не верит, она не умеет и не время сейчас, надо маму утешать, надо ее ласкать, нежить — так думает Аня, потрясенная продажей «Вишневого сада».

Нет, — говорит Петя, — маме надо дать тот свет, тот огонек, к кото­рому она пойдет из-под своих обломков.

Раневская ничего не видит, ничего не понимает, все рухнуло, кру­шением ее придавило. «Аня! Ты», — в первый раз за все лето сказал ей Петя и сконфузился. «Ты» ей скажешь, что у нее осталась жизнь впере­ди и ее чистая, хорошая душа. Вот с чем выходят Петя и Аня на сцену.

Аня идет медленно, Петя деликатно ее подталкивает к матери. Та съежилась в комочек. Петя бросает Аню и быстро, не оборачиваясь, ухо­дит. Аня, брошенная в волны морские, выкарабкивается. Перед горем матери можно только стать иа колени. «Мама», — говорит она. И забы­ла все, чем начинил ее Петя.

Когда Аня скажет матери свои слова, чтобы вызволить ее из ее со­крушенности, она кладет голову ей на колени затылком к зрителю, с тем чтобы мать обняла ее и баюкала так, как тогда, когда она была малень­кая. Они сидят, замерев, до занавеса. У Пети должна воскреснуть со всей силой та любовь, с которой он сказал в первом действии: «Сол­нышко мое, Весна моя!»

Пауза. Играет музыка.

ЧЕТВЕРТЫЙ АКТ

Кедров иа последней беседе замечал, что первый акт — подъемный, радостный в сравнении с четвертым действием, которое должно быть печальным, так как все расстаются, разъезжаются в разные стороны. После же беседы с учениками оказалось, что четвертое действие нео­быкновенно активное, бодрое, подъемное, все стремятся к деятельнос­ти. Даже Епиходов оказался годным к употреблению. Весь переродил­ся, неузнаваем, энергия из него брызжет. Даже Гаев и Раневская чувст­вуют прилив бодрости и понимают, что им надо делать. Яша чуть ли не танцует. Лопахин видит всю картину своих красивых дач. Петя попра­вился, отъелся на десять кило, он рвется в работу и т.д.

Перспектива есть у всех. Если бы их перспектива была: гибель всех надежд, всех радостей, ужас перед ночевкой иа мостовой, голодов­ка, иужда побираться по знакомым, Шарлотта ответила бы, что ее бе­рет страх или ужас, а Варя сказала бы, что она торопится к Рагулиным, чтобы приняться за дело и в деле утопить свое горе. Конечно, здесь бы­ла хозяйкой, будет — экономкой. И Шарлотту, и Варю ждет жизнь без радостей, полная трудностей, может быть, унижений, ио — не безна­дежность.

Четвертый акт насыщен сильными переживаниями.

Одни оплакивают «старую жизнь», да как! Рыдают. Другие рвутся в «новую жизнь» — «Здравствуй, новая жизнь!» Яша выбрал «парижскую жизнь», какую знают только он и Ранев­ская.

Сквозное действие: прощай, старая жизнь, здравствуй, новая. На­до соблюсти, чтобы уныние и бодрость чередовались. Параллельно идут два ритма: бодрый, активный — и пониженный, сдерживающий актив­ность. Никак нельзя делать общей суматохи отъезда.

У каждого лица свой доминирующий ритм.

Самые активные в этом акте — Лопахин и Яша. У них большая стремительность. Лопахин — организатор подъема в недрах жизни ста­рых хозяев. Яша менее явно, но всячески ему помогает. Они торопятся.

У Раневской и Гаева какой-то ретардент, что-то их задерживает, хотя они сами не знают что. Дуняша медлит.

Варя не подходит ни под ту, ни под другую категорию. Она потеря­ла свои устои, свой порядок, делает все машинально, по привычке, хо­дит как рыба без воды, все плачет.

Петя и Аня сглаживают эти два противоречивых направления, то есть торопятся деликатно, торопливость умеряют.

