Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


V «свое» и «чужое» слово в художественном тексте тверь 1999




страница3/23
Дата15.05.2017
Размер3.12 Mb.
ТипСборник
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Рогов К.Ю. К истории «московского романтизма»: кружок и общество С.Е. Раича // Лотмановский сборник-2. М., 1997. С. 525.

2 Левин Ю.Д. Русские переводчики ХIХ века и развитие художественного перевода. Л., 1985. С.18.

3 Московский телеграф. 1829. №.28. С.185.

4 Алексеев М.П. Английская поэзия и русская литература // Английская поэзия в русских переводах. М., 1981. С.501.

5 Гаспаров М.Л. Очерки русского стиха. М., 1984. С.106-107.

6 Там же. С.117-118.

7 Вацуро В.Л. Литературная школа Лермонтова // Лермонтовский сборник. Л., 1985. С.51.

8 Русские поэты-переводчики от Тредиаковского до Пушкина. Л., 1973. С.174.

9 Историческое развитие форм художественного целого в классической русской и зарубежной литературе. Кемерово, 1991. С.154.

10 Гречаная Е.П. Андре Шенье в России // Шенье А. Сочинения. 1819. М., 1995. С.459.

11 Рогов К.Ю. Указ. соч. С.544.



Н.В.КОРАБЛЕВА


(Донецк)

«ОСВОЕНИЕ» И «ОТЧУЖДЕНИЕ»

К проблеме литературных влияний
В современном художественном сознании различение «своего» и «чужого» превращается в эстетический акт, différance, поскольку, с одной стороны, осознается, что все «слова», т.е. значимые художественные единицы произведения, уже побывали в иных контекстах (Ю. Кристева) и, по существу, являются «чужими», но, с другой стороны, в художественном целом все они становятся «своими», обретая новые, неповторимые смыслы.

В процессе художественного высказывания соединяются, таким образом, две противоположные тенденции – «освоение» и «отчуждение»: «чужое становится «своим», попадая в поле индивидуально-личностной смысловой напряженности, оказываясь материалом для воспроизведения художественной целостности; и наоборот, «свое» становится «чужим», созданное произведение как бы отделяется и отдаляется от своего создателя, начиная жить «собственной» жизнью, обретая дополнительные, часто не предусмотренные автором смыслы.

В процессе художественного восприятия эти же тенденции – освоения и отчуждения – предопределяют читательскую активность: читатель по мере своих возможностей «осваивает» прочитываемое и в то же время дистанцируется от него, устанавливая с ним «эстетические», «критические», «диалогические» и т.п. отношения.

Например, в романе А.Битова «Пушкинский дом» среди множества «осваиваемых» автором «слов» наиболее значимым является слово «Пушкин». Сам Битов отмечал, что значение этого слова вбирает в себя все написанное Пушкиным, а также, добавим, всю его жизнь и вообще все ассоциации, которые это слово вызывает. В определенном смысле одно это слово является богаче, содержательнее, чем весь роман, в который оно входит (а ведь в нем немало и других подобных слов: «Лермонтов», «Блок» и др.). Но, разумеется, актуализируются в художественном целом далеко не все значения, которые потенциально содержатся в слове, а именно те, которые необходимы для изъяснения авторского замысла, т.е. для выражения «своего». Слово «Пушкин» оказывается в ряду других слов, взаимно погашающих бесконечность своих значений, взаимно редуцирующих и редуцируемых, подчиненных вызвавшей и согласовавшей их «идее».

