Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Валерий Иванов-Таганский Королева в доме Достоевского Пьеса в двух частях по произведениям




страница4/7
Дата11.01.2017
Размер0.84 Mb.
1   2   3   4   5   6   7

Паша. Анна Григорьевна, позвольте узнать, в каких заграничных курортах витает ваше пылкое воображение? Я отлично вижу, что это ваши фокусы.

Анна Григорьевна. Какие фокусы?

Паша. Не по - ни - ма - ете? Да вот эта нелепая поездка за границу? Но вы очень ошибаетесь в своих расчетах. Если я допустил вашу поездку в Москву, то лишь потому, что папа ездил получать деньги. Но поездка за границу – это ваша прихоть. Анна Григорьевна, и я ни в коем случае допустить ее не намерен.

Анна Григорьевна. Но может быть вы, вы над нами смилуетесь?

Паша. Не рассчитывайте на это! Ведь эта прихоть будет стоить денег, а деньги нужны не для вас одной, а для всей семьи: деньги у нас общие.

Я очень прошу вас, не забывайте, что я сын Федора Михайловича, пусть неродной, пусть приемный, но я прожил с ним всю жизнь и у меня есть как, разумеется, и у вас свои привязанности и… права. Не отказывайте мне, пожалуйста, в этом.



Анна Григорьевна. Ведь вы знаете, что мы за границу не едем.

Паша (самодовольно). Вот видите, что я вам говорил? Вы теперь на опыте убедились, что я в этом доме не фитюлька какая-нибудь и сумею поставить на своем и не допущу поездки за границу.

Анна Григорьевна. Ну да, знаю, знаю! Что об этом говорить!

Паша убегает. Тихо входи т Достоевский.

Достоевский. Как я рад, Аня, что ты благодушно приняла отмену заграничной поездки, о которой мы оба так мечтали!

Анна Григорьевна. У меня есть одна мысль. Только ты не пугайся, пожалуйста. Мой план – заложить все мои вещи. Федя, не теряй времени, отправляйся в канцелярию генерал – губернатора узнать, когда можно получить заграничный паспорт. Федя, дай мне хоть два-три месяца спокойной и счастливой жизни. При теперешних обстоятельствах мы, может быть, разойдемся навеки. (Плачет. Достоевский обнимает ее.)

Достоевский. Не желаю твоей жертвы, Анечка.

Входит Паша.

Паша. Позвольте папа сделать вам замечание.

Достоевский (резко). Никаких замечаний! Все получат столько, сколько себе назначили и ни копейки больше.

Паша. Но это невозможно! Я забыл вам сказать, что мое летнее пальто совсем вышло из моды, и мне необходимо новое, и другие есть расходы...

Достоевский (еще резче). Кроме назначенного, ничего не получишь! Мы едем за границу на деньги Анны Григорьевны, и располагать ими я не вправе.

Паша. Папа!

Достоевский. Нет.

Паша. Федор Михайлович!

Достоевский (кричит). Н-е-е-т! (Паша убегает. Достоевский медленно идет к жене и крепко обнимает ее.)


Анна Григорьевна. Мы уезжали за границу на три месяца, а вернулись через четыре с лишком года. В Дрездене нас встретила весна.


Конец первого действия.
Второе действие

Во втором действии обстановка изменилась, стала уютнее. На переднем плане, с левой стороны находится кресло, известное по портрету Достоевского, написанного Перовым, в середине - овальный стол, покрытый недорогой скатертью. На столе чайный прибор - скромное свидетельство гостеприимства молодой хозяйки. Справа, над палисандровым сундуком – вместительная полка с книгами Достоевского. На черной доске Анна Григорьевна пишет мелом: «Вторая часть. Жена. Возвращение: 1871 год».


Анна Григорьевна. (Берет дневник). Поезд Петербурско-Варшавской железной дороги на полных порах подходил к Петербургу. ( Характерный звук останавливающегося поезда.) Мы уехали на два месяца, а пробыли за границей больше четырех лет. В один ясный, жаркий день 8 июня 1871 года мы вернулись на Родину. От Варшавского вокзала лошади повезли нас мимо собора св. Троицы, в котором происходило наше венчание. Мы с мужем помолились на церковь. (Разбирают поклажу.)

