Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


V «свое» и «чужое» слово в художественном тексте тверь 1999




страница15/23
Дата15.05.2017
Размер3.12 Mb.
ТипСборник
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   23

А.Н. АНИСОВА


(Москва)

«РОКОВОЕ РОДСТВО» (ПАСТЕРНАКОВСКОЕ У НАБОКОВА)
Каждый его стих переливается арлекином.

В.Набоков. Дар

Идея сближения двух поэтов, творческие пути которых, совпадая во времени, протекали как бы параллельно и, казалось бы, не пересекались, на самом деле не случайна. Неоднократно отмечалось, что как поэт Набоков был наделен редкой «переимчивостью». Наиболее отчетливые отголоски в его стихах вызывает, по нашим наблюдениям, лирика Фета, Тютчева,

Белого, Блока, – поэтов, воспринимаемых, в свою очередь, как ближайшие предшественники Пастернака. Что же касается прозы, то, например, именно на скрытой полемике с Белым, а не на простом отрицании опыта символизма, отталкивании от него, которые открыто декларируются, в очень большой степени построен роман «Дар».1 Поэтические же упражнения Годунова-Чердынцева зачастую отсылают именно к пастернаковскому стилю и системе образов. (У Пастернака, кстати, тоже были сложные отношения притяжения-отталкивания с младосимволистами.)

Непосредственным толчком к началу нашего исследования стала набоковская эпиграмма на Пастернака, цитата из которой и дала название этой статье:


Его обороты, эпитеты, дикция,

Стереоскопичность его –

Все в нем выдает со стихом Бенедиктова

Свое роковое родство.

Этот текст столь явно проникнут иронией и энергией отрицания, что просто невозможно было (как и в случае с Белым) не заподозрить автора в связях и перекличках с пастернаковской лирикой – конечно, гораздо менее афишируемых и открытых.

Посмотрим, найдутся ли «обороты, эпитеты, дикция» и «стереоскопичность» Пастернака в поэзии самого Набокова.

Можно было бы начать с того, что сама эта эпиграмма есть одновременно и пародия на Пастернака, ритмическая и лексическая (речь идет прежде всего о лексеме «стереоскопичность»: будучи «в духе Пастернака» семантически и стилистически, она обеспечивает пиррихий на первой стопе 3-стопного амфибрахия).
* * *
Поэзия Набокова изобилует примерами близости с пастернаковской лирикой. Это проявляется сразу на нескольких уровнях: образно-тематическом (здесь приводить примеры сближения наиболее опасно), синтаксическом, ритмическом, лексическом и фонетическом – вследствие чего наша «классификация» примеров, приведенных ниже, весьма условна. (При этом совершенно ясно, что сходства, проявляющиеся лишь на одном уровне, никак не могут быть однозначно оценены как именно «пастернакоподобие».)
Фонетический уровень
1. … Белы до боли облака…

(«Крымский полдень»)

Кроме подобия на фонетическом уровне, в данном примере встречается и очень пастернаковское «до боли».

2. … Запою,

лазурь на звуки разбивая…

(«Ангелы»)

Ср. у Пастернака в стихотворении «Любить, – идти, – не смолкнул гром…»: «… лазурь с отскоку полосуя…».

3. … Блистает облачная лужа…

(«Весна»)

Этот пример содержит частый для пастернаковской поэзии образ «нисхождения» неба на землю через отражение.

4. …Жизни всей,

остановившейся, как поезд

в шершавой тишине полей.

(«К кн. С.М. Качурину»)

Аллитерация на [ш] – вообще одна из любимых у Пастернака. Кроме того, в этом примере имеется синестетический образ «шершавой тишины», образ жизни-поезда, а также пиррихий на 2-й стопе во 2-м стихе.


