Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


ВЕРНУТЬСЯ НЕ УДАЛОСЬ… Зеркало недели № 14 (389) 13–19 апреля 2002 zn.ua/3000/3760/34426




страница5/10
Дата06.07.2018
Размер1.83 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

ВЕРНУТЬСЯ НЕ УДАЛОСЬ…

Зеркало недели № 14 (389) 13–19 апреля 2002 zn.ua/3000/3760/34426





Я мало знала Виктора Некрасова лично, но чувство масштабности этого человека, живущего в моем любимом Киеве, пришло ко мне ещё в юности, после его книги «В окопах Сталинграда». Это была самая честная книга о войне, которую я прочитала.

Стало ясно, что для Виктора Некрасова главное в жизни – правда. Об этом свидетельствовали его послевоенные повести, не очень радушно встреченные критикой: «В родном городе» и «Кира Георгиевна», обвинявшиеся в пессимизме.

Иногда я встречала его на улице – невысокого, худощавого, чем-то в моем представлении похожего на француза (может быть, потому, что я слышала, будто в детстве он несколько лет провел в Париже), а однажды встретила в корпункте «Литературной газеты» у В.Киселева, он нас даже познакомил, но Некрасов, конечно, меня не запомнил.

Потом, в 1960г., он издал книгу «Первое знакомство» – о зарубежных поездках (Франция, Италия), в которой описал свои впечатления от поездок такими, какими они были на самом деле. Тогда ещё очень немногие имели возможность ездить за границу, и все они в своих «путевых заметках» старались показать превосходство социалистического строя над капиталистическим. Поэтому их заметки было не интересно читать. Виктор Некрасов, нисколько не идеализируя жизнь в этих странах, написал совсем иначе: живо, доброжелательно, словно даря читателям аромат Парижа или Рима. Я была очень увлечена этой книгой и словно бродила пешком вместе с автором по городам, в которых мне не бывать.

Но критика иначе отнеслась к этой книге. В печати Виктора Некрасова обвиняли в отсутствии патриотизма и называли «туристом с тросточкой» (тогда это казалось особенно обидным). В одном своем выступлении Никита Хрущев сказал, что «это не тот Некрасов, которого все знают, а тот, кого никто не знает»…
И ещё навсегда запомнилось 29 сентября 1966 года – 25-летняя годовщина Бабьего Яра… Никто не сзывал людей в это горестное место, где не было даже памятного камня. И все же сюда собрались тысячи людей, чтобы положить хоть скромный букетик цветов на землю, смешанную с прахом их близких. В то время власти не допускали даже в печати упоминаний о Бабьем Яру, а на импровизированный митинг не пришел никто из партийного руководства. Но были два писателя, представлявшие собой совесть русского и украинского народов – Виктор Некрасов и Иван Дзюба.

Виктор Платонович говорил очень достойно. Он первый сказал о том, что на месте гибели тысяч людей нет даже могильного камня. Он сумел найти самые нужные слова, которые дошли до плачущих людей, собравшихся в этом страшном месте.

Иван Дзюба говорил о том, что Бабий Яр – трагедия всего человечества. Но она произошла на украинской земле, поэтому украинец не имеет права забывать о ней так же, как и еврей…

После митинга в Бабьем Яру началась настоящая травля Виктора Некрасова по всем инстанциям.

Обо всем этом знала киевская интеллигенция и сочувствовала ему. А я в то время написала простые, но искренние стихи в защиту Виктора Некрасова. Они «ходили по рукам», и это имело два последствия: мою книгу стихов, которая вот-вот должна была выйти, рассыпали. И ещё мне передали друзья, что В.Не­красов хочет со мной познакомиться.

И вот 21 августа 1967 г. я, без предварительного звонка, прохожу по Пассажу, вхожу в подъезд и чувствую, что сердце моё вот-вот выскочит. У двери на третьем этаже даже помедлила, соображая, не лучше ли вернуться, но все же нажала на звонок. Дверь открыл сам Виктор Платонович, он был в футболке и спортивных брюках. Посмотрел на меня внимательно, я назвала себя. Некрасов пригласил войти в квартиру.