Вместе с тем подчиненность слова авторскому замыслу, надо полагать, не абсолютна: слово не только испытывает трансформирующее воздействие контекста, но и само обладает трансформирующей силой. Слово «Пушкин», например, независимо от творческих установок автора неизбежно будет приобретать коннотацию «мой», которая нередко просто замещает основное значение, но в то же время это освоение, т.е. преодоление разного рода чужеродности в художественном целом, сопряжено и с соответствующим преобразованием этого целого. В романе Битова пушкинское слово ощущается практически на всех структурных уровнях: это и цитаты, явные и скрытые, и персонажи, в которых узнаются пушкинские прообразы, и сюжетные линии, воспроизводящие контуры пушкинских сюжетов, и, конечно, круг тем и проблем, также возвращающий и обращающий к Пушкину. Пушкинское слово представлено как участвующее слово, активно действующее и воздействующее, как испытанный временем критерий истинности и духовно-нравственный ориентир.

Примером освоения нескольких взаимно чужих текстов может служить сопряжение в романе «Пушкинский дом» пушкинского и блоковского («золотого» и «серебряного») дискурсов, а также отчасти поэтологических парадигм, связанных с именами Бродского и Кушнера («бронзового» дискурса).

Перед тем как начать повествование заключительной главы второго раздела («Г-жа Бонасье»), автор специально указывает на особую ее функцию в композиции романа: «Глава, в которой первая и вторая части сливаются и образуют исток третьей». Повторяющийся подзаголовок заключительных глав первой и второй части («Дежурный») показывает, что сюжетные действия обоих разделов построены по принципу «вариантов»: по-разному раскрываемая в этих разделах судьба героя приводит его к одному и тому же – в Пушкинский дом, где он оказывается в роли «дежурного» в дни ноябрьских праздников.

Интертекстуальным фоном здесь избран роман А.Дюма «Три мушкетера», а именно сцена «невстречи» (или встречи?) г-жи Бонасье и д’Артаньяна: «…г-жа Бонасье в монашеском одеянии, такая прелестная, подбегала к узкому монастырскому окну и застывала в той неостановившейся позе: как бы еще бежала туда, за окно, и дальше, ступая легкими ногами уже по воздуху; замерев, выглядывала она в окно, а там скакал спасительный и надежный д’Артаньян…»1. Лева Одоевцев хотел бы быть в глазах возлюбленной таким же героем, как д’Артаньян, но оказывается в положении г-жи Бонасье, когда подходит к окну и видит идущую по набережной Фаину.

Фаина идет не одна. Она идет с Пушкиным. Во всяком случае – с тем, кто «кудряв», как Пушкин. Прогулка Фаины «с Пушкиным» может напомнить «Прогулки с Пушкиным» А. Терца, при этом спутник Фаины предстает как причудливое соединение Пушкина (поэта) и Терца (зэка): «Был он как-то высок, кудряв, неожидан для Левы по внешности, почему-то в ватнике…» (с.219). Реминисценция из «Прогулок» А. Терца уместна уже тем, что обе книги представляют классические образцы «пушкинской» прозы, т.е. произведений, которые тематически и стилистически воспроизводят особенности пушкинской поэтики. В таких произведениях стилизация – не самоцель, она следствие и подтверждение осуществившейся общности с пушкинскими «иноформами» – с пушкинским интертекстом.

Видя Фаину «с Пушкиным», Лева впервые вдруг не чувствует ревности. Ему хочется окликнуть ее, позвать, и не одну, а вместе с ее спутником, но вместо этого он инстинктивно отпрянул от окна, когда Фаина, словно почувствовав его взгляд, обернулась. Взгляд Фаины, скользнувший по окну дома, в котором находился Лева, напоминает ситуацию «неузнавания», «невстречи» Пушкина с женой, когда в день дуэли их кареты встретились, но она не узнала его. Фаина тоже разминулась с Левой перед его дуэлью и тоже не увидела его – но лишь потому, что он сам этого не захотел. Она почувствовала его и этим как бы подтвердила догадку Левы, озарившую его именно в эту минуту, что Фаина – его жена:

«Со странным спокойствием выглянул он снова в окно. Две маленькие фигурки вдали, и уже не определить, спешат ли… Может, бегут даже.

