Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


В мире физики и астрофизики




страница15/30
Дата15.05.2017
Размер5.54 Mb.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   30

Краткая история глаза

Как я сказал, наука, что ни день, находит все новые подтверждения творческих способностей эволюции, которая с помощью малых случайных изменений – и естественного отбора, конечно, – может без всякой помощи «Высшего Разума», создавать в высшей степени сложные вещи. Теперь я хочу подтвердить это свое утверждение рассказом об истории глаза.

О глазе особенно часто упоминают креационисты и сторонники теории «разумного дизайна», когда хотят доказать, что никакие случайные малые изменения не могли за обозримое время создать никакого сложного органа. При этом они ссылаются на известный пассаж в книге Дарвина «Происхождение видов», где сам автор теории эволюции говорит: «Предположение, будто глаз, с его несравненной способностью фокусироваться на различные расстояния, пропускать различное количество света и корректировать аберрации, мог быть сформирован с помощью естественного отбора, представляется, должен признаться, в высшей степени абсурдным».

Однако, ссылаясь на Дарвина, его противники неизменно (и, разумеется, в своих интересах) «забывают» закончить цитату. А конец ее звучит куда оптимистичней. Упомянув, с каким недоверием была встречена теория Коперника, Дарвин далее пишет: «<Точно так же> разум говорит мне, что если окажется возможным показать, что существуют многочисленные градации перехода от несовершенного и примитивного глаза к совершенному и сложному, причем каждая очередная ступень полезна для своего обладателя, что несомненно; и что глаз хотя бы немного варьирует, причем эти вариации наследуются, что почти наверняка имеет место; и что эти вариации могут оказаться полезными для любого животного при меняющихся условиях жизни, – то недоверие к мысли, что совершенный и сложный глаз мог быть сформирован естественным отбором... не может считаться серьезным».

Сегодня, почти 150 лет спустя, мы знаем, что Дарвин был прав и появление глаза вполне объяснимо на основе естественного отбора, то есть эволюции. Более того, мы знаем, что разного рода глаза формировались по меньшей мере 40, а то и 60 раз в ходе эволюции, причем каждый раз разными и независимыми путями. Исследуя эти пути, ученые выявили по меньшей мере 9 различных принципов построения глаз у разных животных и проследили главные этапы их реализации в ходе развития жизни. Весь этот накопленный за полтораста лет материал идет вразрез с утверждениями теории «разумного дизайна». Глаз не только сформировался именно путем случайных мутаций, естественного отбора и законов наследственности, но к тому же и за весьма короткое (в геологических масштабах), а отнюдь не астрономически долгое время.

Я не знаю лучшего популярного изложения краткой истории глаза, чем то, которое приведено Даукинсом в его книге «Взбираясь на Гору Невероятностей». Ричард Даукинс, о котором я уже упоминал выше, не только крупный ученый (он автор теории «эгоистического гена», которая легла в основу современного неодарвинизма), но и блестящий популяризатор. Я позволю себе в дальнейшем следовать его изложению.

Начнем с того, что ничего чудесного или сверхъестественного в этой истории нет. Появление глаза – дальнее следствие того вполне естественного факта, что определенные химические вещества, так называемые пигменты, способны реагировать на падающий на них свет. В природе существуют десятки таких пигментов самого разного рода, и один из них, хлорофилл, достаточно хорошо известен многим. Это тот пигмент, который придает зеленую окраску растениям и некоторым так называемым зеленым бактериям. Когда квант света, фотон, падает на молекулу хлорофилла, то в ходе возникающих при поглощении химических реакций выделяется энергия, которая используется растением или бактерией для производства пищи (процесс этот называется фотосинтезом).

В основе зрения тоже лежало, по всей видимости, использование какого-то светочувствительного пигмента, первичной полоски фотоклеток, позволявших древним организмам различать свет и темноту. Такое различение и сегодня демонстрируют многие простейшие организмы и личинки. Вполне можно представить себе, что такая способность была чем-то полезна этим организмам – например, для движения в сторону пищи или бегства от угрозы, поэтому обладатели такой полоски сразу получали некоторое, пусть и микроскопическое преимущество перед теми, кто ею не обладал.