Видно, перед моим приходом они с матерью пили в столовой чай. Некрасов познакомил нас, Зинаида Николаевна пригласила меня к столу. Они так естественно держались, что я вскоре почти успокоилась. Виктор Платонович сказал, что мое лицо ему знакомо, и спросил, не встречались ли мы? Я подтвердила: да, года два с лишним тому назад мы встретились на Большой Подвальной, в корпункте «Литературки»…

Виктор Платонович поблагодарил меня за посвященные ему стихи, сказал, что тронут ими (потом я убедилась, что он любил это слово и часто употреблял). Спросил, давно ли пишу стихи, выходили ли у меня книги, сказал, что хотел бы что-нибудь из моих стихов прочитать. Я обещала в следующий раз принести свои публикации.

Я не выдержала и похвасталась, что в 1963 г. Анна Ахматова прислала мне письмо, в котором хорошо отзывалась о моих стихах.

Когда я рассказала, что уже 9 лет собираю и изучаю материалы об Анне Ахматовой, он проявил к этому особый интерес. Рассказал, что в марте 1966 года они с мамой отдыхали в Комарово. Пришло известие о кончине Ахматовой, очень их опечалившее. Некрасов собрался ехать в Никольский собор на отпевание, и Зинаида Николаевна настояла, что поедет с ним. Она с юности любила стихи Анны Ахматовой.

Приехали к собору. У входа стояла такая толпа, что даже снега не было видно. Виктор Платонович растерялся: как они смогут пробраться сквозь эту толпу («Видите, какая мама после болезни?»). Но толпа перед ними стала расступаться и пропускать их… Рассказывая об этом, Некрасов произнес слова, которые я запомнила на всю жизнь: «И тогда я понял, что очень много людей – это не всегда толпа»…

Затем он поднялся и пошел в свой кабинет, откуда вышел с большой шкатулкой. В ней лежали памятные фотографии. Достал альбом-гармошку из фотографий, сделанных на похоронах Анны Ахматовой. (Я знала об этих снимках, но слыхала, что они очень редкие, т.к. почти все пленки милиция «засветила».) Мы вместе посмотрели фотографии, причем я называла имена людей, знакомых мне. Некрасов проявил большой интерес к моим комментариям. И вдруг стал настоятельно уговаривать меня взять этот альбом в мое собрание. Но я устояла и категорически отказалась брать этот альбом. Тогда он выбрал очень красивую фотографию Анны Ахматовой, лежащую на диване, и подарил мне. На этот раз я не отказалась от подарка: тогда очень мало ее снимков было известно.

Виктор Платонович отнес в кабинет шкатулку и принес оттуда свою новую, недавно вышедшую книгу «Путешествие в разных измерениях», которой у меня не было. Надписал: «Дорогой Евдокии Мироновне на память о нашей встрече. 21/VІІІ-67».

Я сердечно поблагодарила его и призналась, что принесла с собой другую его книгу, очень любимую, вышедшую в 1960 г. и подвергшуюся критике, – «Первое знакомство». Она хороша не только тем, что путешествия в Италию и Францию описаны очень живо и интересно, но и тем, что Виктор Платонович снабдил ее большим количеством своих рисунков и фотографий с живыми и непосредственными, слегка ироничными надписями.

Некрасов обрадовался: оказалось, он тоже очень любил эту книгу, хоть она и доставила ему немало неприятностей. Он подписал её так: «Евдокия Мироновна, рад, что могу надписать эту книгу, где больше всего мне нравится автор, как художник. Виктор Некрасов. 21/VІІІ-67г.».

Выйдя на улицу, я все еще не совсем справилась с волнением… Сразу достала фотографию Анны Ахматовой, чтобы как следует рассмотреть. На обратной стороне увидела надпись: «Вике для сравнения с профилем в гробу». Поняла, что и эту фотографию не имела права брать у Виктора Платоновича: надо как-нибудь её вернуть. Но выполнила своё решение не сразу.