  1. От плеска слепну: ливень, снег ли…

(«Гроза»)

Здесь стоит дополнительно обратить внимание на метонимию «от плеска слепну» (т.е. от блеска капель дождя, производящих плеск), которая поддерживается звуковым подобием «плеск – блеск», при описании, пожалуй, самого пастернаковского из всех метеорологических явлений – грозы, а еще точнее – ливня. Аллитерация на [л] не менее часта у Пастернака (ср., например: «У лип не липнут листья к небу ль…» – кстати, тоже в описании грозы). См. также первую строфу стихотворения «Художник», стихи 6-8 из «Неправильных ямбов», стихи 2,3,8 и стихи 5-7 в стихотворениях «О как ты рвешься…» и «В лесу» соответственно. Далеко не любая аллитерация, конечно, «пастернакоподобна».



Лексический уровень
1. … Мона Лизе,

чей глаз, как всякий глаз, составлен был

из света2, жилочек и слизи?

(«Стансы»)

2. Ужель нельзя нам притулиться…

(«Как я люблю тебя…»)

Во втором из приведенных примеров к стыку лексики разных стилистических пластов добавляется аллитерация.

3. И по яркому гомону птичьему,

по ликующим липам в окне,

по их зелени преувеличенной

и по солнцу на мне и во мне,

и по белым гигантам в глазури,

что стремятся ко мне напрямик,

по сверканью, по мощи. Прищуриться

и узнать свой сегодняшний миг.



<…>

… Лист был больше него и неистовствовал.

(«Парижская поэма»)

Наше внимание, без сомнения, привлекают здесь образ мига, неразличение «я» и мира, «преувеличенность», максимум жизни во всем, а также аллитерации и использование сложных («длинных») синтаксических конструкций, неточная неравносложная рифма («лазури – прищуриться»). Выделенная нами пастернаковская лексика ведет за собой и такую ритмическую черту, как пиррихированность.

4. … шалеет от игры, от звона

с размаху хлопающих рам.

(«Гроза»)

По мнению А.К. Жолковского, наречия типа «с размаху» можно считать «языковым пастернакизмом»: «Интуитивное ощущение типичности этой части речи для языка Пастернака подкрепляется: количественной внушительностью списка … смысловой и формальной теснотой парадигматических гнезд … частотой … постановки в рифменную позицию»; «Содержательно все это различные “обстоятельства великолепия”»3 пастернаковского мира.

Отметим также пиррихий на второй стопе и образ открытого в сад окна. (Другие примеры: 3-я строфа стихотворения «К кн. С.М. Качурину», последняя строфа «Неправильных ямбов», стихи 15, 16 в «Родине».)


Уровень синтаксический


  1. На этом я не успокоюсь,

тут объясненье жизни всей,

остановившейся, как поезд

в шершавой тишине полей.
Воображаю щебетанье

в шестидесяти девяти

верстах от города, от зданья,

где запинаюсь взаперти,

и станцию, и дождь наклонный,

на темном видный, и потом

захлест сирени станционной,

уж огрубевшей под дождем

(«К кн. С.М. Качурину»)

К усложненному синтаксису (длинные периоды, обилие придаточных, перечислений и т.д.) добавляются пиррихии на 2-й и 3-й стопах, анжембеманы, пастернаковская лексика, образность.



  1. Такой зеленый, серый, то есть,

весь заштрихованный дождем,

и липовое, столь густое,

что я перенести – уйдем!

Уйдем и этот сад оставим

и дождь, кипящий на тропах

между тяжелыми цветами,

целующими липкий прах.

Уйдем, уйдем, пока не поздно,

скорее под плащом домой,

пока еще ты не опознан,

безумный мой, безумный мой!

(«Как я люблю тебя…»)

Впечатление от сразу привлекающей внимание имитации внутренней речи или синтаксиса сбивчивой «речи запыхавшегося человека» дополняется здесь еще и служебным «то есть» (нехарактерным для лирической поэзии), стоящим в сильной позиции конца стиха и оторванным от определяемых им слов.


  1. Для странствия ночного мне не надо

ни кораблей, ни поездов.

Стоит луна над шашечницей сада.

Окно открыто. Я готов.