Достоевский. Что ж, Анечка, ведь мы счастливо прожили эти четыре года за границей, несмотря на то, что подчас было трудновато. Что-то нам даст петербургская жизнь? Предвижу много тяжелого, прежде чем станем на ноги. На одну помощь Божию и надеюсь!

Анна Григорьевна. Зачем горевать заранее, будем надеяться, что Бог нас не оставит. Главное, наша давнишняя мечта исполнилась, и мы опять с тобой на Родине. Я найду квартиру и чтобы уберечь тебя от возможных кредиторов, запишу ее на свое имя. (Достоевский целует ее, берет поклажу и уходит.) Я продолжала вести стенографический дневник. Просто невероятно, как изменился его характер. Сейчас между нами установилось полное взаимопонимание. Мы с Федей решили, что если у нас нет денег, это не причина любить друг друга меньше. (Подходит к его рабочему месту в кабинете.) Очень любила наводить порядок на его столе. Папиросы, пишущая бумага, рукописи, - все было в идеальном порядке. Он нередко говорил мне, что очень счастлив, что женился на мне. Называл меня – «Моя маленькая», хотя я достаточно высокая. Нередко, когда мы были в постели, говорил мне, что до сих пор не любил никого так сильно. Позже, я многим женам писателей говорила: «Творчество и память о муже, равно как и его бессмертие, в ваших руках». Но все- таки я решила следить за Федей, чтобы уверится, что он действительно мне не изменяет. (Пауза.) Тот день я вспоминаю с ужасом. (Берет с письменного стола журнал.) В журнале «Отечественные записки» в этот год печатался новый роман Софьи Ивановны Смирновой, названный «Сила характера». Однажды он мне сказал « Как удачно написан у Софьи Ивановны один мужской типаж». В этот же вечер я принялась читать роман «Сила характера». Между прочим, в романе фигурировало одно анонимное письмо, посланное каким-то негодяем герою романа. Оно заключалось в следующем.

«Милостивый государь!

Осмелюсь прибегать к вам с сими строчками. Несмотря на ваше благородство, некая близкая вам особа так недостойно обманывает. Вы оставили ее на свое и ее несчастье, в когтях человека, от которого она трепещет. Этот соблазнитель украл ее сердце. Дети малые и те ей постылы. Коли хотите знать, кто он, - этот злодей ваш, то я вам имени его не назову, а вы посмотрите, кто у вас чаще бывает, да опасайтесь брюнетов. А коли, вы мне не верите, так у вашей супруги на шее медальон. Посмотрите, кого она в этом медальоне на сердце своем носит. Вам навеки неизвестная, но доброжелательная особа».

Я должна сказать, что за последнее время я была в самом благодушном настроении. По прочтению этого письма у меня в голове мелькнула шаловливая мысль переписать это письмо (Показывает письмо.), изменить почерк и послать его Федору Михайловичу. Мне представлялось, что он, только вчера прочитавший это письмо в романе Смирновой, тотчас же догадается, что это шутка, и мы вместе с ним посмеемся. Назавтра утром я бросила письмо в ящик, и оно среди дня было доставлено нам почтой вместе с другой корреспонденцией. Однако я видела, как Федор Михайлович, это письмо отложил в сторону и забыл о нем. Я подумала, что Бог уберег меня от этого розыгрыша. (Перестройка света. Музыкальный акцент.)

К счастью, появились небольшие деньги. Редакция «Русского вестника» стал печатать роман «Бесы», написанный за границей. Наряду с положительными оценками, появились разгромные статьи из либерального лагеря: Михайловский, Тимофеева, Скобичевский и даже Плещеев набросились на Федю с критикой. Писали, что в романе «вся политика и публицистика Достоевского представляет сплошное шатание и сумбур, в котором есть, однако, одна самостоятельная, оригинальная черта - ненужная, беспричинная, безрезультатная жестокость». Эти критики пишут, что впервые воссоздается портрет молодого поколения в уродливой карикатуре, кошмарных мистических театральных сценах. Однако много позже они убедятся, как пророчески был прав Достоевский, но будет уже поздно.