Сцена Лопахина и Трофимова

В их диалоге много мыслей Антона Павловича, любимых и дель­ных. Диалог интересный.

Лопахин нежно выгоняет старых хозяев. Они должны пройти тихо, скромно, но с достоинством по сцене после прощания с музыкантами.

Трофимов старательно ищет свои калоши.

Обоим хочется сократить проводы и скорее уехать.

Оба мыслями далеко отсюда. Один — в своих делах в Харькове, другой — в Москве, в университете, радуется предстоящим лекциям, профессорам — живому центру, где бьется родник живой воды. Будь они одни в доме, они ушли бы на станцию пешком и дорбгой бы философст­вовали. А тут проводы старых хозяев, ожидание, слезы, истерики. Надо выждать (это действие), быть тактичным (другое действие). Все время надо быть начеку. Обоим эта проволочка досадна. И хотя оба настроены очень бодро, разговор их не захватывает. Обмениваются фактами (дей­ствие), немного задирают друг друга (действие), балансируют на грани раздражения. Но Петя устал искать калоши. Как правило, мужчины во­обще не умеют искать вещи и еще хуже умеют укладываться в дорогу. Это-то их и раздражает. Трофимову хочется передохнуть, но удержался.

Чтобы успокоиться, читает нравоучение Лопахину (действие с подкладкой идеологии). Как будто хочет ему сказать: не туда направля­ешь свою работоспособность, не туда смотришь, не то дело делаешь —

размахиваешь руками. Дачи строить — это тоже размахивать руками. Чтобы смягчить осуждение Лопахина (действие), в первый раз выража­ет ему симпатию. Так как в первый раз, то немного преувеличенно (дей­ствие). Лопахин не ожидал такого придыхания от Пети и выражает ему свою благодарность растроганно, по-мужицки, с объятиями (действие). До этого не знал, что тонкие пальцы означают тонкую душу (действие).

Оба стремятся к новой жизни, но понимают ее очень разно. Петя ушел далеко вперед. То, к чему стремится Лопахин, кажется ему совсем ненужным. Но он не стал переубеждать Лопахина. Лопахин упрям, тра­тить на него время не стоит. Кроме того, у Лопахина есть плюсы: он до­брый и у него много денег. Самому Пете деньги не нужны, но для дела могут пригодиться. Вот и вся сцена.

Кто-то бежит по коридору, разговор прекращается.

Лопахин вспоминает последнюю новость: Гаев принял место в бан­ке за 6000 рублей в год, но Гаев ленив и не усидит на этом месте, — го­ворит он Пете вполголоса, чтобы входящие ие услыхали.

Вбегает Аня. Она запыхалась и немного расстроена. Каждый удар топора по вишневому саду отзывается на маме физической болью.

Упрек Ани устыдил и Петю, и Лопахина. Петя упрекает, Лопахин ужален, убегает. Петя уходит.

Сцена суматохи из-за Фирса должна быть очень легкой.

Сцена Дуняши и Яши

Яша стремится к веселой жизни Парижа, его берет Раневская. Он едет и счастлив. Но как бы что-нибудь не помешало. Боится Дуняши. Она может не сдержаться и выдать в последнюю минуту их роман, пус­кай даже невинный, но все же роман. А Дуняша, наоборот, надеется, что прощание с Яшей даст ей право что-то от него потребовать.

Яша избегает Дуняшу. Дуняша его ищет. Вот поймала его, он один. Яша: только бы никто ие узнал об их близости; только бы не услыхали, только бы ие застали. Кузнецов очень хорошо выразил это какой-то гри­масой и маханием рук. Остальное дано автором. Сцена вертится около шампанского, это канва, а актер пускай фантазирует иа тему.

Однако угощать Дуняшу шампанским, чокаться с ней и пить за ее здоровье залпом целый бокал; гладить по голове и даже целовать по-отечески в голову, давая ей надежду, что их отношения продлятся в письмах; пить шампанское, сидя в кресле, и пьянеть — по-моему, это грубо, не по Чехову. Ои хоть и вылакал всю бутылку, но понемногу.