(«Для странствия ночного…»)

В качестве синтаксической особенности назовем парцелляцию. А появление в первом же стихе переноса – следствие, как известно, «противоречия» и «борьбы» синтаксического и ритмического членения текста – подготовит разговор о следующем уровне.
Ритмический уровень
1. …Как – в дымке – ландыша душа

дышала, и как с тонкой ношей

полз муравей…

(«В лесу»)

2. Сложим крылья наших видений.

Ночь. Друг на друга дома углами

валятся. Перешиблены тени.

Фонарь – сломанное пламя.

В комнате деревянной ветер косит

мебель. Зеркалу удержать трудно

стол…

(«Кубы»)


Наше впечатление от многочисленных анжембеманов в первом примере дополняет аллитерация, а во втором – парцелляция и прямо-таки кубофутуристическое изображение мира, сравнимое с «Зимней ночью» и «Зимой» раннего Пастернака.

  1. Мы только шорох в старых парках,

мы только птицы, мы живем

в очарованье пятен ярких,

в чередованьи звуковом.
Мы только мутный цвет миндальный,

мы только первопутный снег,

оттенок тонкий, отзвук дальний, -

но мы пришли в зловещий век…

(«Нас мало – юных…»)

Отметим анафору, аллитерации, пиррихированность 2-й стопы4, мотив, появляющийся у Пастернака в «Высокой болезни» («Мы были музыкой во льду…») и в «Нас мало, нас, может быть, трое…».

4. Целиком в мастерскую высокую



входит солнечный вечер ко мне:

он как нотные знаки, как фокусник,

он сирень на моем полотне.

(«Семь стихотворений, 2»)

Здесь к появлению дактилической рифмы прибавляется метонимия, напоминающая пастернаковское стихотворение «Август». См. также 2-ю и 3-ю строфы из 3-й части стихотворения «К кн. С.М. Качурину», 1-ю и 3-ю строфы «Грозы», 4-ю строфу «Сна».
Сравнение, образ, мотив
1. И покуда глядел он на месяц,

синеватый, как кровоподтек,

раздался где-то в главном предместье

паровозный щемящий свисток.

Лист бумаги, громадный и чистый,

стал вытаскивать он из себя:

лист был больше его и неистовствовал…

(«Парижская поэма»)

Отметим здесь характерные для Пастернака неточные и неравносложные рифмы («месяц – предместье», «чистый – неистовствовал»).

2. Мне хочется домой. Довольно.

Качурин, можно мне домой?

(«К кн. С.М. Качурину»)

Первое предложение представляет собой цитату из «Волн».

3. О, я рифмую радугу и прах.

(«Стансы»)

Декларируется связь и соположенность высоких и низких явлений и одновременно пространственного верха и низа.




  1. Однажды ночью подоконник

дождем был шумно орошен.

<…>

Звуча знакомою тревогой,

рыданье ночи дом трясло.

Мой сон был синею дорогой

через тенистое село.

(«Сон»)


  1. Все, от чего оно сжимается,

миры в тумане, сны, тоска,

и то, что мною принимается

как должное – твоя рука;
все это под одною крышею

в плену моем живет, поет,

но сводится к четверостишию…

<…>

«Но вместо всех изобразительных

приемов и причуд, нельзя ль

одной опушкой существительных

и воздух передать, и даль?»

«Семь стихотворений, 3»

Отметим чередование мужской и дактилической рифмы, а также контраст огромного и малого, которые не противопоставляются, а объединены союзом «и»; сам образ мира в квартире, ср. у Пастернака:

Дай запру я твою красоту

В темном тереме стихотворенья…

(«Без названья»)

и

Целый мир уложить на странице,



Уместиться в границы строфы…

(«После вьюги»)

Второй стих сопоставим также с началом пастернаковского стихотворения «Ночь» из той же книги «Когда разгуляется». См. также, например, стихи 5 и 6 «Берлинской весны», сопоставимые с пастернаковским «Весна. Я с улицы, где тополь удивлен…».
* * *
Теперь обратимся к примерам, где сближение набоковской манеры с поэтикой Пастернака проявляется на наибольшем количестве уровней и порождает новые смыслы.

