Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Иван ТОЛСТОЙ ВИКТОР НЕКРАСОВ НА РАДИО СВОБОДА




страница6/10
Дата06.07.2018
Размер1.83 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Иван ТОЛСТОЙ

ВИКТОР НЕКРАСОВ НА РАДИО СВОБОДА


16.10.2007 svobodanews.ru/content/Article/416786.html

Виктор Платонович Некрасов попал на Свободу, когда третья волна эмиграции только начиналась. Он проработал на нашем радио 13 лет – брал и давал интервью, откликался на крупные культурные события в Советском Союзе (в основном, литературные и кинематографические) и на недолговечную мелочевку, выступал в защиту гонимых на родине, прощался с уходящими и разлученными друзьями, но, главным образом, читал свои книги – старые и новые. На коротких и глушимых  в те годы радиоволнах состоялись все книжные пре­мьеры Некрасова – «Записки зеваки», «Саперлипопет», «Пиши, не забывай», «Маленькая печальная повесть» и другие. Голос писателя – спокойный, умудренный, сдержанный – всех очаровывает артистизмом (Некрасов в молодости был актером) и достоинством. Андрей Синявский отлично сказал о нем: 

«Странно, что среди наших писателей, от рождения проклятых, удрученных этой выворотной, отвратной церковностью, прохаживался между тем светский человек. Солдат, мушкетер, гуляка, Некрасов. Божья милость, пушкинское дыхание слышались в этом вольном зеваке и веселом богохульнике. Член Союза писателей, недавний член КПСС, исключенный, вычеркнутый из Большой энциклопедии, он носил с собой и в себе этот вдох свободы. Человеческое в нем удивительно соединялось с писательским, и он был человеком par excellence!»

Виктор Платонович скончался в Париже 3 сентября 1987, когда только начиналась перестройка. Он и оказался в числе тех первых, кого стали пере­пе­ча­тывать в СССР.

Дружеский шарж Сергея Довлатова




А. Сахаров, В. Некрасов, В. Войнович, Е. Боннер, 1974 год. Фото Льва Копелева


Александр Галич, Виктор Некрасов

и его внук Вадик Кондырев. Париж, 1976 год

Виктор НЕКРАСОВ

СПАСИБО ПАРТИИ И ПРАВИТЕЛЬСТВУ!

6 июня 1986 г. Континент №117, 2003 magazines.russ.ru/continent/2003/117/nekr27.html


В архиве Виктора Некрасова сохранилось несколько текстов его выступлений по радио и на разного рода встречах и конференциях, со стенограммами которых редакцию любезно познакомили наследники писателя, разрешив отобрать и опубликовать то, что мы сочтем нужным, если такая публикация почему-либо покажется нам целесообразной. И мы решили, что будет очень хорошим и полезным дополнением к портрету Виктора Некрасова, предложенному Марией Ремизовой, критиком совсем другого уже времени, чем то, к какому принадлежал писатель, если мы дадим читателю возможность услышать еще и самого Некрасов – познакомиться с тем, как он сам смотрел из эмиграции и на свое прошлое, и на советскую литературу, и на прошлое страны, из которой ему пришлось уехать. Мы отобрали для этого выступление по радио “Свобода” в 1982 году, вставив в него несколько дополняющих ту же тему фрагментов из более ранней его беседы со студентами в Гонолулу (они выделены курсивом).

 


Что может сказать изгнанный из своей страны писатель о своей писательской судьбе и о судьбе литературы, из которой его вычеркнули? Ничего хорошего, скажут мне в ответ.

Что и говорить, хорошего мало. Хотя русская литература к этому привыкла. Ей всегда было трудно. Еще со времен Пушкина. А с достопамятного 1917-го года еще труднее – этот год искусственно разделил ее на две части. И обеим частям стало несладко. По разным причинам. Одна, оказавшись на Западе и обретя свободу, лишилась своих читателей, другая, оставшись дома и имея читателей, лишилась свободы. Но обе, как ни странно, продолжали существовать, даже развиваться. Но опять-таки по-разному.

В силу сложившихся обстоятельств я хорошо знаю и ту, и другую. Был в обеих. Как и многие мои собратья по перу. И Солженицын, и Аксенов, и Войнович, Максимов, Владимов, Гладилин – все издавались когда-то у себя дома достаточно большими тиражами, а сейчас вычеркнуты из всех словарей, книги изъяты из всех библиотек, а упоминание их имен в любом контексте запрещено: не было таких и всё… Разве что промелькнет твое имя в какой-нибудь статье в юмористическом журнале о зло­ключениях и жалкой судьбе изменников и отщепенцев на гнилом Западе.

Что же мы, “изменники и отщепенцы”, оказавшись в столь противоестественной ситуации, можем о ней сказать – хорошее или плохое?

Много. И того, и другого.

Когда-то мы знали, что такое и слава, и почет. И сопутствующие им блага. Имели приличные гонорары, не сравнить со здешними. Могли, в зависимости от поведения, получить хорошую квартиру, построить дачу, приобрести – что у нас отнюдь не просто – автомобиль… А если совсем уж придешься ко двору, разрешат и за границу поехать. Только не задирайся, будь покладист, выполняй все, что от тебя требуют – воспевай, утверждай, пробивай новые пути к светлому будущему.

В первые годы революции те, кто недостаточно бодро пробивали эти пути, просто-напросто изгонялись за пределы родины, в сталинские времена – за пределы жизни. В нынешние, более либеральные дни нас, неугодных, наказывают, как и в двадцатые годы, изгнанием. Не исключены, правда, и тюрьмы, лагеря, психиатрические больницы, но это уже в крайнем случае.

Итак, какая-то часть русской литературы оказалась на Западе. Лучшая или худшая, другой вопрос, но во всяком случае значительная. И между ней и оставшейся повис железный занавес. Начиная с тридцатых годов почти непроницаемый.