Хотя развитие глаза, как и многих других сложных органов, шло, как уже сказано, самыми разными путями, все они имели одно общее – каждый следующий шаг давал им определенное преимущество. Но, разумеется, этот общий закон не следует расширять безгранично. Конечно, улитке было бы выгоднее иметь глаз с такой чувствительностью, как у человека, но эта выгода не может перевесить того факта, что такой глаз был бы больше самой улитки. Глаз очень высокой чувствительности обязательно должен иметь размер больше некоторого минимального, и это требование кладет предел зрительным возможностям различных животных. Не случайно самый большой глаз в природе, диаметром 37 см, имеет животное гигантских размеров – осьминог с десятиметровыми щупальцами.

Итак, на самой первой ступеньке эволюции глаза мы встречаем просто скопления фотоклеток. Их размещение не играло особой роли (у некоторых бабочек, например, такие клетки находятся на гениталиях), потому что они позволяли лишь определить наличие или отсутствие света, но не давали никакого изображения. Главным было то, что такие фотоклетки, поглощая фотоны, выделяли энергию, которая, в отличие от растений, шла на раздражение какой-то нервной клетки. Поскольку такая сигнализация о наличии света была, как уже отмечено, выгодна ее обладателям, то эволюция стала двигаться в сторону улучшения чувствительности этих скоплений. Ведь это только говорится, что фотон, падая на клетку, поглощается. На самом деле фотон – такая крохотная частица, что может пройти клетку насквозь, не поглотившись. Ясно, что чем больше число слоев таких фотоклеток, тем больше вероятность, что какая-то из них все-таки поглотит фотон. И действительно, у всех животных мы встречаем не один, а много – десятки и сотни фотослоев, наложенных друг на друга. Такая структура требует определенной организации, и здесь начинается первое разветвление: у осьминогов, например, эти слои свернуты в полую трубку, а у позвоночных они образуют плоский диск.


Но и это еще не дает возможности достаточно хорошо определять направление на источник падающего света. Ведь свет может попадать в фотоклетку с самых разных сторон. Если, однако, расположить за слоем фотоклеток что-то вроде непрозрачного экрана, то, поворачивая голову, можно будет грубо определить, откуда именно идет свет. И действительно, таким способом ориентации на свет пользуются некоторые виды личинок. Практически все глаза (кроме так называемых составных, о которых речь пойдет позже) имеют такой непрозрачный слой позади слоя фотоклеток. А у некоторых плоских червей, как ни странно, даже впереди – так его случайно расположила случайная мутация. И поскольку само появление непрозрачного слоя уже было некоторой выгодой, то, невзирая на сильное поглощение света в нем, эволюция глаза плоских червей уже не сошла с однажды выбранной дорожки, а боролась с ее недостатками новыми «изобретениями».

Однако непрозрачный слой позади плоского или трубчатого фотослоя дает лишь очень грубую ориентировку. Куда более точным способом является такое расположение клеток фотослоя, при котором разные фотоклетки смотрят в разные стороны. В этом случае зрительные нервные клетки будут получать сигналы, содержащие в себе более полную информацию о направлении: свет приходит со стороны той фотоклетки, которая подает сигнал. Есть два главных способа расположить фотоклетки так, чтобы они смотрели в разные стороны, – согнуть их в виде вогнутой или в виде выпуклой поверхности. Позвоночные пошли по первому пути, а насекомые – по второму.

Нужно, однако, понимать, что и тут возникает множество разных возможностей – от чуть изогнутой плоскости до полной полусферы, и в животном мире даже и сейчас встречаются чуть ли не все эти варианты. Но даже и это еще не настоящее зрение, потому что такой примитивный глаз не образует изображения. Ведь каждая точка рассматриваемого объекта испускает (или отражает) лучи по всем возможным направлениям, а значит, в каждую фотоклетку приходят лучи от всех точек объекта сразу. На фотослое образуется сразу множество изображений объекта (плюс еще множество изображений того фона, на котором находится объект), и зрительные нервные клетки получают совершенно хаотические сигналы.

