Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


V «свое» и «чужое» слово в художественном тексте тверь 1999




страница12/23
Дата15.05.2017
Размер3.12 Mb.
ТипСборник
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   23

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Зверев А.М. Марк Твен // История всемирной литературы: В 9 т. М., 1990. Т. 7. С. 562.

2 Ромм А.С. Марк Твен. М., 1977. С. 85.

3 Зверев А.М. Мир Марка Твена. М., 1985. С. 93.

4 См.: Ромм А.С. Марк Твен и его книги о детях. Л., 1958; Она же: Марк Твен. М., 1977; Зверев А.М. Мир Марка Твена; Бент М.М. Марк Твен и его главные книги: К 150-летию со дня рождения Марка Твена // Литература в школе. 1985. № 5. С. 59-64.

5 Марк Твен. Приключения Тома Сойера // Твен М. Собрание сочинений: В 8 т. М., 1980. Т.4. С. 297 (далее ссылки на это издание даны в тексте с указанием страницы).

6 Гофман Э.Т.А. Крошка Цахес // Гофман Э.Т.А. Новеллы. М., 1978. С. 128.

7 Блейк У. Песни Невинности и Опыта. СПб., 1993 (билингв.). С.70 (далее ссылки на это издание даны в тексте с указанием страницы).

8 Korf H.A. Geist der Goethezeit. Leipzig, 1958. Т. 4. S. 608.

9 Гофман Э.Т.А. Указ. соч. С.106.

10 Там же. С.109.

11 См.: Зверев А.М. Марк Твен; Ромм А.С. Марк Твен… и др.

12 Зверев А.М. Последняя повесть Марка Твена // Марк Твен и его роль в развитии американской реалистической литературы. М., 1987. С. 129.

13 Зверев А.М. Марк Твен. С. 560.

14 Зверев А.М. Последняя повесть Марка Твена. С. 122.

А.А.ЛОСКУТОВА

(Тверь)

ПОЭТИКА ПРОТОИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТИ

К постановке проблемы
Литературоведение давно занимается проблемами межтекстового взаимодействия, но новый импульс этим штудиям придало введение в научный обиход таких понятий, как «чужое» слово, интертекстуальность и т.д. Это привнесение оказалось принципиально важным прежде всего в методологическом отношении: на смену подходу «я так вижу» в литературоведческие труды пришел подход «так есть», а разговор о взаимодействии смыслов (субъективных, ментальных образований) сменился разговором о взаимодействии смыслопорождающих структур.

Вместе с тем, как и многие иные эффектные концепции, концепция интертекстуальности вкупе с лежащей у ее основания бахтинской идеей «чужого» слова сразу же приобрела статус универсальной методики (появилось даже «модное слово» catchword) и была экстраполирована на явления литературы, которые весьма далеко отстояли и в хронологическом, и в типологическом отношении от того, что можно считать классическим интертекстом.

Интертекстуальные механизмы стали находить везде, где бы ни обнаруживались следы «чужого» слова, что на первый взгляд было вполне логично: «всякое слово (текст) есть такое пересечение других слов (текстов), где можно прочесть по меньшей мере еще одно слово (текст)»1.

Если довести эту мысль до логического конца, интертекстом будет вообще любой текст. Разве не состоит он из уже кем-то когда-то сказанных, написанных слов? В этом случае интертекстуальностью мы будем называть то, что раньше просто считалось механизмом либо цитации, либо аллюзии, либо реминисценции – т.е. безусловное, легко опознаваемое «чужое» слово.

Но что же такое «классический» интертекст и в каком отношении к нему находится концепция интертекстуальности?

Классический интертекст возникает в постмодернизме, концепция же интертекстуальности есть не что иное, как теоретическая авторефлексия постмодернизма и одновременно его нормативная поэтика. Рискнем предположить: Ю. Кристева, Р. Барт, М. Риффатер – это «Буало сегодня», и в их работах в не меньшей степени, чем в трудах их великого предшественника, реализовалась двойственная природа нормативной поэтики как таковой. С одной стороны, эти авторы сделали немало для понимания постмодернизма (пожалуй, не меньше, чем тексты самих постмодернистов). С другой стороны, концепция интертекстуальности стала и поэтической программой постмодерна, подобно тому как теория трех единств и «трех штилей» была «руководством к действию» для драматурга или поэта-классициста.

Иными словами, концепция интертекстуальности есть не только «снятая логика» постмодернизма, но и поэтический принцип, которым неизбежно руководствуется постмодернист, если он хочет быть таковым.

Что же лежит в основе этой новой нормативной поэтики?

Во-первых, для Ю. Кристевой интертекст есть не просто собрание «точечных» цитат из различных авторов, а «пространство схождения всевозможных цитаций»2, иначе – дискурсов.