Что знал о той, отторгнутой части нормальный советский человек? В частности, я, молодой, к литературе в то время отношения не имевший? Практически ничего. Знал, что где-то там живут и, как нам говорили, влачат жалкое существование знаменитые когда-то Бу­нин, Куприн, Тэффи, Мережковский, Гиппиус, Саша Черный. О Набокове и Алданове вообще слыхом не слыхивали. А о чем и как они пишут – и подавно. Они, изгнанники, были в лучшем положении, чем мы – они могли читать все, написанное и тут и там. Мы – только изданное дома. Врагов, а они были все врагами, читать не разрешалось.

Сейчас мы сами стали врагами. И не так уж мало нас. Я упомянул имена шести писателей. Но это те, которых печатали в Советском Союзе до их изгнания. А Бродский, Довлатов, Алешковский, Горбаневская, Делоне? Их прогнали, не дав даже распуститься. Расцвели уже здесь. Хотя почва оказалась не такой уж благодатной.

Короче, превратились мы в эмигрантов. Тех самых, о которых писал я когда-то в “Новом мире”. Вернувшись из Парижа (тогда меня еще выпускали за границу, было это в 1962 г.) и вспоминая судьбу Михаила Чехова, Шаляпина, Бунина, я так и писал: “Талант, оторванный от родины, гибнет. Ему нечем питаться. Тоска по дому, воспоминания о прошлом, ненависть к настоящему – это не лучшая питательная среда для художника. Гнев превращается в брюзжание, идейные споры в мелкую склоку, искусство в средство заработка. История, трудная, героическая, временами трагическая история твоего народа проходит мимо.

Это неправда, – сказал мне на это один белоэмигрант. – Мы тоже история своего народа. Нас, русских в рассеянии, не так уж мало. Во всех концах света.

Я не стал спорить. Одна из ее страниц. Причем, трагических страниц. Но трагичных для них самих, а не для всего народа”.

Так писал я почти четверть века тому назад. Писал, будучи советским писателем, которого издавали, переиздавали, даже в школах проходили. Все это позади. В школах не то что не проходят, а читатель попросту начинает забывать, что был такой писатель, и только в одной библиотеке выдают “В окопах Сталинграда” – в Лефортовской тюрьме. Бывает и такое…

И вот, волею судеб, я оказался в положении того самого Бунина, таланту которого, оторванному от родины, суждено было, как утверждал я тогда, погибнуть.

Так ли все это? Тоска по дому? Есть. Воспоминания о прошлом? Еще бы – в нашем возрасте прошлого куда больше, чем будущего. Ну а как насчет ненависти к настоящему, как с этим обстоит? Действительно ли гнев превратился в брюзжание, идейные споры в мелкую склоку, искусство в средство заработка?

Чего греха таить – есть и то, и другое, и третье. А вот насчет ненависти, тут немного посложнее.

Конечно же, изгнаннику говорить хорошее о тех, кто изгнал его, не очень-то хочется. Самый раз сказать – как не понять вам, вершителям судьбы многомиллионного народа, что избавившись от Растроповича, Любимова, Нуриева, Барышникова, Корчного, Тарковского, Солженицына, заточив Сахарова в Горький, вы обокрали свою страну, лишившись тех, кто создавал ей славу… Нет, не поняли, потому и ненавидим мы вас. И все же, когда думаешь, сидя здесь, в Париже, о покинутой тобой стране, испытываешь не одну только ненависть, чувствуешь и гордость.

Ну как не гордиться теми, кто, живя там, продолжает работать, писать, продираясь сквозь рогатки и всяческие запреты на своем пути. Как это смертельно трудно, как опасно.

Главный редактор, просто редактор, цензор, завотделом или инструктор ЦК, всякого рода худ– или редсоветы, консультанты, даже друзья, дающие разумные советы, – всё это Сциллы и Харибды, сквозь которых ты, писатель, художник, режиссер должен продраться, чтоб труд твой увидел свет. Ох, как нужна тут и хитрость, и обман, и умение балансировать, жонглировать! И всё это сопровождается унижениями, окриками, угрозами и в довершение всего, если не послушаешься, – наказанием: набор рассыплют, фильм положат на полку, тебе самому влепят выговор, а то и исключат из Союза писателей.



О том, как Сталин расправлялся с писателями, я рассказывать не буду. Назову только одну цифру – 600 человек, 600 писателей отправлены были в лагеря и большинстве своем оттуда не вернулись. Но как ни странно – в это трудно даже поверить – именно в те страшные годы жили и даже писали (хотя одно время их старательно пытались забыть) такие избравшие свой собственный путь писатели, как Михаил Булгаков, Андрей Платонов, Борис Пастернак, как в сталинские годы появившийся Александр Твардовский – к сожалению, на Западе его больше знают как редактора “Нового мира”.

И сейчас литература есть в нашей стране, несмотря на все рогатки и Уставы, настоящая литература. Та, которой мы по праву можем гордиться.

Ей нелегко, порой невыносимо тяжело. Но она есть.

И в первую очередь я хочу назвать имена тех, кого я назвал бы героями. Тех, которые не побоялись отказаться от всех предлагаемых Союзом писателей благ и позволить себе другое благо – писать правду. Дома, само собой разумеется, их никто не печатает, а чтение их произведений, изданных за границей, приравнено к криминалу. Но читают их взахлеб, беря на одну ночь, перепечатывая, фотографируя, тайно распространяя.

Вот имена этих писателей. Я с гордостью их произношу: Владимир Войнович, Лидия Чуковская, Георгий Владимов, Лев Копелев, Владимир Корнилов.

Конечно, для страны с двухсотшестидесятимиллионным населением пять писателей, пишущих правду из общего количества пять тысяч, не так уж много. Но было бы ошибкой считать, что остальные 4995 писателей только восхваляют и восторгаются… Нет, несмотря на все регламенты и указания, исходящие сверху, есть еще немало смельчаков, которые позволяют себе не лгать. И люди это талантливые. Нет, они не позволяют себе говорить всю правду (на это отважилась только та пятерка), но они позволяют себе писать только правду. В романах, повестях, пьесах, стихах таких писателей, как В. Шукшин, Г. Шпаликов, А. Вампилов, В. Белов, Ф. Абрамов, В. Астафьев, Б. Можаев, В. Шаламов, Ю. Домбровский, вы увидите жизнь такой, как она есть без прикрас, без ретуши, далеко не всегда легкую и благополучную. А это тоже подвиг.