Есть, однако, весьма простой способ получить вполне четкое изображение, и многие уже, наверно, догадываются, какой. Если углублять и закруглять вогнутую полусферу, то в конечном счете она превратится в полную сферу. И если в этой сфере останется крохотное (в пределе – «точечное») отверстие, то в него пройдет только по одному лучу от каждой точки объекта. Каждый такой луч попадет на свою фотоклетку, и все эти фотоклетки вместе образуют четкое изображение объекта – только перевернутое. В ходе эволюции глаза к такому способу формирования образа – по принципу так называемой камеры-обскуры – пришли очень многие моллюски; почти идеальная его реализация достигнута моллюском Наутилус.

Но, увы, в таком глазу возникают проблемы. Одну из них порождает дифракция, то есть размывание световых волн при прохождении через очень малые отверстия. Дифракция размывает изображение, кладя неустранимый предел его четкости. Но еще хуже то, что в очень малое отверстие, естественно, проходит очень мало света. Появляется принципиальная дилемма – либо четкое, но очень темное изображение, либо яркое, но размытое. Выход из этого противоречия состоит в отказе от глаза типа камеры-обскуры и переходе к принципиально иному способу формирования образа на фотослое.

Представим себе, что в нашем распоряжении есть такой умный компьютер, который способен собирать все лучи, идущие от одной определенной точки объекта, и посылать их на одну определенную


фотоклетку – так, чтобы она получала только эти лучи и никаких других. А в другую фотоклетку тот же умный прибор будет посылать собранные в пучок лучи от другой точки объекта – и только их. В этом случае глаз может оставаться в виде полусферы и в то же время давать вполне четкое изображение. Но где взять такой умный прибор? Какая у него должна быть скорость расчета! Какое количество операций в секунду! Какая сложнейшая программа! Нет, такой прибор даже человеку изобрести не под силу, тут без «разумного дизайна» не обойтись.

Но поклонники «разумного дизайна» и в этом случае оказываются посрамленными. Такой «прибор» существует. Его «изобрела» сама природа. Он называется линзой. Благодаря преломлению она собирает все лучи, идущие от одной точки, снова в одну точку, в свой фокус. А лучи, идущие от другой точки, – в другую. При этом линзой может служить любое прозрачное тело, коэффициент преломления которого отличается от коэффициента преломления окружающей среды. Линзой может быть прозрачный кристалл, прозрачный морской камешек, даже просто капля воды. Даже если эта капля вовсе не хочет быть линзой, ей ничего не поможет: законы природы делают ее таковой.

Откуда, однако, такой капле взяться в глазу? Оказывается, многие моллюски защищают свой драгоценный фотослой слоем прозрачной вязкой жидкости, чтобы морская вода его не повредила. Поскольку этот защитный слой в силу своей вязкости имеет несколько иной коэффициент преломления, то ему остается случайно собраться в линзоподобную форму – и глаз, даже камерно-обскурный, тотчас получит огромный выигрыш в деле формирования образа. И действительно, во многих камерных глазах у самых разных животных уже встречаются такие линзоподобные сгустки густой, вязкой, полупрозрачной жидкости, расположенные перед фотослоем. Это не очень хорошие линзы, но они в любом случае лучше, чем ничего. А главное – с появлением даже самой примитивной линзы открывается путь к очередному совершенствованию глаза.