Перестройка света. Открывается занавес. Скамейка. Появляются

два персонажа: Ставрогин и Верховенский.

Верховенский. Ставрогин, я кое-что напомню из ваших установок. (В зал). Социализм по существу своему – атеизм. Но разум и наука в жизни народов всегда исполняли лишь должность второстепенную. У всякого народа свое собственное понятие о зле и добре.

Никогда разум не в силах был определить зло и добро, напротив, всегда позорно и жалко смешивал; наука же давала разрешения кулачные. В особенности этим отличалась Полунаука. Цель всего движения народного, есть единственно лишь искание бога. Бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца. Ставрогин - это ваши собственные слова. Кроме только слов о Полунаука; эти мои, потому что я сам только Полунаука, а стало быть, особенно ненавижу ее. В ваших же мыслях и даже в самых словах я не изменил ничего, ни единого слова. Особенно вот эта мысль: русским нужен Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, пред которым всё преклонилось с любовью и с суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему.



Ставрогин. Хорошо, пусть это будут мои слова, но к чему вы ведете?

Верховенский. К тому, что к черту римского папу, Ставрогин! Нужно злобу дня! Нужна черная работа! Слушайте: папа будет на Западе, а у нас будете вы!

Ставрогин (резко). Отстаньте от меня, пьяный человек! 

Верховенский.  Ставрогин, вы красавец!  В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете.

Ставрогин. Короче, Верховенский! Выкладывайте, ваш замысел?

Верховенский. Я нигилист, но люблю красоту. Вы наш идол! Вы именно таков лидер, какого нам надо. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк. (Целует руку Ставрогину.)

Ставрогин.  Вы - помешанный! Вы бредите! Революция в России невозможна.

Верховенский. Может, и брежу!  Но один, человек в России изобрел первый шаг и знает, как его сделать. Этот человек я. Что вы глядите на меня? Мне вы, вы надобны, без вас я нуль. Без вас я муха, идея в склянке, Колумб без Америки.

Ставрогин. И что эта «муха» придумала? (Надевает очки. Пристально глядит в безумные глаза Верховенского.)

Верховенский. Революция будет! Слушайте, как мы будем действовать! Мы сначала пустим смуту,  проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают!

Еще недавно свирепствовал тезис, что преступление помешательство, но уже не помешательство, а здравый смысл, почти долг, благородный протест*. "Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!". Но это лишь ягодки. Русский бог уже спасовал пред "дешевкой". Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты.… О, дайте взрасти поколению, которое всему миру покажет, как изменились русские. Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они еще попьянее стали! Ах, как жаль, что мало пролетариев! Но будут, будут, к этому идет...

  Ставрогин. Все-таки жаль, что мы поглупели. Истинный великий народ никогда не может примириться с второстепенною ролью в человечестве или даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою. Кто теряет эту веру, тот уже не народ.

Верховенский. Я вас понял, мой генеральный ум. Когда в наши руки попадет власть, мы, пожалуй, их и вылечим... если потребуется, мы на сорок лет в пустыню выгоним... Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь, - вот чего надо! А тут еще "свеженькой кровушки", чтоб попривык. Чего вы смеетесь? Я себе не противоречу. Я мошенник, а не социалист. В русском народе до сих пор не было цинизма, хоть он и ругался скверными словами. Знаете ли, что этот раб крепостной больше себя уважал раньше, чем теперь? Его драли, а он своих богов отстоял, а теперь попался.

Ставрогин. Ну, Верховенский, я в первый раз слушаю вас, и слушаю с изумлением. Вы, стало быть, и впрямь не социалист, а какой-нибудь политический мошенник, притом, честолюбец?

Верховенский. Вас заботит, кто я такой? Я вам скажу сейчас, кто я такой, к тому и веду. Недаром же я у вас руку поцеловал. Но надо, чтоб и народ уверовал, что мы знаем, чего хотим, а что те - только "машут дубиной и бьют по своим».

Мы пустим пожары... Мы пустим легенды... Я вам таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут да еще за честь благодарны останутся. И начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам... Ну-с, тут-то мы и пустим... Кого?