И вот, оказывается, людей, избравших столь трудный, столь тернистый путь достаточно много. И, конечно же, радуешься, да еще как, когда, раскрыв журнал, обнаруживаешь вдруг имена Распутина, Белова, Можаева, Астафьева, Окуджавы, Искандера, Беллы Ахмадулиной или Давида Самойлова. А в театре смотришь пьесы Володина, Рощина, Вампилова, Петрушевской. В кино – фильмы Панфилова, Р. Быкова, Климова, молодого, прорвавшегося сквозь все запреты А. Германа. Как этому не радоваться, не гордиться этими людьми, имена которых французу ничего не говорят, а для нас значат так много?! Много, потому что мы хорошо знаем, какими качествами нужно обладать, чтоб быть такими. Кроме таланта нужна еще и смелость, и честность – качества, в нашей стране, лавров не приносящие…

Ну, а мы, русские писатели, живущие на Западе – во Франции, Америке, Германии, Израиле, в странах, где можешь писать все, что тебе заблагорассудится, где успех твой зависит не от товарищей из ЦК партии, а от читателей? Что о нас можно сказать? Да, нам хорошо. Мы свободны. Можем писать, думать, говорить (не шепотом, выключив телефон, а вслух) что угодно. Все это у нас есть, но чего нет, того нет. Читателя у нас нет. Того, для которого мы пишем. До него немыслимо трудно добраться. Правда, доходят сведения, что как ни стараются власти, не все нас забыли. Прорвавшиеся за Берлинскую стену, книги наши читаются нарасхват. Тайно, рискуя, передавая друг другу на ночь, их читают. Ухитряются, но слушают нас по радио, хотя передачи глушатся. И все же читателя у нас нет. Мы привыкли к миллионным тиражам (пока нас печатали), сейчас радуешься нескольким тысячам. Да, нас переводят на другие языки, читают, иногда даже хвалят в газетах, но ей богу же, проблемы и горести наши не так уж интересуют француза или немца – у него своих дел и волнений хватает. И пишем-то мы не для него, а для тех, кто так далек от нас. А утешаем себя, что для вечности, для потомства…

И второе, не менее существенное. Обретя свободу, мы потеряли кроме читателя еще нечто, что очень помогало нам в работе и привлекало читателя. Мы не имели возможности сказать всю правду (за это-то и могли посадить), но и за ту – не всю, но какую-то – нас благодарили, жали руки. Мы ломали голову, ухищрялись, хитрили, взвешивали каждое слово, и, чтоб донести эту пусть не всю, но частичную правду до читателя, многим рисковали. Сейчас мы ничем не рискуем. И мускулы наши стали вялыми, реакция притупилась – мы можем писать обо всем, ничего не боясь. Оказывается, смелость, способность преодолевать страх перед возможным наказанием, умение быть выше всего этого и ощущение, что и твое слово сказано не впустую, а может как-то и кому-то помочь или открыть глаза, – оказывается, это нужно не только читателю, но и самому писателю. Потеряв ощущение риска, мы как бы размагнитились. Это чувствуется в каждом написанном нами слове. Это большая потеря.

Так что, как видим, нельзя бесконечно жаловаться на советскую систему, она как-то воспитывает, чему-то учит. Приучает к смелости, а не только, как многие считают, к трусости.

Итак, подведем некий итог. Ответил ли я на вопрос, который сам себе поставил, – что могу сказать о положении, в котором мы оказались? По-моему, ответил, но всё же уточню. Эмиграция – дело нелегкое: оторван от своих, своего, привычного, где-то любимого, тоскуешь, вспоминаешь, грустишь – но для советского эмигранта это еще и открывшийся перед ним целый мир. Да, был ты когда-то известным, широко читающимся и на многих языках (куда больше, чем сейчас – на тридцати, что ли…) писателем, но связан был по рукам и ногам. Сейчас ты волен ехать куда хочешь и встречаться с кем заблагорассудится. И не надо для этого никаких характеристик, что ты, мол, хороший, тебе можно доверять, и не напутствуют тебя наставлениями и указаниями, как и где себя держать, и не надо тебе отчитываться, вернувшись из Парижа или Нью-Йорка, с кем встречался, перед кем выступал. Я свободен, весь мир у моих ног, были бы деньги. Ну и что там ни говори – для вечности, для потомства, для далекого ли читателя – и пиши! Что-то утерял, но кое-что и приобрел: пишешь, о чем хочешь. Может быть, даже для самого себя. А потом выясняется вдруг, что и другим это интересно.

Ну и, наконец, еще одно. Я живу в Париже. Городе моего детства, городе, где родились первые мои слова – и не русские, а французские. Потом, в годы Первой мировой войны, мы вернулись в Россию и я забыл свой первый язык. С трудом возвращаюсь теперь к нему.

И гуляя сейчас по тому самому парку Монсури, где лепил когда-то песочные бабки, кормил уточек – Le ga-ga, как я их тогда называл, и наслаждался гиньолем, я не могу не благодарить тех, кто вернул меня в парк моего детства. Спасибо партии и правительству (как принято у нас говорить по поводу всего – хорошего и дурного), – вы подарили мне Париж. А он, как известно, стоит обедни – и советского паспорта, добавлю, которого, слава Богу, меня лишили. Показывая теперь на границе свой французский паспорт, я, перефразируя Маяковского, могу сказать: читайте, завидуйте, я гражданин Французской республики. И за это тоже благодарю партию и правительство! Изгоняя нас, они так надеялись, что мы захиреем, выдохнемся. А вышло, что Растропович и Барышников с Нуриевым собирают полные залы, Тарковский получает премии на международных фестивалях, а мы в меру своих сил, как говорили в старину, скрипим перьями. С той только разницей, что пишу я карандашом.