«Нобелевская премия» Пастернака была написана в январе 1959 г.5 и уже 11 февраля опубликована в «Daily Mail»6. В декабре этого же года Набоков пишет свою вариацию на тему «Exegi monumentum», явно ироничную по отношению к пастернаковскому стихотворению, – «Какое сделал я дурное дело…». (Напомним, что роман «Лолита», о котором идет речь и написание которого Набоков недвусмысленно провозглашает здесь главным делом своей жизни, появился в 1955 г., в тот же год, когда была завершена работа над «главным делом жизни» Пастернака – «Доктором Живаго». Можно рассматривать это как совпадение, но совпадение значимое, так же как и то, что главная героиня пастернаковского романа вполне может восприниматься как дальняя «родственница» Лолиты – ср. схожее начало их судеб.)

Не останавливаясь на очевидной и давно отмеченной реминисценции (на которую, хотя и не очень точно, указывает и сам Набоков в примечании: «Первая строфа этого стихотворения подражает началу стихотворения Пастернака, первая строка которого заимствована полностью»7), сосредоточимся на менее явных перекличках. Возможно, например, что образ «девочки», возникающий у Набокова во второй строфе независимо от стилизованно-пародийных пастернаковских интонаций и фраз, «провоцирует» появление в заключительных двух стихах текста колеблющейся «ветки» или ее тени на мраморе руки памятника поэту:
… тень русской ветки будет колебаться

на мраморе моей руки.


А это уже отсылка к раннему Пастернаку, «Девочке» и «Зеркалу» из «Сестры моей – жизни». Мрамор руки поэта-статуи, может быть, «позаимствован» из того же источника («…Ничем мне очей не задуть, // Так после дождя проползают слизни // Глазами статуй в саду»).

Особенно важно, что тон этих последних строк набоковского стихотворения вполне серьезен и явно контрастирует со всеми предыдущими.

В стихотворении 1939 г. «Поэты» читаем:
Не видеть всей муки и прелести мира,

окна, в отдаленье поймавшего луч,



лунатиков смирных в солдатских мундирах,

высокого неба, внимательных туч;


Красы, укоризны; детей малолетних,

играющих в прятки вокруг и внутри



уборной, кружащейся в сумерках летних;

красы, укоризны вечерней зари;
всего, что томит, обвивается, ранит;

рыданья, рекламы на том берегу,

текущих ее изумрудов в тумане,

всего, что сказать я уже не могу 8.
Ср., например, у Пастернака:
…О белой вербене, о терпком терпенье

Смолы; о друзьях, для которых малы

Мои похвалы и мои восхваленья,

Мои славословья, мои похвалы.

(«Лето»)

или:
Годами когда-нибудь в зале концертной

Мне Брамса сыграют, – тоской изойду.

Я вздрогну, я вспомню союз шестисердый,

Прогулки, купанье и клумбу в саду.
Художницы робкой, как сон, крутолобость,

С беззлобной улыбкой, улыбкой взахлеб,

Улыбкой, огромной и светлой, как глобус,

Художницы облик, улыбку и лоб.


Мне Брамса сыграют, – я вздрогну, я сдамся,

Я вспомню покупку припасов и круп,

Ступеньки террасы и комнат убранство,

И брата, и сына, и клумбу, и дуб.


Мне Брамса сыграют, – я сдамся, я вспомню

Упрямую заросль, и клумбу, и вход,

Балкон полутемный, и комнат питомник,

Улыбку, и облик, и брови, и рот.


Кроме размера, аллитераций и анафоры, замыкающей строфу в кольцо, характерной лексики, обычных для пастернаковского стиля перечислений, набоковский текст «Поэты» связан со стихотворениями «Лето» и «Годами когда-нибудь в зале концертной…» (из «Второго рождения»), написанными Пастернаком восемью годами раньше, другими, гораздо более важными чертами.