– Я люблю ее, просто люблю – и все. При чем тут я? – сказал Лева. – И она – жена моя. Так» (с.222).

Чувство, которое теперь испытывает Лева, глядя на уходящую от него любимую, может быть названо «пушкинским»:
Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.


Или «блоковским»:
Я не только не имею права,

Я тебя не в силах упрекнуть

За мучительный твой, за лукавый,

Многим женщинам сужденный путь…


Или, может быть, эти «две маленькие фигурки вдали» и это чувство невозвратимого и всепрощающего прощания – это воздух и высота вообще любой истинной поэзии:
И увижу две жизни

далеко за рекой,

к равнодушной отчизне

прижимаясь щекой…


Сам Пушкин проблему соотношения «своего» и «чужого» разрешал, можно сказать, «филологически» – как соотношение смысла («своего», единственного, неповторимого) и значений («чужих», общих, повторяющихся): «Если все уже сказано, зачем же вы пишете? чтобы сказать красиво то, что было сказано просто? жалкое занятие! нет, не будем клеветать разума человеческого, неистощимого в соображении понятий, как язык неистощим в соображении слов»2.

Как бы отвечая своим исследователям, Пушкин вопрошает: «Что в имени тебе моем?..». Неповторимое, единственное, исполненное смысла имя превращается в понятие – подобно «надписи надгробной на непонятном языке». Но в актах художественного восприятия, при соответствующем психологическом и эстетическом настрое («в день печали, в тишине») возможно чудо развоплощения, «воскресение» слова, и тогда не мертвое значение, а живой смысл становится основой общения автора и читателя: «есть в мире сердце, где живу я…».

Интересно, что В. Шкловский, наоборот, «воскрешение слова» связывал с актом «остранения»3, т.е. психологического дистанцирования, «отчуждения». Но если один и тот же эффект может быть достигнут прямо противоположными усилиями, то, по-видимому, решающим здесь является не направленность этих усилий, а динамика перехода из одного состояния в другое – переход «чужого» в «свое» («освоение») или «своего» в «чужое» («отчуждение»). Различие «своего» и «чужого» сменяется различением – статическая форма отношений сменяется динамической, познавательно-творческой.

«Значение» и «смысл» – два принципиально различных уровня соотношений «своего» и «чужого»: интертекстуальный и интерсубъективный4, т.е. уровень объектных, фиксированных отношений, на котором возможна достаточно строгая дифференциация степеней «отчужденности» (выражаемая, в частности, в формах цитатности5), и уровень субъектных, диалогических отношений, не поддающихся строгой дифференциации. На уровне значений чужой текст воспринимается как некий объект, которым можно воспользоваться, как словом, для выражения некоторого смысла; на уровне смысла значим не сам по себе чужой текст, а его субъект, который благодаря своему явному или неявному присутствию в авторском сознании оказывается как бы соавтором возникающего художественного текста. Автор вынужден отстаивать свое авторство: на уровне значений – преодолевая объектность привлекаемых текстов, подчиняя своей авторской воле, перенаправляя их в своей субъектности; на уровне смысла – вступая с субъектами, влияющими на него, в драматические взаимоотношения от пиететно-ученических до враждебно-оппозиционных (Г. Блум).

В литературе ХХ в. постулируется третий уровень – надсмысловой, трактуемый или как уровень бессмыслицы, абсурда, или как уровень множественности смыслов, разнообразных и неподконтрольных, возникающих при каждом новом прочтении. Это уровень смысловой свободы, при котором само различение «своего» и «чужого» теряет смысл.

Парадоксальным образом это «неразличающее», сверхлогическое умонастроение сближается с до-логическим, тоже «неразличающим». «Старая» и «новая» мифологии, не различающие «свое» и «чужое», предстают в современном художественном сознании как умозрительные границы, в которых это различение продолжает сохранять актуальность.