Александр ПАРНИС

ВИКТОР НЕКРАСОВ ДО И ПОСЛЕ

День №156, пятница, 3 сентября 2004 day.kiev.ua/110861




3 сентября 1987 года, семнадцать лет назад, в изгнании в Париже умер знаменитый русский писатель и правозащитник Виктор Платонович Некрасов. Он был похоронен на русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Некрасов родился в Киеве в 1911 году, но его детство прошло в Лозанне и в Париже, где в госпитале работала его матушка Зинаида Николаевна, урожденная Мотовилова. В 1915 году Некрасовы вернулись в Киев. Почти через шестьдесят лет он снова попал в Париж, где провел последние тринадцать лет своей жизни. Прошло тридцать лет с тех пор, как писатель под давлением властей был вынужден навсегда покинуть свой родной город.

В советские времена В. П. Некрасова, участника Сталинградской битвы и лауреата Сталинской премии, широко печатали, его имя было известно во всем мире, его книги были переведены на многие языки. По точному замечанию вдумчивой критики, из его знаменитой книги «В окопах Сталинграда» (она впервые была напечатана в 1946 году и издавалась более 130 (!) раз общим тиражом в несколько миллионов экземпляров, была переведена чуть ли не на сорок языков мира) вышла, как из «Шинели» Гоголя, вся наша честная военная проза.

Известный русский поэт и диссидент Владимир Корнилов, узнав о смерти писателя, посвятил ему стихотворение «Памяти В.Некрасова». Ему иногда удавалось в передачах Радио «Свобода» сквозь глушилки поймать красивый актерский, с южными модуляциями голос старшего друга:



Голос твой, в заглушку встроясь,

Лезет из тартарары… 

Вика, Вика, честь и совесть 

Послелагерной поры.

В начале 1963 года с легкой руки всемогущего Никиты Хрущева Некрасова начали травить за «преклонение перед Западом», якобы высказанное им в путевых очерках «По обе стороны океана», опубликованных в конце 1962 года в «Новом мире». В газете «Известия» был напечатан анонимный памфлет о нем под оскорбительным названием «Турист с тросточкой». Впоследствии стал известен автор этого памфлета – журналист-международник Мэлор Стуруа.

Тогда же Некрасов становится активным участником правозащитного движения. Разумеется, его перестали печатать, изъяли книги из библиотек, завели несколько персональных дел, прорабатывали в райкомах и обкомах и, наконец, исключили из Союза писателей и Союза кинематографистов, а также из партии. Фильм «Солдаты» (режиссер А.Иванов), снятый по повести «В окопах Сталинграда», был запрещен, но его изредка показывали в праздничные и юбилейные дни – 9 мая и 22 июня – по телевизору, сняв с титров фамилию автора сценария. Травля Некрасова продолжалась более десяти лет.

Последней репрессивной акцией, так сказать, последней каплей стал обыск, произведенный у него на квартире 17 января 1974 года. Унизительный для любого человека, а тем более для писателя, он проходил почти двое суток – 42 часа. Не выдержав всех издевательств и преследований властей, Некрасов вместе с женой 12 сентября этого же года был вынужден навсегда покинуть Киев.

Впоследствии в эмиграции в 1981 г., переиздавая свою знаменитую книгу о Сталинграде, он в послесловии к ней писал:«Тридцать лет в партии – самой жестокой, самой трусливой, сильной, беспринципной и растленной в мире. Поверил в нее, вступил и к концу пребывания в ней – возненавидел. Три года в армии, в самые тяжелые для нее дни. Полюбил ее и победами ее горжусь. Полюбил вечно чем-то недовольного рядового бойца – солдатом он стал называться позже. Нет, не того, что на плакатах или в Берлине, в Тиргартене, спокойного, уверенного, в каске – их никто никогда не носил, – а другого, в пилотке до ушей, в обязательно разматывающихся обмотках, ворчливого, матюкающего старшину больше, чем немца, пропахавшего пол-Европы и вскарабкавшегося на Рейхстаг».

Трудно, очень трудно начинать новую жизнь на седьмом десятке. В эмиграции он много работал, выпустил шесть книг, много путешествовал, объездил чуть ли не полмира, сотрудничал в русскоязычных журналах и газетах, был заместителем главного редактора журнала «Континент», постоянно выступал на Радио «Свобода». Но это был уже «другой», новый Некрасов, т.е. действительно не тот Некрасов, если вспомнить наивное определение Хрущева – «не тот Некрасов».

Он создал особый жанр путевых очерков, вернее, он обновил этот традиционный жанр, к которому не раз обращался еще до эмиграции. Ранее он писал в цензурных условиях, при которых многие темы и сюжеты были табуированы и о них можно было говорить лишь намеками или полунамеками. Некрасов хорошо владел эзоповским языком, он умел ловко и хитро обходить цензурные запреты, но вдумчивый и проницательный читатель понимал, о чем и о ком идет речь между строк. Впоследствии в передачах на Радио «Свобода» писатель раскрыл эти ходы и шифры, он называл их приемами эквилибристики. В эмиграции Некрасов превратил этот жанр путевых заметок в своеобразный лирический дневник, в котором можно вести разговор обо всем сразу, без всяких запретов…

Его путевые очерки – это не только знакомство и освоение нового географического пространства, не только размышления о новых странах, о городах и музеях, культуре и быте этих стран, а прежде всего это рассказ о себе, о времени, о своих единомышленниках, о событиях на родине, которые болью отзывались в его сердце, о старых и новых друзьях – а дружбу он ценил превыше всего. В этих очерках он постоянно возвращался к воспоминаниям и к тяжелой судьбе своих друзей, к судьбе правозащитников, которые остались на родине и преследовались властями или находились в лагерях.




Фото Виктора Колинько
В своей последней книге «Маленькая печальная повесть» он писал: «Выяснилось, что самое важное в жизни – это друзья. Особенно, когда их лишаешься. Для кого-нибудь деньги, карьера, слава, для меня – друзья… Те, тех лет, сложных, тяжелых и возвышенных. Те, с кем столько прожито, пережито… И их, друзей, все меньше и меньше, и о каждом из них, ушедшем и оставшемся, вспоминаешь с такой теплотой, с такой любовью. И так мне их не хватает».

Однако у Некрасова была еще одна важная, если не главная, ценность, без которой он не мыслил своей жизни и о которой он писал в очерке «Из дальних странствий возвратясь…», – это чувство свободы и, прежде всего, свободы мысли и свободы передвижения:



«Свобода выбрать то место, где ты хочешь жить… Свобода возвращения.