Во второй раз я пришла к Виктору Некрасову 14 января 1968 года, чтобы исполнить свое обещание и показать ему что-нибудь из своих стихов. Для этого я взяла номер «Радуги», недавно напечатавший мою подборку.

Виктор Платонович сказал, что вообще-то равнодушен к современной поэзии, но ему понравилось моё стихотворение «Калейдоскоп»: он тоже часто размышляет о том, что мир вокруг нас постоянно меняется, мы не в состоянии хоть на мгновение задержать то, что любим.

Я спросила, любит ли он кого-нибудь из современных поэтов. Он помолчал, потом ответил:

– Только двух: Давида Самойлова и Рюрика Немировского.

Я растерялась: стихи Самойлова и я любила, а о Рюрике Немировском не слыхала… И вдруг меня осенило: так это же Ролик Немировский, одноклассник моей старшей сестры, к которому все в классе относились несколько снисходительно, как к человеку «не от мира сего». Я его знала с детства, потом, став постарше, иногда встречала на симфонических концертах, где он со мной всегда заговаривал. Но стихов его я не знала. Спросила у Виктора Платоновича, печатается ли Немировский, услышала в ответ, что у него очень яркая метафорическая поэзия, но он опоздал с ней выступить: после Андрея Вознесенского его стихи выглядели бы как плагиат.

Некрасов спросил меня, чем я сейчас занимаюсь. За время, прошедшее с нашей первой встречи, я перешла работать в библиотеку, где 6.10.1967 г. создала клуб поэзии, которым была очень увлечена: на его вечера собиралось до ста человек, преимущественно студентов (неподалеку располагалось 3 студенческих общежития). Всех объединяла любовь к поэзии (когда я пишу эти строки, клуб «Родник» перешагнул свое 34-летие). Некрасов одобрил моё увлечение, сказал, что для молодежи особенно важен круг единомышленников. По моей просьбе он написал несколько теплых строк для членов клуба и даже обещал когда-нибудь приехать на его занятие.

Опять хорошо говорил об Анне Ахматовой, спрашивал, какие новые материалы о ней мне стали известны. Я рассказала о «Ташкентском альбоме» Елены Браганцевой, в который Анна Андреевна переписала от руки «Поэму без героя».

Я всё время мучилась тем, что не могла вернуть Некрасову фотографию Анны Ахматовой, надписанную ему, но тогда переснимать фотографии было сложно. Наконец-то мне удалось переснять не только эту фотографию, но и ещё одну, где Анна Андреевна сидела за письменным столом на своей даче в Комарово. Отправила по почте обе фотографии Виктору Платоновичу.

Его ответ был помечен 27 января 1969 года.

Он писал: «Дорогая Евдокия Мироновна! Давно-давно собирался Вам ответить и поблагодарить за фото (очень меня это тронуло!), да всякие дела, главным образом мамин перелом ноги (все срослось, но ещё не ходит), не подпускали меня к письменному столу. Сейчас искупаю свои застарелые эпистолярные грехи и спешу (!) от всей души поблагодарить Вас за милый и ценный подарок, а заодно, опять же с запозданием, пожелать Вам, как и всем нам, чтоб наступивший год был получше ушедшего.



Всего Вам хорошего!

В.Некрасов».

Во время нашей второй встречи Виктор Платонович спросил, знает ли он кого-нибудь из моих друзей. Я назвала Николая Ивановича Дубова и Мыколу Даниловича Руденко, с которым мы в те годы дружили. Он сказал, что это и его друзья, и потом через Николая Ивановича передавал мне приветы, что было очень приятно.

В апреле 1970 года у меня, наконец, вышел первый сборник стихов «Диалог». Хоть я и знала об отношении Некрасова к современной поэзии, все же один из первых экземпляров книжки послала ему. На ней сделала надпись: «Для меня Киев – это город, где живет Виктор Некрасов».

В ответ пришла открытка, написанная 16.04.1970 года: «Дорогая Евдокия! Благодарю Вас за книжку стихов – тронут! – Поздравляю Вас с её выходом и желаю дальнейших успехов.