Ставрогин. Кого?

Верховенский. Ивана-Царевича.

Ставрогин. Кого-о?

Верховенский. Ивана-Царевича; вас, вас!

Ставрогин. Самозванца? Э! так вот, наконец, ваш план.

Верховенский. Мы скажем, что он явится. Явился! О, какую легенду можно пустить! Ну что в социализме: старые силы разрушил, а новых не внес. А тут сила, да еще какая, неслыханная! Нам ведь только на раз рычаг, чтобы землю поднять. Всё подымится!

Ставрогин (усмехнувшись). Так это вы серьезно на меня рассчитываете? 

Верховенский. Слушайте, я вас никому не покажу. А можно даже и показать из ста тысяч одному! И пойдет по всей земле: "Видели, видели". Главное, легенду!

А тут мы два-три соломоновских приговора пустим.

В каждой губернии каждый мужик будет знать, что есть, дескать, где-то такое дупло, куда просьбы опускать указано. И застонет стоном земля: "Новый правый закон идет", и взволнуется море, и рухнет балаган, и тогда начнем ставить строение каменное. В первый раз! На века! Строить мы будем, мы, одни мы!

Ставрогин. Это неистовство, Верховенский! 

Верховенский. Ставрогин, Америка нашей будет? 

Ставрогин. Зачем? 

Верховенский. А потому что аппетит у нас волчий! Ставрогин!  даю вам день... а дальше пустим приговор. (Поют. Зонг.)

   Ждал его он поголовно,

   Чтоб идти беспрекословно

   Порешить вконец боярство,

   Порешить совсем и царство,

   Сделать общими именья

   И предать навеки мщенью

   Церкви, браки и семейство –

   Братство, равенство, свободу.

Мира старого злодейство!



Анна Григорьевна. В сентябре 1871 года какая-то газета оповестила публику о возвращении писателя Достоевского из-за границы. И этим оказала нам медвежью услугу.

Звонок в дверь. В комнату вбегает служанка,

на плечах у нее зеленая шаль.

Старая служанка. Плохи дела Анна Григорьевна, плохи. … Пришел этот, со стеклами на носу… Зигфрид.

Анна Григорьевна. Кокой, Зигфрид?

Старая служанка. Тот, который все время морщит брови. Он вчера за деньгами приходил.

Анна Григорьевна. Гинтерлах, что ли? Ты про него говоришь?

Старая служанка. Он, он кредитор …Он нас - дворником Тарасом пугал. Помните, Федор Михайлович говорил, что он на пиявку похож …

Анна Григорьевна. Твой дворник Тарас, это «Тарасов дом» – долговая яма. Поняла?! Пригласи его, только закрой все двери к комнате Федора Михайловича. (Служанка приводит оптового торговца Гинтерлах.) Пожалуйста, проходите г-н Гинтерлах. (Пауза) Прекрасно выглядите г-н Гинтерлах.

Гинтерлах. Неужели так видно?

Анна Григорьевна. Судя по тону вашего лица, то он значительно свежее, чем прошлый раз. Утреннее визиты и чистый воздух наверняка ободряют.

Гинтерлах. Меня интересуют долги вашего мужа, а не тон моего лица. Он у меня всегда один – немецкий.

Анна Григорьевна. А это действительно очевидно. Когда я посмотрела на свет он даже стальной. (Гинтерлах кивает благосклонно.)
Гинтерлах. Что поделаешь, на мне отблеск нации.

Анна Григорьевна. Да, после Франко-Прусской войны этот отблеск по всей Европе сверкает. Но довольно об этом. Мы вас воспринимаем как самого взыскательного из всех наших кредиторов. Действительно речь идет, об отдельном долге моего мужа вашей жене.

Гинтерлах. У моей жене очень мягкий характер, ей не хватает необходимой для взыскания воли …

Анна Григорьевна. Не обижайте свою жену. Я тоже женщина. Боле того, когда она рыдала и стенала перед моим мужем на коленях и уверяла его, что ее муж, то бишь вы любезный г-н Гинтерлах, ее убить можете, тогда у нее воли было предостаточно. Она умоляла, и Федор Михайлович расписал ей вексель за своего брата и не потребовал никакого документа. Доверился женским слезам ради светлой памяти своего брата Михаила. Федор Михайлович всегда верил в людскую честность, поэтому поверил и дал ей вексель. Почему тогда вы, который знает, как мы финансово зажаты, не дадите нам отсрочку до Нового года, как вы и договаривались с Федором Михайловичем?