ПРИМЕЧАНИЯ
1 Битов А.Г. Империя в четырех измерениях. Харьков; Москва, 1996. Т.2. С.218 (далее ссылки на это издание даны в тексте с указанием страниц).

2 Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Л., 1977-1979. Т.7. С.46.

3 Шкловский В.Б. Воскрешение слова // Шкловский В.Б. Гамбургский счет. М., 1990. С.36-42.

4 См.: Кораблев А.А., Кораблева Н.В. Интертекстуальность и интерсубъективность (о соотношении понятий) // Бахтинские чтения. III. Витебск, 1998. С.125-128.

5 См.: Козицкая Е.А. Цитата в структуре поэтического текста: Автореф. дис. … канд. филол. наук. Тверь, 1998.
Н.А КОЖЕВНИКОВА

(Москва)


ЦИТАТЫ В ЛИТЕРАТУРЕ РОССИЙСКОГО ЗАРУБЕЖЬЯ
Для писателей российского зарубежья характерна опора на широкий историко-культурный, и в частности литературный, контекст. Это связано с тем, что в литературе российского зарубежья человек осознается как носитель и хранитель культурного опыта всего человечества. Кроме того, литература осознается как «вторая действительность» (М. Горький).

Круг источников, из которых почерпнуты образы и цитаты, очень широк. Это античная мифология и литература, Священное писание, западноевропейская и русская литература от «Слова о полку Игореве» до Анненского и Гумилева, Георгия Иванова и Ивана Елагина.

Цитаты из определенного текста – обычное явление в литературе российского зарубежья. Однако для некоторых писателей характерна цитатность как общий принцип творчества (лирика Г. Иванова, Г. Адамовича, «Дневник в стихах» Н. Оцупа). Цитаты узнаваемы, и часть их дается с указанием на источник. В «Жизни Арсеньева» Бунин цитирует сказки, «Слово о полку Игореве», «Житие протопопа Аввакума», стихи Пушкина, Никитина, Фета, Шевченко, прозу Гоголя, «Семейное счастье» Л. Толстого, П. Лоти, И. Гете, письма А.К. Толстого.

В стихах разных поэтов нередко указывается источник цитаты:


Если бы я мог забыться,

Если бы, что так устало,

Перестало сердце биться,

Сердце биться перестало,

Наконец – угомонилось,

Навсегда окаменело,

Но – как Лермонтову снилось –

Чтобы где-то жизнь звенела.

Г. Иванов. Если бы я мог забыться…
Над кипарисом в сонном парке

Взмахнет крылами Азраил –

И Тютчев пишет без помарки

«Оратор римский говорил...».

Г. Иванов. А что такое вдохновенье?..

Но искать не связи, а слиянья

Учит «Кипарисовый ларец»,

Сладостный для раненых сердец.

Н. Оцуп. Дневник в стихах
У слов таких возвышенна основа,

Они не для бумаги и чернил...

И Осип Мандельштам такое слово

С тяжелым камнем некогда сравнил.

А. Присманова. Рука
Блаженствует вечер каштановый,

Над Лидо в полнеба закат, –

Совсем как в стихах у Иванова, –

Сгорает и рвется назад.

К. Померанцев. На дорогах Италии
«Человек человеку – бревно» –

Это Ремизов где-то давно



Каталог: olderfiles
olderfiles -> Классный час «Александр Невский личность нации»
olderfiles -> 1. Основная часть. Изучение творчества Андерсена-поэта
olderfiles -> Контрольная работа по биографии и творчеству поэтов А. А. Блока, А. А. Ахматовой, С. А. Есенина, В. В. Маяковского
olderfiles -> Чернышов М. Р. Жанр молитвы в русской и английской поэзии XIX века
olderfiles -> Программа курса "История зарубежной литературы средних веков, Возрождения, XVII и XVIII веков"
olderfiles -> Биография Августина Блаженного 5 Политические учения средневековья 6
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   23

  • Н.В.КОРАБЛЕВА