Жму руку.

В.Некрасов»…

Я все время помнила, что он любит стихи Рюрика Немировского, и очень хотела познакомиться с ними. Расспрашивала всех поэтов постарше меня. Наконец, один из них прочитал мне две очень сильные строки: «Птицы все улетели, остались летучие мыши»…

С самим поэтом мне так и не удалось встретиться, хоть однажды неожиданно я побывала в его квартире: его жена, композитор Юдифь Рожавская, познакомилась с моими стихами и захотела написать на них романс.

Узнав о моем увлечении Анной Ахматовой, она сказала, что её муж в юности жил во время эвакуации в Ташкенте, знал Ахматову и нам нужно непременно встретиться с ним, но сейчас он в отъезде.

Но вскоре Юдифь Рожавская умерла, а я не решилась беспокоить Рюрика Немировского в его горе.

Однако, как оказалось, он слышал обо мне от Виктора Некрасова и много позднее сделал мне бесценный подарок: передал 10 фотографий с похорон Анны Ахматовой, входивших в тот памятный альбом-гармошку, который я не решилась взять у Виктора Платоновича.

И лишь в 2000 году вышел сборник «Дом с химерами», в котором опубликована поэма Р.Немировского. Виктор Платонович, я думаю, был бы этому очень рад.

В последний раз я побывала у Некрасова, если не ошибаюсь, в 1973 году вместе со своей знакомой, дружившей с ним. Была общая беседа о поэтах-нонконформистах. Заговорили о Даниэле и Синявском. Я прочитала наизусть стихотворение Юлия Даниэля, написанное несколько лет тому назад в заключении. Виктора Платоновича оно явно взволновало. Расхрабрившись, я прочитала и стихотворение Бориса Чичибабина о похоронах Александра Твардовского. Виктор Платонович зная, что этого поэта недавно исключили из Союза писателей, сказал, что уже слышал некоторые его стихи и они ему очень нравятся. (Так к двум любимым поэтам он «прибавил» ещё двух.)

Больше я Виктора Некрасова не видела, лишь слышала о тех поруганиях, которым он подвергся; о страшном обыске, длившемся 42 часа. Хотела пойти к нему, но Н.И.Дубов сказал, что Виктор Платонович просил всех не звонить и не приходить.

А вскоре Виктор Некрасов, фронтовик, защитник Сталинграда, писатель-лауреат был выдворен за пределы Советского Союза. Даже упоминать о нем было опасно…

Вспоминаю его слова: «Милый, милый Киев! Как соскучился я по твоим широким улицам, по желтому кирпичу твоих домов, темно-красным колоннам университета. Как я люблю твои откосы днепровские».

Ему так и не удалось вернуться в родной город…


Вадим СКУРАТОВСКИЙ

ВИКТОР НЕКРАСОВ,

ИЛИ СУДЬБА СОЛДАТА В СССР

Столичные новости №16-17 (354) 10–16 мая 2005

cn.com.ua/N354/society/monologues/monologues.html



В Музее Михаила Булгакова – выставка, посвященная Виктору Некрасову. Хорошая выставка. Стоившая немалых трудов и усилий ее устроителям. И понятно, что в целях привлечения внимания к ней они звонят на телевидение. С просьбой к тому прислать на ее открытие свои телекамеры. Среди прочего звонят на популярный коммерческий канал заведующему там культурой. В ответ заведующий культурой голос любопытствуя просюсюкал: «А кто это такой – Некрасов?».

Ну что ж. Канал так канал. Не сеет и не жнет разумное и вечное. Но житницу свою вполне собирает. И все же – хотя и простодушное, но сокрушительное канальство того телевопроса. 

Послесоветский мир на какой-то немыслимой исторической скорости входил в немыслимую же амнезию – в отношении собственного происхождения. То есть в беспамятство вокруг собственной истории. Миллионы, еще совсем недавно, в позднесоветские сезоны, голосовавшие «против», сегодня так же дружно голосуют «за». Сталинская ностальгия в опросах того вдруг обеспамятствовавшего «общественного мнения». Тоска по стойлу, плети и вообще стаду. 