У Дуняши слезы, мольбы, объятия — все наготове. Яша это чует и от страха перед ее шумными и бурными излияниями смягчает свои дей­ствия по отношению к ней.

Дуняша хнычет. Может быть, это хныканье — досада, что Яша не­приступен, уезжает, а у нее никакого утешения, кроме глупого и даже противного Епиходова. Эти мысли должны обострять сцену. Ритм по­вышенный. Каждая минута дорога. Они в проходной комнате, рядом комната Варвары Михайловны, в любой момент может кто-то пройти. А чего-то даже неопределенного Дуняша хочет добиться. Хнычет скачка­ми, то громко, то тихо. Яша всячески заглушает хныканье, может даже громко хохотать, он навеселе.



Чужие... Неприкаянные... Лишние...

Как ни называй сцену, суть одна: все вошедшие — Гаев, Раневская, Аня и Шарлотта — отлично понимают, что им тут больше делать нече­го, надо уезжать. Но уезжать — значит отдаться неизвестности, а это всегда страшно.

Одна Аня по рассказам Пети верит, что эта неизвестность — новая жизнь — прекрасна. И Аня рвется к ней.

Лопахин озабочен проводами. Хочет, чтобы все было честь честью. Он не понимает, что именно эти его заботы страшно обидны бывшим хозяевам. Какой-то хам тут царит. В собственном доме они не хозяева, а подчиненные. Отсюда энергичный протест Гаева и Раневской.

Выход Шарлотты как будто незначительный. Две фразы, фокус­ный номер. Но если не будет серьезного подтекста, который исходит из сути образа, если ие будет чувства одиночества, болезненного чувства, которое она скрывает шутовством и смехом сквозь слезы, — образ ее, очень яркий и глубокий, не будет выявлен. Вся трогательность образа пропадет, если Зверева будет прибегать к раздражению и злобе. Надо искать другие приспособления. Например, поискать растерянность. Она не знает, где будет ночевать. Упрек — во взгляде, в тоне, радостно благодарна Лопахину: от него она меньше всего ждала участия. На уп­рек Гаева - «Все нас бросают... мы стали вдруг не нужны» — отвечает бравурным фокусом. Паясничает. Когда кончила фокус, смахнула ру­кой слезу со щеки. И фокус-то делала, чтобы не расплакаться. Хорошо, что Зверева начинает фокус нежно, с большой любовью к ребенку. Это по ее сквозному действию. Ребенок бы скрасил ее одиночество. Но ре­бенок — капризен, потом он неугомонный, и она срывает на нем свое прежде скрытое раздражение. Это создает характерность роли.

Гаеву адресована ее последняя реплика: они все равно не могли бы ее содержать, да и Ане она больше не нужна.

В дверь вваливается потный, с одышкой, Пищик. Лопахин выдал ему: «Чудо природы». Шарлотта должна прислушаться к себе. Равно­душно отнестись к Пищику не может. Пищик не беден, у него широкий круг знакомств, да и приударял он за ней.

Сцену Пищика Зиновьев нашел хорошо. Но то же самое надо най­ти в старике — с подагрой, с больным сердцем, со склонностью к удару. Очень трудно прививать старость к молодым. Они не могут верить в на­ши старческие немощи. Константин Сергеевич рекомендовал находить старость в большой усталости. Пройти сорок верст и проверить, что ты можешь после этого сделать.

Сватовство Вари

Разговор Раневской с Лопахиным идет на расстоянии. Расстоя­ние передает их натянутые отношения. Раневская даже после его со­гласия поговорить с Варей не очень верит в то, что он доведет дело до конца, и слова — «Я ее сейчас позову» — говорит с интонацией: не под­ведите меня.