Всю жизнь я мечтал жить в Париже. Почему? А черт его знает, почему. Нравится мне этот город. Хочу в нем жить! (Ей-Богу ж, советская власть сделала мне неоценимый подарок, предоставив мне эту возможность). И я в нем живу. И мне нравится. Прижился.

Больше того, он стал своим городом. Я возвращаюсь в него, как домой».

Рассказывая о Париже и мечтая написать когда-нибудь бедекер по «своему» Парижу, Некрасов снова и снова возвращался к Киеву. Он пытался забыть свой «родной город», в котором родился, но не смог, он хотел его разлюбить, но не смог. Несмотря на горькие и даже трагические обстоятельства отъезда из Киева, заставившие писателя в корне поменять свою жизнь, Некрасов продолжал любить Киев, а в своих произведениях постоянно возвращался к нему.

Из всех книг Некрасова, написанных в эмиграции, едва ли не лучшая – это «Записки зеваки», законченная и изданная сразу же по приезде во Францию – в 1975 году, но начата она была еще на родине. Эта книга посвящена Киеву и прощанию с ним, она является своеобразным путеводителем по «некрасовскому» родному городу. Первоначально она называлась «Городские прогулки», и Некрасов планировал ее напечатать в «Новом мире», но корректуру рассыпали из-за отъезда писателя. В названии «Записки зеваки» и в ее идее просматривается непосредственная связь с его любимым писателем Михаилом Булгаковым, тоже певцом Киева и автором книг «Записки юного врача», «Записки на манжетах» и «Белая гвардия». Однако киевский читатель не знает этой книги Некрасова.

В «Записках зеваки» есть любопытный вставной рассказ о визите Некрасова в 60-х годах в Москве к знаменитому архитектору, бывшему конструктивисту Константину Мельникову. Всеми забытый, он жил в одном из арбатских переулков в доме-башне, которую сам построил. По своей первой профессии Некрасов был архитектором и в молодости очень увлекался конструктивизмом, поэтому встреча с Мельниковым, кумиром его молодости, была для него очень важна и он от нее многого ожидал. Но Мельников ничего не знал о Некрасове и принял его за надоедливого журналиста, ищущего сенсаций. Разговор не получился, и встреча фактически не состоялась. Некрасов ушел очень огорченным и неузнанным. Таким неузнанным он остается и для киевского читателя.

Осенью прошлого года я побывал в Киеве и посетил Пассаж (Крещатик, 15), где до отъезда в эмиграцию Некрасов жил двадцать пять лет. Замечу к слову, в одной из своих книг он посвятил Пассажу несколько страниц. Возле парадного, где была его квартира, на стене – мемориальная доска работы скульптора В. Селибера, друга писателя. Неподалеку располагалась книжная раскладка, а рядом дверь, ведущая в детскую библиотеку. Я задал наивный вопрос продавцу:

– Есть ли у Вас в продаже книги Некрасова?

– Нет.


– А спрашивают ли у Вас, кому посвящена эта доска?

– Нет, ни разу не спрашивали. Только один раз проходили две дамы, и одна из них сказала: «Да это не тот Некрасов».

Здесь, как говорится, комментарии излишни...

Действительно, нет пророка в своем отечестве. Прошло тридцать лет после его отъезда из Киева, однако его успели прочно забыть, последние книги писателя вышли еще при советской власти. Ни одна из шести его книг, написанных в эмиграции, так и не была издана в Киеве. Еще в 1991 г., в связи с 80-ле­ти­ем со дня рождения Некрасова, в Союзе писателей Украины была создана комиссия по его наследию и было принято решение об издании трехтомника писателя. Но наступили новые времена, и появились новые герои. Прошло еще де­сять лет, и в связи с очередным юбилеем Некрасова в 2001 году – 90-летием со дня рождения писателя – правительство вернулось к этому вопросу. Принято было новое решение: к трехтомнику добавить еще один том – книгу воспоминаний о писателе. Прошло еще почти три года, но, как говорится, воз и ныне там, читатели так и не увидели ни одного тома своего знаменитого земляка.

В первой книге Некрасова «В окопах Сталинграда» alter ego автора лейтенант Керженцев размышляет: «Милый, милый Киев! Как я соскучился по твоим каштанам, по желтому кирпичу твоих домов, темно-красным колоннам университета… Как я люблю твои откосы днепровские. Зимой мы катались на лы­жах, летом лежали на траве, считая звезды и прислушиваясь к ленивым гудкам пароходов… А потом возвращались по затихшему с погасшими уже витринами Крещатику и пугали дремлющих в подворотне сторожей, закутанных даже летом в мохнатые тулупы…»

Здесь публикуется фрагмент из книги «Записки зеваки», в котором Некрасов говорит о том, что он разлюбил Киев, потому что город его разлюбил. Но это любовь через отрицание. В этой книге он прощается со своим городом, совершает воображаемые прогулки по его улицам и днепровским откосам, – он пишет об этом с большой болью и горечью, и это является еще одним признанием в любви к Киеву.

В публикуемом фрагменте Некрасов называет немногих близких друзей-киевлян, которых после отъезда в эмиграцию ему так не хватало. Любопытно, что в этом небольшом перечне названы не собратья по перу, а преимущественно друзья-диссиденты. Он тяжело переживал разлуку с ними. Увы, сейчас многих уже нет в живых. Киевский читатель должен знать их имена, ниже я привожу краткие сведения о них.