Ну что ж. Возможно, это постоянное состояние демократии? Всегдашний ее риск возвращения в не-демократию. Но что действительно представляется действительным канальством, так это то рабье беспамятство. Вокруг людей и положений, на которых еще совсем недавно останавливался зрачок мира. 

Кто такой Виктор Некрасов, которому посвящена та выставка? Дело, конечно, не только в том, что с его очерка «Дом Турбиных», собственно, и начинается история ныне блестящего музея. Дело в том, что именно с Некрасова начинается совсем другая история. 

История гигантского и вместе с тем плодотворного кризиса, переменившего участь мира. По крайней мере, нашу участь. 

…То-то бы удивился Виктор Платонович, страх не любивший какую бы то ни было патетику, избыточные обобщения и вообще отвлеченность, прочитав такие строчки: он, вчерашний скромный фронтовик, всего лишь полковой инженер и замкомандира саперного батальона, совсем начинающий писатель – и вдруг оказался прогностом-провоз­вест­ником той перемены. 

А между прочим, это именно так. 

Чем была официальная (а другой ведь не было) литература войны, объявленной Великой Отечественной? Покорной, до самого донца послушной частью агитпропа, колесиком и винтиком в беспощадном механизме обоза аппаратного дела. Военная ее хроника – это нескончаемые митинги с участием писателей, исполняющих обязанности классиков советской литературы. Да их барабанные статьи в «центральных органах». 

Из всей тогдашней литературной суммы художественно состоялись лишь «Василий Теркин» и горстка поразительных военных стихов. Все прочее – именно та официальная литература. 

И вдруг в редакции литературного, но по своему характеру военно-при­кладного журнала «Знамя» появилась рукопись – сугубо «окопные» очерки то­го вчерашнего офицера-сапера. «В окопах Сталинграда». Не имеющие ни тени сходства с той литературой. И затем – цензурно-редак­тор­ско-изда­тель­ское чудо. Очерки те, автору вопреки редакцией «переназванные» «романом» и «Сталинградом», появились в том журнале. В августе – октябре 1946 года. 

То есть «Сталинград» начинает печататься – едва ли не день в день с появлением весьма известного постановления ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград»! Поставившего окончательный крест на литературном процессе. Но взрывная сила того свирепейшего постановления загадочным образом прошла мимо публикации в «Знамени». Автора лишь отечески-грозно пожурили в одном из центральных органов – за некоторую «окопную» ограниченность авторского кругозора… Не более. 

Отчего главный цензор Советского Союза так снисходительно отнесся к тем очеркам, официально представленным как роман? В июне 1947-го таковой получит Сталинскую премию II степени (первую получила ныне совсем неудобочитаемая официальная графомань). 

…Похоже на то, что роман «В окопах Сталинграда» был произведен в те степени Сталиным, как это ни странно, именно за ту «ограниченную» окопную его правду. Ввиду того, что писатель сознательно, инстинктивно обошел в своей книге не-правду, над теми окопами нависающую. Вызывающе умолчал. 

По-своему гениально разъяснил ту коллизию С. М. Эйзенштейн, с поразительной чуткостью остановивший свой морфологический зрачок на некрасовской книге сразу же после ее появления. Собственно, он структурно-анали­ти­чески в своих вгисовских лекциях разделал ее под орех. В пух и прах раскритиковал сам ее повествовательный строй. Нет-де сквозной нити-идеи, объединяющей воедино в общем замечательные окопные фрагменты некрасовского рассказа. 

Но ведь там-то и сила тех романизированных очерков! Отказ от всех насильственно навязанных историей сквозных ее командных «смыслов», самого Эйзенштейна, как известно, погубивших. А Некрасов – инстинктивно, пожалуй, – уже догадался, что «смыслы» те – бессмысленны. 