Как и пастернаковская «двойчатка», большая часть набоковского стихотворения посвящена воспоминаниям о счастливом лете в провинциальном русском местечке, куда, по-видимому, нет возврата; о близких или просто знакомых когда-то людях, детях. Интересно, что упомянутые тексты Пастернака как бы искусственно разведены в сборнике: между ними помещено не что иное, как стихотворение «Смерть поэта». Таким образом, тема смерти, ухода именно поэтов звучит и у Пастернака: не только в «Лете» (в относительно завуалированной форме, с почти цитатой из Лермонтова), но и совершенно явно – в разбивающем двойчатку стихотворении. Финалом трех пастернаковских стихотворений и одного набоковского совершенно логично становится гимн любви, памяти, бессмертию. У Набокова появляется и редкий для него мотив несказанного восторга перед всем бытием, восторга до боли, оторопи и безмолвия. В набоковское стихотворение «Поэты», если допустить здесь оглядку на Пастернака, его влияние, мотив восторга перед бытием приходит из текстов последнего.


В текстах обоих поэтов можно отметить ряд совпадений, которые не могут быть объяснены никаким взаимовлиянием, а лишь требованием самого времени. Например, очевидна близость между поэмой Пастернака «Высокая болезнь» (написанной в 1923 г. и опубликованной в январе 1924 г.) и набоковским «Петербургом», условно датируемым 1921 годом. Заметим сразу, что большая часть «Высокой болезни» посвящена тому же 1921 году – IX съезду Советов, периоду военного коммунизма. Правда, упоминается о «зияющей японской бреши» – землетрясении, произошедшем в 1924 г. или в сентябре 1923 г. Но интересно, что этому образу находится функциональный аналог у Набокова:
…Средь улицы пустой

зияет яма, как могила;

в могиле этой – Петербург…


Хотя «яма» здесь скорее символическая, чем реальная. Естественно, что в текстах, где одной из тем является русская революция, присутствует мотив «ямы», «провала», «гибели Помпеи», землетрясения или всемирного потопа.

Недавнему благополучному революционному прошлому уделено внимание в обоих текстах. Рассказ о нем преобладает у Набокова (занимает две страницы из четырех), у Пастернака же велик удельный вес описаний событий 1921 года. Если у Набокова прошлое и настоящее противопоставляются прямо, то у Пастернака их отношения несколько сложней.




Набоков

Пастернак

…В пустынном доме, где недавно

смеялись дети, пел рояль

и ясный день кружился плавно…

<…>

Пора мне вспомнится иная:

живое утро, свет, размах.

Окошки искрятся в домах.

Блестит карниз, как меловая

черта на грифельной доске.

Собора купол вдалеке

Мерцает в синем и молочном

весеннем небе. А кругом –

числа нет вывескам лубочным:

кривая прачка с утюгом,

две накрест сложенные трубки

сукна малинового, ряд

смазных сапог, иль виноград

и ананас в охряном кубке…

<…>

Брожу в мечтах, где брел когда-то.

Моя синеющая тень

струится рядом, угловато

Перегибаясь. Теплый день

Горит и ясно и неясно…



<…>

Три воробья неутомимо

клюют навоз. Проходят мимо

посыльный с бляхой, генерал…




Хотя зарей чертополох,

Стараясь выгнать тень подлиньше,

Растягивал с трудом таким же

Ее часы, как только мог;

Хотя, как встарь, проселок влек

Колеса по песку вразлог,

Чтоб только на суглинок вымчать

И вынесть вдоль жердей и слег;

Хотя осенний свод, как нынче,

Был облачен и лес далек,

А вечер холоден и дымчат,

Однако это был подлог…



<…>

Трещал мороз, и ведра висли.

Кружились галки, – и ворот

Стыдился застуженный год…



В обоих произведениях появляется и еще один более чем характерный для этого времени образ – железная дорога: движение по ней, хотя и отчасти, уподобляется ходу жизни, истории (по крайней мере, тесно и как бы непременно с нею связано – у Пастернака), а слом в личной и общей судьбе – крушению ( у Набокова).