Виктор Платонович неоднократно упоминал в рассказах и книгах Иру Доманскую (1938–1982), дочь своих друзей студенческих лет – Сергея Доманского, погибшего на фронте, и Жени Гридневой. Вернувшись в Киев в 1944 году после ранения, будущий писатель часто приходил в их радушную квартиру в доме №32 по улице Саксаганского, где в старинном вольтеровском кресле у окна он писал свой первый роман, который тогда еще назывался «На краю земли», а потом превратился в повесть с другим каноническим названием «В окопах Сталинграда». Об этом В.П. вспоминал в рассказе «Виктория»: «Писал на детских ученических тетрадях, которые с трудом, но можно было достать. Иногда их отрывала от себя маленькая Ирка. К моему творчеству она относилась серьезнее всех. «Тише, дядя Вика пишет своего Хемингуэя». Хемингуэй стал тогда нашим новым кумиром, сменившим если не забытого, то отошедшего на задний план Гамсуна…» Ирина была одной из немногих, кто не побоялся после отъезда Некрасова в эмиграцию переписываться и разговаривать с ним по телефону. К сожалению, никого из этой близкой Некрасову семьи уже нет в живых. В прошлом году неожиданно скончался и сын Ирины Сергей. А его дочь, правнучка Сергея Доманского и Жени Гридневой, носит имя бабушки Некрасова – Алины.

В.П. принимал деятельное участие в судьбе Саши Ткаченко, который так и не нашел себе места в жизни и нигде не смог пристроиться. В.П. с помощью друзей устроил его на работу на киностудию, но из этого ничего не вышло. Никто не знает, куда он делся, говорят, что спился.

Упоминаемый в этом отрывке Рафуля – соавтор Некрасова кинорежиссер Рафаил Аронович Нахманович. Он познакомился с В.П. еще в газете «Радянське мистецтво», в 1946 году. По сценариям Некрасова он сделал три фильма: «Неизвестному солдату», «Сын солдата» и «Жил человек» – о санитарке Ирине Ковальчук, спасшей более 400 раненых. Производство еще одного фильма «Киевские фрески», о котором упоминает Некрасов, было остановлено по известным причинам: травля писателя достигла апогея. В 1992 году в связи с юбилеем писателя Р.А.Нахманович снял двухсерийный фильм о Некрасове.

Особо стоит остановиться на судьбе Гелия Ивановича Снегирева (1927– 1978). Друзья называли его Гаврилой. Благополучный сценарист, автор нескольких новелл и детективов, он заведовал сценарным отделом Киевской студии хроникально-документальных фильмов. Снегирев подружился с Некрасовым в 60-х годах. При содействии автора «Окопов» он опубликовал в «Новом мире» (1967, №6) повесть «Роди мне три сына», которая обратила на себя внимание критики и стала литературным событием. Как вспоминал В.П., «напечататься у Твардовского было почище какого-нибудь «Знака Почета» за успехи в деле развития украинской литературы».

29 сентября 1966 года в Бабьем Яру состоялся несанкционированный митинг, посвященный 25-летней годовщине со дня расстрела более 100 тысяч ев­реев. На этом митинге, который затем партийные органы назвали «сионистским сборищем», выступили В.П.Не­красов и И.М.Дзюба. Г.Снегирев вместе с киногруппой заснял этот митинг – для истории. В.П. вспоминал: «Люди плакали, везде было много цветов. Я сказал несколько слов о том, что здесь должен стоять памятник. Потом выступил Дзюба с хорошей, умной, горькой речью: что пора, наконец, положить конец взаимной нелюбви украинцев и евреев, что это позор. Слышно было плохо, ни­каких микрофонов у нас не было… Потом появилась милиция и всех весьма вежливо, но разогнали. То, что сняли киношники, у них отобрали. И никто этого так и не увидел». Далее последовали санкции: Некрасова «песочили» на различных партбюро, Снегирева понизили в должности, сделали простым режиссером, а директора студии сняли с работы.

В январе 1974 года во время многочасового обыска у Некрасова Снегирев, чтобы поддержать своего друга в тяжелую минуту, явился на его квартиру. На другой день у него также устроили «собственный» обыск. И с этого обыска, можно сказать, начался крестный путь Снегирева. Теперь на доме, в котором жил Гелий Снегирев по улице Рогнединской, установлена посвященная ему мемориальная доска. Некрасов опубликовал в «Континенте» (1977, №11–15) пересланную ему нелегально документальную книгу Снегирева «Мама моя, мама», посвященную истории процесса СВУ (Спілки визволення України) в 1930 году.

Некрасов вспоминал о своем друге в книге «По обе стороны стены», которая печаталась в парижском «Континенте» (1978–79, №18–19) еще при жизни Снегирева:«Расстались мы с Гаврилой 12 сентября 1974 года на Бориспольском аэродроме. Сжали друг друга, расцеловались, и больше я его не видел. С тех пор прошло три с половиной года. И что-то за это время с Гаврилой произошло. Борцом он никогда не был, окружающую действительность осуждал не больше других (может, чуть громче, голос у него актерский, хорошо поставленный), в диссиденты не лез, короткометражки его о доярках протеста у начальства не вызывали. И вдруг…



«Мама моя, мама…», конечно же, особой радости властям доставить не могла».

А затем было открытое письмо президенту США Дж. Картеру и открытое письмо Правительству СССР с отказом от советского гражданства. Некрасов назвал это письмо одной из «блесток литературы сопротивления – написано зло, метко, уничтожающе». Затем арест Снегирева. Рассказывая о своем друге в «Записках зеваки» и зная, что он в тяжелом состоянии находится в тюремной больнице, Некрасов как бы предугадал обвинения, которые раздадутся в его адрес, он обратился к нему со следующими словами: «Нелегкий ты избрал путь в свои пятьдесят лет, Гаврила. Но избрал сам, никто тебя не толкал. Наоборот, отталкивали. Дай Бог тебе сил. А нам веры в то, что и наши усилия к чему-то могут привести». И в отдельном издании этой книги, которое вышло уже после смерти Снегирева В.П., особо подчеркнул эти слова: «Не меняю ни строчки в уже написанном».

Снегирев умер в тюремной больнице 28 декабря 1978 года. После его смерти вышли две книги, рукописи которых были обнаружены в архивах КГБ Украины, – исповедь «Роман-донос» (2000) и повесть «Автопортрет-66» (2001).

Еще несколько слов о людях, разлуку с которыми он тяжело переживал.

Рюрик Марьянович Немировский (1923–1991) – поэт, литератор, участник войны, работал в издательстве «Музич­на Україна», редактор Некрасова. Единственный сборник «Песня Трех апрелей (Неправильная поэма)» вышел в изда­тельстве журнала «Радуга» только в 2002 году.