Во-вторых, сам механизм инкорпорирования «чужих» слов (дискурсов) в постмодернистский текст принципиально отличается от традиционного аллюзийно-реминисцентного аппарата, который, конечно, служит целям «приращения» эстетического потенциала принимающего текста – но, так сказать, в арифметическом (если не банальном) смысле этого слова. В интертексте инкорпорированные дискурсы не дополняют (читай – улучшают) принимающий текст, но, как говорит Ю. Кристева, «пересекают и нейтрализуют друг друга»3. Точнее, эта взаимонейтрализация дискурсов и есть постмодернистский текст, где «свое» складывается из взаимного перемножения/деления «чужого» и где «свое» есть не текст, а принцип «складывания», текстуализация, текстуальная практика.

Предположим, современный поэт отсылает нас к шекспировскому «Гамлету» или «Божественной комедии» Данте, «подключая» к своему тексту классику Ренессанса (при условии, что этот текст принципиально «свой» – пастернаковский или ахматовский). Будет ли это проявлением механизма интертекстуальности? Очевидно, нет. Но если «свой» текст отсутствует («я» не выхожу «на подмостки», и «мне» ничего не «диктует» Муза), а дискурсы сталкиваются на поле анонимном (пусть и внешне анонимном – от этого степень анонимности становится только значительнее), да еще и подавляют друг друга, тогда ответ будет иным: да, это интертекст.

Поэтому, проводя «интертекстуальный» анализ и интерпретацию текстов, не имеющих отношения к постмодернизму, исследователи и профанируют саму концепцию интертекстуальности, дискредитируя и выхолащивая ее методологический потенциал, и одновременно спекулируют на ней – точнее, на ее терминологии.

Другая сторона проблемы – исторические границы постмодернизма. В научной литературе уже высказываются мнения о том, что в прошлом существовали литературные явления, близкие постмодерну по своей поэтике4.

В связи с этим возникает интересная терминологическая проблема. Как именовать тот вариант описываемого исследователем явления, который, скажем, относится к концу XVIII в., – прото-постмодернизм? Но – вне зависимости от терминологического аспекта проблемы – сама широта постановки вопроса раздвигает хронологические границы постмодернизма и самого феномена интертекстуальности: различные варианты последнего могут складываться и действительно складываются в различных хронологических вариантах того, что условно можно назвать прото-постмодернизмом.

Несмотря на то, что теоретически постмодернизм был осмыслен только в последнее время, принцип организации текста на основе «нонселекции» (Д. Фоккема), которая, по мнению современного исследователя, «фактически обобщает различные способы создания эффекта преднамеренного повествовательного хаоса, фрагментированного дискурса о восприятии мира как разорванного, отчужденного, лишенного смысла, закономерности и упорядоченности»5, существует по меньшей мере с конца XVIII в.

Кризисный характер современного постмодернистского сознания, отказ от «рационализма и веры в авторитеты»6, убежденность в том, что адекватное постижение действительности доступно только интуитивному «поэтическому мышлению»7, находят любопытные аналоги, в частности, в идеологии и художественной практике позднего английского сентиментализма («постсентиментализма»?). Именно тогда, в конце XVIII в., как и в веке ХХ, «происходит слом одной культурной парадигмы и возникновение на ее обломках другой»8, в чем У. Эко и Дж. Лодж и видят истоки появления постмодернизма.

Тогда же в английской прозе наблюдаются и новые подходы к оформлению «чужого» слова, что позволяет говорить о возникновении «поэтики» интертекста у О. Голдсмита и особенно у Л. Стерна.

Предпосылки к этому появляются в литературе раннего и зрелого Просвещения. Просветительский роман изобилует включениями античных цитат, использованием библейских текстов, театральных реминисценций. «Прецедентные тексты»9 как форма «чужого» слова в просветительском романе – это дань классицистской традиции: античные и библейские аллюзии своим авторитетом помогали просветителям придать трудам истинность и достоверность. К примеру, романы Дефо, Смоллета, Филдинга содержат частые ссылки на библейские тексты, так как устойчивая пуританская традиция отвергала неправдоподобное, недостоверное повествование. Театральные реминисценции как элементы «чужого» слова можно объяснить существенным влиянием театра на культурную и социальную жизнь эпохи Просвещения.

В конце XVIII в. в английской литературе намечается кризис просветительской идеологии, на фоне которого появляется новое направление – сентиментализм. В сентиментализме, в частности, принципиально изменяются нормы отношения к существовавшей литературной традиции: с критикой классицистических образцов связано и новое отношение к античным и библейским «прецедентным текстам».