Все остальные приготовления Раневской ведут к тому, чтобы Варе и Лопахину не помешали объясниться. Она всех выпроваживает, а пе­ред этим велит Яше запереть дверь в переднюю: «Ферме ла порт». У Че­хова этого нет. Это ввели Константин Сергеевич и Ольга Леонардовна. Книппер всегда говорила эту фразу. Затем она осторожно и настоятель­но вызывает Варю, а когда убедилась, что Варя идет, потихоньку удаля­ется, приказав Яше выйти: «Яша алле». Сама же Раневская, вероятно, все время стоит за закрытой дверью в коридор и выходит после того, как замолкли голоса Лопахина и Вари.

Варю из своей комнаты Аия выпихивает с уговорами, лаской и смехом. Затем тщательно закрывает дверь. Лопахин остается в комнате с Варей вдвоем, как на необитаемом острове.

Тут есть еще целая сцена Яши, который, по-моему, и подговорил Епиходова вызвать Лопахина и не дал ему сделать предложения. У Яши одиа цель и одна забота: не опоздать иа поезд. После того как Яша запер дверь в переднюю, ои, проходя мимо Лопахина, показывает ему иа свои часы. Лопахин проверяет по ним свои и говорит: «Да».

Яша отходит и ждет приказа Раневской на выход.

Обряд прощания

Все, что я наметила для трех последних сцен акта, взято из анали­за роли каждого ученика. Ничего от себя ие прибавила, кроме сцены си­дения всей семьи на диване перед окончательным отъездом. Старинный обряд перед отъездом — молчаливое и сосредоточенное сидение отъез­жающих и провожающих, затем поцелуи и прощальные слова.

Эта сцена кончается словами Гаева: «Дуплетом желтого в середи­ну» (уныло). Эти слова и двойной стук биллиардных шаров, который слышится в гаевском «Мол-чу», ставят точку в этой сцене.

Пять минут до отъезда

Пять минут до отъезда, а то пропустят поезд. Вся ватага отъезжаю­щих и провожающих врывается на сцену, в дверях наскочили друг на друга, все друг друга торопят. Лопахин тоже торопит, он больше всех за­интересован в отъезде. Ему надо в Харьков. Дела. Но торопит он кос­венно, конфузливо, уж очень он провинился перед Раневской, не сделав предложения Варе. Он сам чувствует, что провинился. Вот где руки у него особенно беспомощно болтаются. Эта сцена должна идти без кри­ка, без шума, но в бешеном внутреннем ритме. Каждый особенно внима­телен к своему личному действию, старается его сделать как можно ско­рее и этим заставляет остальных торопиться.

У Раневской и Гаева желание, чтобы все поскорее ушли, чтобы им остаться без свидетелей последними, обнять друг друга и дать волю то­му, что их душит, что они усиленно сдерживали, не показывали и что они могут открыть только друг другу, а не посторонним.

Если ученики меня спросят, что это? Я скажу: «Не знаю».

У Раневской может быть свое, у Гаева свое. Их прощание и есть проявление своего. У Гаева — только в двух словах: «Сестра моя, сестра моя...» У Раневской - «О мой милый, мой нежный, прекрасный сад!.. Моя жизнь, моя молодость, счастье мое, прощай!.. Прощай!..»

В сцене прощания Гаева с сестрой ясно выражена любовь брата и сестры. Это чувство надо пронести через всю пьесу. В этих отношениях брата и сестры есть большой аромат, свойственный самому Антону Пав­ловичу Чехову. Он бесконечно нежно относился к единственной своей сестре Марии Павловне, а она по сие время преклоняется перед памя­тью брата, она хранительница его музея в Ялте.

Последнюю страницу пьесы ие могу читать без слез. Указала Мар­тьянову на диапазон роли: от почти буффонады до глубокой драмы. В роли соединяется крайнее добродушие и большое изящество аристо­крата. Барин до конца ногтей, эстет, брезглив и физически и морально. Есть странности: страсть к биллиарду, любовь к сладкому, снисходи­тельность в отношении к прислуге.