«В окопах» – прямое действие на участке в 600 метров по фронту и полтора километра вглубь по берегу Волги. И – самое непосредственное, самое конкретное военное дело героев на том участке. Не далее и не более. «На войне никогда ничего не делаешь, кроме того, что у тебя под самым носом творится». («В окопах Сталинграда».) 

И, «в общем», в истории и в самой жизни ведь то же самое. Беспощадные, вконец изолгавшиеся, теперь уже воочию провалившиеся проекты всеобщей переорганизации мира. Виктор Некрасов, и писатель-баталист, и писатель «вообще», и просто человек, не мог, не хотел даже говорить о тех жутких сквозных скрепах жизни, ту жизнь отчуждающих и унижающих. Пожалуй, даже не умел. Органически не вынося лжи. 

Так что дело не только в замечательной батальной протоколистике «В окопах Сталинграда» – дело в самой глубинной структуре той замечательной по месту и времени своего появления книге. То рутинное и одновременно смертоносное дело сталинградских героев Некрасова – и такое же честное отчуждение от якобы «смыслов», полагавших себя самым главным в тогдашнем мире. Разумеется, подлинные сквозные смыслы есть. Но они покамест лишь в том, что ты сам в эту минуту делаешь. Здесь и теперь. Впрок.

Вопреки. Гитлеру. И, как потом оказалось, Сталину. И всем его наследникам. И ныне, и присно. 

«Новомировский» автор Михаил Александрович Лифшиц, по-чело­ве­чес­ки очень любивший Некрасова (да и кто его не любил?), в своих философских лекциях говаривал: материя первична – и слава Богу. 

…Эйзенштейн упрекал Некрасова, что он не совладал художественно с материей, с «материалом войны». Не по адресу. Некрасов, и писатель, и человек, как раз совладал и с той и с другой материей. Да еще как. 

Обыденное богословие отчего-то отдает детали мира, эти его узоры, не Богу, а его оппоненту («дьявол в деталях»). Некрасов знал, что это неправда. Всего-то. И как много. 

Во время войны писатель увидел людей, вопреки аду, во всех своих «деталях» ткущих совсем другой состав существования. А вот после войны. Как любил этот писатель «просто» глазеть на мир, на маленькие его чудеса, на его людей. «Записки зеваки», как называется одно его сочинение. 

Любимая, увы, не осуществившаяся мечта. Купить автофургон и затем ехать – по всей Европе. И глядеть на нее. 

В последующих своих зарубежных – «очерках» Некрасов, автор «Сталинграда», окончательно проговорился. «Первое знакомство». «По обе стороны океана». «Месяц во Франции». И далее. Очерки, в которых уже названы смыслы, во имя которых насмерть стояли солдаты «В окопах Сталинграда». И презрительно отодвинуты – бессмыслицы.  Такое вот «внутреннее содержание» тех «Окопов». 

И мир – весь мир! – инстинктивно постиг то содержание. От немудрящих, неблагодарных читателей-фронтовиков до изощренных наринских интеллектуалов. 

Единственная в ту пору свободная книга, написанная в несвободном мире. Внутренне совершенно свободным человеком. 

Странный воздух той свободы. Какой-то ее загадочный магнит, привлекавший к тому человеку множество других человеков. Самых разных. Сартр, в честь Некрасова называющий свою пьесу – «NeKrassov». Андре Мальро, домогающийся с ним встречи… Советская гранд-дама Фурцева, останавливающая возле писателя, бредущего по Тверской, свою «Чайку». Академик Сахаров, позвонивший Некрасову на следующий день после обыска того. Даже кагэбэшники, проводившие тот обыск, извиняясь, блеяли: извините, Виктор Платонович, работа у нас такая. 

Но более всего мне запомнилось: ослепительный ботанический сад. По саду не спеша проходит Виктор Платонович – приехал посмотреть на расцветшие розы. Мурлычет: «Был у Христа-мла­денца сад». «Знаете, что это?» А что знать: слова Плещеева, музыка Чайковского в исполнении Виктора Платоновича Некрасова. Была у того взрослого младенца некая простодушная дверца, открывающаяся в цветущий сад, а не в застенок истории. 


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10