Этот синтез просветительского романа и новых черт, присущих сентиментализму, впервые в полной мере можно наблюдать у О. Голдсмита. Не случайно поэтому Е.С. Куприянова, исследуя проблему «чужого» слова в романе О. Голдсмита «Векфилдский священник», считает этот термин синонимичным термину «интертекст», предлагая «использовать эти обозначения на равных правах»10.

Другой вопрос, насколько это отождествление применимо к Голдсмиту, в романе которого – при известной диалогизации романного дискурса – сохраняет свое доминирующее значение авторское слово, а «прецедентные тексты», элементы «чужого» слова только дополняют текст, но не «пересекают и нейтрализуют друг друга»11.

Наиболее полно перестройка романной парадигмы охватила во второй половине века прозу Л. Стерна. Именно здесь, как полагают исследователи, английский роман преодолевает «господство эпической формы» и осваивает новую «способность выражать субъективное сознание»12. Но это не просто лиризация романа, свидетельствующая о предромантических веяниях. Субъективное сознание, реализующее себя в романе Стерна, не столько выражает себя, свою «самость», сколько становится принципом организации диалога чужих сознаний, чужих дискурсов.

При этом дискурсы, вступающие во взаимодействие на поле этого субъективного сознания, делают это именно в логике «интертекстуализации», инструментом которой становится взаимопародирование и, как следствие, взаимоуничтожение (ср. высказывание Маевской: «Такое соединение в романе полярных традиций приводит к их взаимному пародированию – разоблачению условностей каждой из них во взаимном освещении»13).

«Самость» Тристрама, «одомашненного шута и скоморошествующего дурака»14 – это, как и «самость» Стерна, потрясавшего своих современников вкусом к эксцентрическим дурачествам и шутовству, есть прототип игрового начала, лежащего в основании постмодернистской литературы нашего столетия. А «растворение автора» в чужих дискурсах – не есть ли аналог «смерти автора» в современном постмодернистском тексте (интертексте)15?

Давно замечено, что «Тристрам Шенди» – это «роман о романе», или роман о том, как «следует писать романы»16. Глубокое и верное замечание, не теряющее своей точности оттого, что ни «Тристрам», ни «Сентиментальное путешествие» так и не были дописаны. На наш взгляд, мы имеем дело с характерной для постмодернизма тенденцией к «метапроизации» романа, намеченной Стерном и реализованной постмодернизмом ХХ в.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Высказывание Ю. Кристевой цит по: Косиков Г.К. Идеология. Коннотация. Текст (По поводу книги Р.Барта S/Z) // Ролан Барт. S/Z. М., 1994. С.290.

2 Там же. С.289.

3 Цит. по: Гаспаров Б.М. В поисках «другого». Французская и восточноевропейская семиотика на рубеже 1970-х годов // Новое литературное обозрение. М., 1995. № 14. С.60. «...В конечном счете, – пишет исследователь, комментируя слова Ю. Кристевой, – текст как отдельный феномен теряется в непрерывных интертекстуальных наслоениях...». На наш взгляд, феномен постмодернистского текста как раз и состоит в отсутствии феноменальности; он есть чистая «ноуменальность», принцип игровой текстуализации чужих дискурсов.

4 Затонский Д. Постмодернизм в историческом интерьере // Вопросы литературы. 1996. №3. С.205.

5 Ильин И.П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М., 1996. С.218.

6 Там же. С.204.

7 Там же.

8 Там же.

9 Караулов Ю.Н. Из опыта реконструкции языковой личности // Литература, язык, культура. М., 1986. С.97.

10 Куприянова Е.С. Поэтика романа Оливера Голдсмита «Векфилдский священник» в контексте развития английской прозы первой половины XVIII века. СПб., 1997. С.29.

11 Гаспаров Б.М. Указ. соч. С.60.

12 Маевская В.Г. Роман Лоренса Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» и история английского романа эпохи Просвещения. М., 1997. С.21.

13 Там же. С.86.

14 Там же. С.121.

15 Гаспаров Б.М. Указ. соч. С.61.

16 Маевская В.Г. Указ. соч. С.100.




Каталог: olderfiles
olderfiles -> Классный час «Александр Невский личность нации»
olderfiles -> 1. Основная часть. Изучение творчества Андерсена-поэта
olderfiles -> Контрольная работа по биографии и творчеству поэтов А. А. Блока, А. А. Ахматовой, С. А. Есенина, В. В. Маяковского
olderfiles -> Чернышов М. Р. Жанр молитвы в русской и английской поэзии XIX века
olderfiles -> Программа курса "История зарубежной литературы средних веков, Возрождения, XVII и XVIII веков"
olderfiles -> Биография Августина Блаженного 5 Политические учения средневековья 6
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   23