Близкий друг Некрасова Ян (Иван Данилович) Богорад (1921–1984) – не только журналист и многолетний сотрудник газеты «Правда Украины». Во время войны он был командиром партизанского отряда. Когда В.П. узнал о смерти своего друга, он прислал его вдове из Парижа телеграмму: «NINKA REVU TCELYI DEN VIKA».

Славик Глузман, теперь Семен Фишелевич, родился в 1946 году. Психиатр, поэт, бывший диссидент. Познакомился с Некрасовым в 1968 году – принес ему свои первые литературные опыты. В 1972 году он был арестован за «антисоветскую пропаганду», а также за чтение и распространение самиздата. Поэт Владимир Корнилов предельно точно сформулировал ситуацию, которая в то время создалась вокруг Некрасова: «Он – Христос, у которого распинают учеников. Вокруг него идут аресты, хватают его приятелей. В опасности – Славик Глузман». Молодой «ученик» писателя был приговорен к семи годам лагеря и к трем годам ссылки. В Пермском лагере он подружился с В.Бу­ковским и вместе с ним написал инструкцию «Краткое руководство по психиатрии для инакомыслящих». Она была напечатана в Англии со вступительным словом Некрасова. После семи лет лагеря Глузман был сослан в Нижнюю Тавду Тюменской области, где работал в колхозе и… переписывался с Некрасовым. Арест и дальнейшая судьба Глузмана были постоянной сердечной болью Некрасова, и он несомненно чувствовал определенную свою вину в повороте и превратностях судьбы молодого друга. Почти в каждом своем произведении, написанном в эмиграции, В.П. упоминал Глузмана, а также посвятил ему отдельный рассказ. Книгу с символическим названием «По обе стороны стены», в которой В.П. описывает, как весь мир раскололся на две части, а символом этого раскола стала Берлинская стена, и о том, что он никогда не сможет побывать у себя на родине – в Киеве, он заканчивает словами: «Себе же пожелаю в тот радостный, светлый день протиснуться сквозь тысячную толпу в зал Мютюалитэ, подняться на сцену и пожать руку Эдуарду Кузнецову… И обнять Славу Глузмана… И выпить свои сто грамм с Аликом Гинзбургом…»

Сейчас С.Ф.Глузман создал Ассоциацию психиатров Украины и издательство «Сфера». Он – директор Украинско-американского бюро по защите прав человека. Именем Семена Глузмана официально назван психиатрический стационар в городе Сен-Дени (Франция). Я надеюсь, что он сам когда-нибудь напишет и расскажет о своих взаимоотношениях с Некрасовым.

В этом фрагменте упоминается известная фигура в диссидентских кругах – Леонид Иванович Плющ. Он – математик, писатель, публицист и бывший диссидент-марксист. В 1972 году он был арестован и помещен в психиатрическую больницу, где его продержали три года. В декабре 1975 года он был освобожден и вместе с семьей уехал во Францию. Недавно Плющ выпустил книгу воспоминаний «У карнавалі істо­рії» (2002), а также книгу о Тарасе Шевченко «Навколо «Москалевої криниці» (2001), которая была отмечена специалистами как значительное событие в шевченковедении.

Об Александре Фельдмане сведений крайне мало. После лагеря он, кажется, эмигрировал и живет в Израиле.

Марк Исаакович Райгородецкий – младший брат друга В.П., о нем в Киеве ходили легенды как об уникальном преподавателе, готовившем абитуриентов в вузы. Ныне проживает в США.

Некрасов неоднократно упоминает в своих произведениях матушку Зинаиду Николаевну (1879–1970), бабушку Алину Антоновну Мотовилову (1857–1943) и «тетю Соню», Софью Николаевну Мо­товилову (1881–1966). Маме он посвятил рассказ, написанный уже во Франции. В очерке «Через сорок лет» (1981) он писал о тете, как о человеке,«ничего никогда не боявшемся, с меньшим авторитетом, но с пылом, не уступающим короленковскому, протестовавшей про­тив всех беззаконий». С.Н.Мо­товилова была библиотечным работником и называла себя «около­ли­тера­турным лицом». Она переписывалась с В.Я.Брю­совым, К.И.Чуковским, Б.Л.Па­стер­на­ком, В.Г.Короленко, Д.Д.Бур­лю­ком и многими другими, а в 1963 году опубликовала в «Новом мире» (№12) воспоминания «Минувшее». В.П. признавался в книге «Саперлипопет», что он стал писателем не без влияния своей «тетки».

Финальный фрагмент из книги В.П.Некрасова «Записки зеваки»:

Ну, а Киев? Твой родной Киев? Небось, скучаешь?



Нет, не скучаю.

Скучаю по Ирке, той самой Ирке, которая, когда была маленькая, говорила: «Не мешайте дяде Вике, он сел за своего Хемингуэя». Сейчас она уже большая, ее Сережке уже десять лет… Скучаю по ее маме, Жене, которая давно уже Евгения Александровна и куда более седая, чем я, а дружили мы с ней, когда обоим нам было по восемнадцать лет… Скучаю по безалаберному алкашу Сашке, умному и талантливому, но в свои тридцать лет не сумевшему еще наладить свою жизнь – хочется делать одно, а приходится делать другое… Скучаю по Рафуле, с которым мы сделали несколько не очень плохих фильмов, последний из которых так и не вышел на экраны из-за моего плохого поведения. По Гавриле, которому это же мое поведение вылилось боком (пытался меня еще оправдывать) – исключили из партии, из двух Союзов – писателей и кинематографистов – и с работы уволили… Скучаю по Рюрику, ехидному и ироничному, снобу, великому мастеру перемывания чужих костей (всегда, уходя от него, думаешь: а как он тебя сейчас пригвоздит к стенке?)… Скучаю по Яньке, тому самому журналисту, который расхваливал тридцать лет тому назад пьесу Корнейчука, и по толстухе жене его, и дочке, и по внуку, и старушке маме, всегда считавшей, что у меня слишком громкий голос… Ну, еще по двум-трем, с которыми не прочь был бы посидеть и подвести кое-какие итоги… И все! На два миллиона жителей. Не густо…