Гинтерлах. Предупреждаю вас, что не имею намерение ждать! Я решил описать ваше движимое имущество. Если этого не хватит закрыть ваши долги, то тогда я намерен посадить Федора Михайловича в долговое отделение, то есть в долговую яму!

Анна Григорьевна. Да разве он, сидя в долговой яме, вдали от семьи, с разными посторонними людьми сможет заниматься литературой? Чем же он будет вам платить, если вы его лишите возможности работать?

Гинтерлах. Ваш муж известный литератор, и я рассчитываю, что «Литературный фонд» тотчас же выкупит его из тюрьмы.

Анна Григорьевна. Федор Михайлович предпочтет сидеть в долговом, чем принять эту помощь. Вы не знаете наш «Литературный фонд». У него всегда есть деньги, но только для других.

Гинтерлах. Но вот, Скабическому дали и немало.

Анна Григорьевна. Скобичевский либерал и, к тому же, нигилист.
Гинтерлах. Пусть и Достоевский на время поменяет свою ориентацию.

Анна Григорьевна. Достоевский, убеждениями не торгует. Поэтому он и Достоевский. Он не поэт.…У меня к вам новое предложение: сейчас мы вам отдадим 100 рублей, и каждый месяц будем платить по 50 рублей, а после Нового года оплатим остальную сумму.

Гинтерлах (с вызовом). Вот вы жена талантливого русского литератора, а я мелкий немецкий купец.

Анна Григорьевна. Вы действительно немец, господин Гинтерлах?

Гинтерлах. Я еврей - немецкого происхождения! И хочу вам показать, что могу известного русского литератора упрятать в долговую тюрьму. Будьте уверены, что я это сделаю.

Анна Григорьевна. (Твердо). Не исключено, что именно после победоносной франко-прусской войны вы приобрели такой темперамент и высокомерие? Но не забывайте, господин Гинтерлах, вы не шекспировский Шейлок, а обычный немецкий ростовщик, которые тысячами вгрызлись в шкуру русского медведя.

Гинтерлах (на повышенных тонах). Или деньги на стол, или через неделю ваше имущество будет описано и продано с публичного торга, а ваш муж посажен в «Тарасов дом».

Анна Григорьевна. Наша квартира нанята на мое имя, а не на имя Федора Михайловича. Мебель взята в долг, с рассрочкой платежа, и до окончательной оплаты принадлежит торговцу мебели, и поэтому описать ее нельзя. (Показывает документ.) Что касается вашей угрозы насчет долгового отделения то я, предупреждаю вас, что если это случится, то я буду умолять моего мужа остаться там до истечения срока вашего долга. Сама я поселюсь вблизи, буду с детьми навещать его и помогать ему в работе. И вы таким образом, извините меня, ни хрена не получите, ни одного гроша, да сверх того вы принуждены будете его кормить. Подсчитайте, за 1200 рублей он будет сидеть девять месяцев, а поскольку кредитор должен оплачивать «кормовые», то только на это у вас уйдет не менее 1000 рублей. Где выгода? Никакой! Даю вам честное слово, что вы за свою неуступчивость будете наказаны!

Гинтерлах. «Где выгода?» И вот это - русская женщина!?

Анна Григорьевна. Я не только русская женщина, но я дочь шведки финского происхождения. Так что мы очень, в большой степени из Рюриков, господин Гинтерлах.

Гинтерлах. То-то я вижу, что вы похожи на генерала, только шпаги у вас нет. Какая неблагодарность!

Анна Григорьевна. Нет, это вы должны быть благодарны мужу. За то, что он выдал вексель вашей жене за долг, скорее всего, давно уплаченный. Если Федор Михайлович это сделал, то лишь из великодушия, из жалости. Ваша жена плакала, говорила, что вы сживете ее со света. Если же вы осмелитесь привести в исполнение вашу угрозу, то я опишу всю эту историю и помещу ее в «Сыне отечества». Пусть все увидят, на что способны «честные немцы»!