Набоков

Пастернак

О, как стремительно, как бойко

катился поезд, полный грез, –

мои сверкающие годы!

Крушенье было. Брошен я

в иные, чуждые края…


Я трезво шел по трезвым рельсам,

Глядел кругом, и все окрест

Смотрело полным погорельцем,

Отказываясь наотрез

Когда-нибудь подняться с рельс.

<…>

Ах, если бы им мог попасться

Путь, что на карты не попал.

Но быстро таяли запасы

Отмеченных на карте шпал.

Они сорта перебирали

Исщипанного полотна.

<…>

…Вокзал загадкою сверкал,

Глаз не смыкал и горе мыкал…

Оба поэта считают нужным остановиться на образе Ленина.




Набоков

Пастернак

Безумец, каторжник, мечтатель,

поклонник радужных свобод,

картавый плут, чревовещатель, –

сбежались все; и там и тут,

на площадях, на перекрестках,

перед народом, на подмостках

захлебывался бритый шут…


Я помню, говорок его

Пронзил мне искрами загривок,

Как шорох молньи шаровой.

Все встали с мест, глазами втуне

Обшаривая крайний стол,

Как вдруг он вырос на трибуне,

И вырос раньше, чем вошел…

<…>

Он был как выпад на рапире.

Гонясь за высказанным вслед,

Он гнул свое, пиджак топыря

И пяля передки штиблет…

<…>

И эта голая картавость

Отчитывалась вслух во всем,

Что кровью былей начерталось…



<…>

Столетий завистью завистлив,

Ревнив их ревностью одной,

Он управлял теченьем мыслей

И только потому – страной.

Несмотря на неодинаковую оценку этого человека, в его изображении обоими поэтами трудно не заметить определенного сходства 9.

В качестве традиционного предшественника обоими поэтами осознается прежде всего Пушкин. «О, город, Пушкиным любимый…» – восклицает Набоков, а финал его стихотворения явно отсылает к «Ариону». У Пастернака на Пушкина указывают, в частности, метрические ассоциации10.

Следует отметить и звуковое родство, единство «дикции» обоих произведений (аллитерации на [с], [пс], [с-т-д], [ж-ш], [л], [р]):




Набоков

Пастернак

…и гордый гулом и простором

своих волшебных площадей, –

теперь же голодом томимый,

теперь же падших властелин,

он умер, скорбен и один…

<…>

(Он в час вечерний воскресает,

и свет сиреневый во мгле

жужжит, втекая в шар сетистый,

и мошки ластятся к стеклу.)

<…>

…со скрипом жмется баржа к барже…



<…>

…как кукла мягкая… Тоской

туманной, ласковой, стыдливой…

<…>

…дворцы, как призраки, легки,

весна гранит околдовала,

и риза синяя реки…




В сермягу завернувшись, смерд

Смотрел туда, где север мерк,

И снег соперничал в усердье

С сумерничающею смертью…



<…>

…и пойдет тишком

Шептать теплушкам на ушко

Про то да се, про путь, про шпалы,

Про оттепель, про что попало;

Про то, как с фронта шли пешком.



<…>
И время сгладило детали,

А мелочи преобладали.

<…>

Мы были музыкою мысли…



<…>

Там, как орган, во льдах зеркал

Вокзал загадкою сверкал,

Глаз не смыкал и горе мыкал…




Каталог: olderfiles
olderfiles -> Классный час «Александр Невский личность нации»
olderfiles -> 1. Основная часть. Изучение творчества Андерсена-поэта
olderfiles -> Контрольная работа по биографии и творчеству поэтов А. А. Блока, А. А. Ахматовой, С. А. Есенина, В. В. Маяковского
olderfiles -> Чернышов М. Р. Жанр молитвы в русской и английской поэзии XIX века
olderfiles -> Программа курса "История зарубежной литературы средних веков, Возрождения, XVII и XVIII веков"
olderfiles -> Биография Августина Блаженного 5 Политические учения средневековья 6
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   23

  • Крушенье было. Брошен я
  • И время сгладило детали