Но есть люди, друзья, о которых мало сказать скучаю. Им просто плохо. И кое-кому опять же из-за дружбы со мной.(«И ты, Некрасов, знай – будем твоих друзей сажать!») Славику Глузману впаяли семь лет (чтение, мол, и распространение Самиздата!). За спиной у него уже два года, и такой, казалось, тихий, доброжелательный, мухи не обидит, он в лагере сейчас первый борец против бесправия и тупой жестокости. А Леня Плющ в психушке – слишком уж разносторонние были у него интересы и книги не те читал. Плевать, что по убеждениям марксист, не нужны нам такие марксисты. Вот и колют его всякими якобы лекарствами, называется, лечат, а жена с двумя детьми без работы, бьется как рыба об лед, а ей с улыбочкой: «Вот вылечим мужа, тогда можете куда угодно ехать…» И Саша Фельдман тоже пусть посидит, нечего крутиться возле синагоги, смуту сеять и венки свои с непонятными там надписями на Бабий Яр волочить. Посидишь, потаскаешь камни, поймешь, наконец, как у нас хулиганить. Саша получил три года за то, что оскорбил, вырвал из рук торт, девушку и избил(!) двух здоровенных парней, которые, как потом оказалось, были просто-напросто двумя переодетыми милиционерами… А Марику Райгородецкому два года за то, что Замятина в портфеле носил, значит, читал и распространял…

Вот по ком я скучаю, вот кого мне недостает. А каштаны и липы и без меня будут цвести и распускаться, и пляж, который я обычно открывал в мае месяце, а то и в апреле, тоже обойдется как-нибудь без меня, и Днепр будет катить свои воды в Черное море, Крещатик будет бурлить и выстраиваться в очереди за апельсинами или помидорами, а «друзья», переходившие в последнее время при виде меня на другой тротуар, с облегчением вздохнут – «убрался, слава Богу, подобру– поздорову, тоже, видите ли, борец за справедливость…»

Нет, не скучаю я по Киеву…

Я разлюбил его. Разлюбил потому, что он разлюбил меня.

Возможно, он неплохо еще относился ко мне, загорелому мальчику, гонявшему на стройных, как пирога, полутригерах по Днепру, делавшему заплывы от Стратегического моста до Цепного, изображавшему испанцев, подкрашивая жженой пробкой усики в «Благочестивой Марте» Тирсо де Молина, или корпевшему над дипломным проектом (впрочем, это было уже, кажется, началом заката). Казалось, ничем я и не провинился – воевал, был ранен, – но с тех пор, как стал об этом писать, стараясь по мере сил не очень врать, почувствовал я на себе косые взгляды. Возможно, дружи я с Корнейчуком, выступай на собраниях против космополитов и националистов, затаптывай в грязь Максима Рыльского и Владимира Сосюру, а потом включись в запоздалый хор славословий сначала одному, потом другому – избери я такой путь, быть может, все пошло бы иначе. Но что– то не захотелось. И все пошло так, как пошло… Собрания, проработки, выкрики из зала «Позор!»; и обвинительные речи, и грозные с председательского места: «А нам неинтересно, о чем вы думали, скажите прямо, не виляя, как вы относитесь к критике товарища Хрущева, Никиты Сергеевича!», и выступающие один за другим писатели: «Допустил… Скатился... Докатился... Пытается... Выкручивается...»

Нет, не скучаю я по Киеву…

Ни по каштанам его и по липам, ни по днепровским откосам, ни по красным колоннам университета. Все это заслонило другое… И только, может быть, одно место тянет меня к себе – три могилки за железной оградой на Байковом кладбище. Там покоятся три самых близких для меня человека, проживших такую хорошую, ясную и такую нелегкую жизнь. Бабушка умерла еще при немцах – самый добрый человек в мире, тетя Соня – человек жестких правил – прожила еще двадцать с лишним лет, последней умерла мама, дожив до 91 года, – умерла тихо, легко вздохнув у меня на руках. Ее я любил и люблю больше всех на свете, ее мне больше всего не хватает – ее ясности, веселости, доброжелательности ко всем. Даже к Хрущеву. «Знаешь, я очень волнуюсь за него, как бы с ним чего не вышло – со всеми, кто тебя обидит, всегда что-нибудь происходит. Маршал Жуков запретил твой фильм «Солдаты», вот его и уволили. Ох, боюсь я за Никиту…» (Он незадолго до этого обрушился на меня за мои очерки об Америке и Италии.) Потом, когда Хрущев действительно пострадал (за меня, конечно!), все вздыхала: «Может, ему, как пенсионеру, разрешат все-таки два месяца в году работать. Ведь он такой деятельный и так поговорить любит…» Вот какой человек была моя мама, очень скучно без нее.

* * *

Засим, дорогой читатель, не пора ли поставить точку? Надо и тебе немного отдохнуть. Иди домой, ложись на диван и послушайся совета одной прекрасной книги. Называется она «Гид по таинственному Парижу». «Если тебе все надоели, – говорится там в предисловии, – и не хочется ни с кем разговаривать, а на дворе к тому же стужа и ветер завывает в трубах, подвинь свое кресло к камину, поставь рядом стакан старого доброго вина, зажги трубку и возьми меня в руки».

Вот и тебе, читатель, советую: возьми в руки, если нету гида, проверенного уже в таких случаях Чехова или Жоржа Сименона и в компании полицейского комиссара Мегрэ забудь на какое-то время обо мне. А настанет время, опять погуляем, дай только придумать маршрут.

До следующей встречи!»

…Хотя Некрасов и вернулся в Киев – в Пассаже установлена мемориальная доска, на Подоле его именем назвали библиотеку, его даже посмертно восстановили в Союзе писателей и Союзе кинематографистов, а в юбилейные дни его имя вспоминают в печати, но возвращение блудного сына в родной город, увы, не состоялось. Он до сих пор остается непрочитанным писателем. Киевские читатели, земляки писателя, не знают книг Некрасова, написанных в эмиграции, и прежде всего книгу, посвященную родному городу – «Записки зеваки».


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10