Гинтерлах. Чего же вы хотите?

Анна Григорьевна. Да того же самого, о чем просил вчера мой муж.

Гинтерлах. Ну, хорошо, давайте деньги!  

Анна Григорьевна. (Достает из кошелька 100 рублей). Вот вам сто рублей. И требую подробную расписку нашего условия. (Протягивает ему лист бумаги.)

Гинтерлах. И вот это - русский характер? Так она коня на скоку остановит!

(Уходит и ругается на немецком языке.)



Анна Григорьевна. Остановлю и коня, и немецкого Дьявола, если прикоснуться к моему Федору Михайловичу. Главное – расписку дал, она – у меня! (Показывает ее.) Вот тебе – «железная воля» (Пауза. Подходит к стопке новых книг.) Самый хороший для нас вариант оторваться от наших долгов стал организованное нами собственное издательство. Тогда, писатели не издавали свои книги сами, а если и появлялся такой смельчак, то он непременно терпел убытки, из за своей смелости. Но издатели и распространители так обманывали нас, что мы решили рискнуть. (Продолжает накрывать на стол и прислушивается, есть ли движение в комнате Федора Михайловича.)

Я с удовольствием вспоминаю год нашего возвращение. Федя обновил и укрепил свою дружбу со многими из друзей: Майковым, Страховым, Данилевским, Засецкой - дочерью партизана Дениса Давыдова, с Софьей Ковалевской – первой женщиной – ученой в России, чья первая девичья любовь была именно к Достоевскому. Часто приглашали нас в разные салоны. Присутствующие непременно попадали под очарование и обаяние, которое излучал мой муж.



Часы бьют одиннадцать. Слышен звон колокольчика.

Появляется старая служанка.

Старая служанка (Анне Григорьевне). Матушка, художник соблаговолил появиться. И на своих сапогах нанес пол тамбура снега…. Ладно, ладно не ной.

Анна Григорьевна. А Федор Михайлович знает?

Старая служанка. Я ему доложила, когда шла сюда. Если распорядитесь, я могу, поставит чай.

Анна Григорьевна. Да принесите чай и что-то еще … бутерброды, и какие-то сладости.

Достоевский (одергивает штору.) Анечка не волнуйся, это Перов. (Слышны детские голоса, смех. Музыкальный акцент.)

Анна Григорьевна. (Торопливо). В эту зиму владелец знаменитой Московской картинной галереи Павел Михайлович Третьяков просил у мужа дать возможность нарисовать для галереи его портрет. Именно (Пишет на доске.) к 31 марта 1872 г. относится письмо Третьякова к Достоевскому: «Милостивый государь Федор Михайлович. Простите, что, не будучи знаком, вам, осмеливаюсь беспокоить вас следующею просьбою. Я собираю в свою коллекцию русской живописи портреты наших известных писателей. Позволь­те и ваш портрет иметь. Смею надеяться, что вы не откажете в этой моей покорнейшей просьбе и сообщите мне, когда для вас более удобное время. Я выберу художника, который не будет мучить вас, т.е. сделает порт­рет очень скоро и хорошо. В случае согласия, покорнейше прошу поскорее известить меня. Достоевский в ответном письме дал свое согласие.

Перестройка света. Кабинет Достоевского

Знаменитый художник навещал нас каждый день в одиннадцать часов на протяжении одной недели. Он заставлял Федора Михайловича в самых разных настроениях, беседовал с ним, даже сознательно провоцировал с ним споры и только тогда начинал его рисовать.



За кулисами шумный разговор. Появляется Достоевский. За

ним следуют дети - Федя и Люба; в конце входит художник

Перов, на плечах у него кресло. Он весело что-то напевает,

ходит кругом по сцене и, наконец, останавливается на

противоположной стороне от Анны Григорьевны.

Каталог: files
files -> Урок литературы в 7 классе «Калейдоскоп произведений А. С. Пушкина»
files -> Краткая биография Пушкина
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
1   2   3   4   5   6   7