Жизнь идет вперед, а человек остался в старой жизни, одинокий, никому не нужный.

Призыв новой, молодой жизни заставляет их очнуться. Больше медлить нельзя. Кто хочет жить, должен идти за новой жизнью и ото­рваться от старой. Гаев и Раневская большим волевым усилием сдержи­вают свои слезы, застывают в молчании. Еще один призыв молодой жизни — Раневская твердо отвечает: «Идем» — и протягивает руку по­мощи брату. Не знаю, как хочет реагировать Мартьянов иа переход в но­вую жизнь, что ему там мерещится. Не хочу его насиловать и жду, что­бы он решил, хотя большинство исполнителей торопилось на первомай­ский концерт, и мы так ни о чем и не договорились.

Выход Трофимова с плохо завязанными книгами, которые сып­лются, когда он подходит к дивану; Аня, подбирающая книги; Лопахин, вызывающий всех из пустых комнат, и отвечающая издалека Шарлотта;

Аня, отворяющая настежь дверь на балкон, и прощание со старой жизнью.

Аня с Петей вылетают, как птицы из клетки.

Ляля Мирскова пусть читает летом все три акта и строит по ним свой образ простой деревенской, здоровой девушки с твердым желани­ем ие быть кисейной барышней, которую можно увлечь замужеством и семейной жизнью. Ее роль кончается в третьем акте, в четвертом она на­шла «путевку в жизнь» и легко, весело идет по ней.

(Пете — Гохману.) Ои говорит хорошо, продуманно, логично, по линии роли, охватывая ее целиком, с хорошей перспективой. Но гово­рит с такой дряблой мускулатурой рта, что плохо запоминается, не по­падает мне в жизненные ощущения. А я запоминаю не памятью, а лини­ей жизни. К Аие с огромным уважением. Она иа высоте и в практичес­кой жизни его переплюнула. Аня бодрит всех и его. Молодец!

Истовый поклон Вари до земли Раневской и Гаеву.

Загадочные слова Лопахина: «До весны!»

Одна на весь дом

Когда ассистент читала последнюю сцену акта, студийцы болтали, а Лилина чуть не заплакала. «Может быть, тут все дело в годах, а им ко­нец жизни непонятен?»

«А Носова даже Носовым не могу назвать, так он вжился в Фирса, так хорошо нашел его органическую старость. Все небось с меня берет, злодей», — язвила Лилина, иронизируя над собой, последним хранителем святынь Станиславского и Художественного театра, последней живой ниточкой, стягивающей трещину, что расколола прошлое и настоящее.

Она ие собиралась сдаваться. «Пусть он присмотрится ко мне хо­рошенько, — записывала она в дневнике репетиций «Вишневого сада». — Я сижу сгорбленная, в тулупе и в валенках и от глухоты прошу повто­рить сказанное, но все же я выпрямляюсь, я краснею, я сбрасываю — и быстро — тулуп, я дразню, я задираю актеров, я общаюсь шепотом с Зи­ной, ие упуская из поля зрения учеников, даю директивы ассистентам. Фирс может и должен быть больше своей старости, особенно сегодня: на балу он один на весь дом. Запомните.

То, что «Вишневый сад» будет продан, до него не доходит, хотя его ожидания, что с приездом барыни все пойдет по-старому, не сбылись. Это его угнетает. Его старания тщетны, он слабеет, ему нездоровится, один он с трудом справляется — «один на весь дом», помощников нет. Но он старается устроить вечеринку так, чтобы все было, как прежде...»

Лилина была, как и ее Фирс, «больше своей старости».

Кажется, все круги замкнулись. И в сценической истории «Вишне­вого сада» Станиславского, Немировича-Данченко, Ольги Леонардов­ны Книппер-Чеховой и Лилиной, принявших пьесу из рук автора, и всех их партнеров, помощников и учеников можно поставить точку.



* * * * *

В эвакуацию вместе с Художественным театром Лилина не уехала. Продолжала репетировать свой «Вишневый сад» с теми, кто оставался в замаскированной, затемненной Москве. «Я работаю с учениками сту­дии исключительно для того, чтобы поддержать их дух и не дать вывихи нуться с надлежащего пути», — писала она Ф.Н.Михальскому, админи­стратору Художественного театра, в Саратов, куда эвакуировалась труппа (V. 13:292). «Ах, как мне нужно, как необходимо заниматься с ва­ми, сколько творческих мыслей волнует меня», — говорила Мария Пет­ровна студийцам, с которыми проработала над одним спектаклем пять с лишним лет (V.13:153).

«Дорогуша-Книпперуша, давайте бодро жить, раз судьба нас балу­ет и жизнь дарует. Главное, не ворчать, а терпеть». Это — 5 июля 1942 года (V. 13:296). 4 июля она отметила свое семидесятишестилетие.

22 августа 1942 года, в день памяти Тургенева и торгов чеховского «Вишневого сада», приуроченного к этому дню, — поистине дольше полувека длится день, — она съездила на Новодевичье кладбище и на все дорогие могилы возложила цветы - «от Константина Сергеевича». «Такая в этот день была тишина на кладбище, что, казалось, и война за­мерла из уважения к Константину Сергеевичу. Никому не хотелось ухо­дить и многие оставались до тех пор, пока не раздался сторожевой зво­нок; тогда все медленно, как-то нехотя поплелись домой» (V. 13:298). Лилина чувствовала, что скоро, очень скоро и она переселится сюда.

Ей оставался последний, страшный год, за который она потеряла ногу, а потом в Кремлевке ей ампутировали и руку.

25 августа 1943 года она скончалась. Ее похоронили в «Вишневом саду», как называется уголок Художественного театра в Иоводевичьем, за монастырской стеной, там, где ей, человеку с маленькой буквы, как она думала о себе, было радостнее и уютнее рядом с дорогими ей людь­ми с большой буквы из «старой» жизни, не переродившимися в «новой», чем в «новой» — без них.

Еще одна жизнь, подарившая себя «Вишневому саду» Чехова, свершив печальный круг, угасла.

Вернувшись к «Вишневому саду» на закате дней, Лилина еще раз прошла земной путь Чехова, отданный его последней пьесе, всем ее жизням — от Ани до Фирса, и в ее рукописи проступили черты романа-эпопеи на сюжет «Вишневого сада», написанного Чеховым в форме драмы. Еще раз, иа закате жизни, она отважилась влезть в старые чехов­ские одежды, давно сброшенные обществом, и завершила последний труд мужа - «моего руководителя через всю мою жизнь», говорила она внучке, — труд, им не завершенный.



Прожита земная жизнь, перевернута последняя страница затрапез­ных коленкоровых тетрадок и таких же затрапезных блок-книжек со звездой и серпом и молотом на серых картонных обложках, вынутых из архивной свалки. И вдруг из «Дневника учителя» выпорхнула страничка со стихами, как из пастериаковского «Доктора Живаго».

Не. будем слишком строги к прощальным строфам актрисы. Их коснулась ее душа.

Вся обслезилась росою скамья, 1де вы дремали и хмурилась я...

Крупные капли дробятся с дерев, Солнце печалит осенний напев...

Уж не скользит по изгибам ладья. Холодом, сыростью дышит вода...

Темны дубы и голы тополя.

К зимнему сну подкатила земля...

Страшной змеей леденеет река. Тихи пески, камыши, берега...

Снег запушил, забелил зеленя. Жутко чернея, застыли поля...

Нет, не играет природа лучом Солнца осеннего - жаркого днем...

Нет, не согреет природу струя Яркого солнца счастливого дня...

Нет, не согреет нас больше лучом Солнца осеннего - жаркого днем...
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   29

  • Финал третьего акта
  • ЧЕТВЕРТЫЙ АКТ
  • Сцена Лопахина и Трофимова
  • Чужие... Неприкаянные... Лишние...
  • Не. будем