Теперь самое время оценить, какой же хронологический период должен занять описанный нами процесс случайных мутаций, ведущих к появлению достаточно сложного глаза – хотя бы как у рыб, например. Этот вопрос был качественно решен в работе двух исследователей – Нильсона и Пелгер (1994), которые произвели расчеты, позволяющие проследить за таким процессом математически. Исходным состоянием «глаза» в этих расчетах был плоский фотослой на черной подложке с защитным (тоже плоским) слоем прозрачного материала. Как мы видели, это чуть ли не самый примитивный предок глаза. Чтобы убедиться, что он появился уже давно, заметим, что даже 400 миллионов лет назад у тогдашних трилобитов были намного более сложно сконструированные составные глаза – об этом свидетельствуют найденные отпечатки. (Обычный глаз, состоящий в основном из жидкостей, отпечатков не оставляет, но от составных глаз, образованных множеством трубчатых клеток со специфическим рисунком, такой отпечаток остается.) Так вот, Нильсон и Пелгер приняли, что каждая случайная мутация в исходном примитивном глазе может слегка менять толщину и прозрачность защитного слоя или коэффициент его преломления в разных местах. Эти мутации оценивались по критерию улучшения качества и яркости изображения, и в каждом следующем «поколении» исследователи (выступая в роли естественного отбора) «отбирали» тот микроскачок, который вел к улучшению зрения. В расчетах учитывались и другие биологические переменные (например, те, что определяют степень вариабельности каждого нового глаза, меру наследуемости изменений, уровень выживания конкурирующих организмов и т. п.), причем для каждой такой переменной были взяты самые пессимистические границы, чтобы результат был максимально надежным.

Каким же оказался результат? Идя «шаг за шагом», чисто математически, без учета какой-либо «высшей силы», исследователи пришли от описанного выше исходного примитивного глаза ко вполне развитому рыбьему глазу с линзой переменного коэффициента преломления, которая сама собой конденсировалась из поначалу однородного защитного слоя путем случайных точечных мутаций. При этом число шагов (в предположении, что каждый следующий шаг улучшает зрение всего на 0,005 процента) оказалось всего лишь 363,992. Поскольку у рыб (червей, моллюсков) срок жизни одного поколения (то есть длительность шага) составляет около 1 года, то, стало быть, появление развитого глаза (повторим – с помощью случайных мутаций и естественного отбора, а не высшей силы) – требует не более 400 тысяч лет. Время в геологических масштабах действительно ничтожное. Разумеется, это лишь оценка, и о ее точности можно спорить, но даже такая качественная оценка показывает, что у эволюции было достаточно времени для создания не одного, а многих видов глаз. И, как мы видели выше, она их действительно создавала – это уже объективный факт, не зависящий ни от каких расчетов: вспомним упомянутый выше окаменевший глаз трилобита. (Замечу также, но уже не для поклонников «высшей силы», а для воинствующих атеистов, что результат Нильсона – Пелгер ничего не говорит также о существовании или об отсутствии этой «высшей силы»; он говорит лишь, что ее участие в данном конкретном процессе, как и во многих других «удивительных» биологических процессах; вовсе не было необходимым.)

Разумеется, рыбий глаз – не глаз человека. Наш орган зрения намного более совершенен и, соответственно, намного более сложен. В человеческом глазу имеется 116 млн фотоклеток в основном двух типов – палочки (для слабого черно-белого света) и колбочки (для яркого цветного), причем последние сосредоточены главным образом в центральной части сетчатки. Понятно, что коэффициент полезного действия такого множества фотоклеток необыкновенно высок. Наши фотоклетки (как и у всех позвоночных, а также, как уже упоминалось, у плоских червей) повернуты «от света», так что световым лучам приходится сначала пройти всю клетку и лишь затем попасть на ее светочувствительный слой. Такое построение глаза вынуждает зрительные нервы входить в фотоклетки (а эти нервы всегда входят в ту их часть, которая противоположна фотослою) как бы снаружи, со стороны источника света. Но этот недостаток преодолевается тем, что все эти зрительные нервы, принимающие от фотоклеток их первичный сигнал, затем собираются в единый пучок и входят обратно в мозг в одном месте глаза – это и есть известное «слепое пятно». Этот участок глаза, естественно, не посылает в мозг никакого сигнала, и потому наш мозг попросту «достраивает» изображение до полного своими собственными силами. Столь «громоздкое» устройство человеческого глаза компенсируется, однако, его зрительными качествами, и, видимо, поэтому природа, даже встав случайно на сей громоздкий путь, как и в случае плоского червя, с него уже не сошла. Сойти, вернуться вспять и начинать все сначала было бы слишком невыгодно для данных видов организмов – они бы больше потеряли. Инволюция вообще крайне редка в природе. Природа обычно продолжает упорно совершенствовать далеко не самые лучшие свои «изобретения» и в результате порой заходит даже в тупик, но предпочитает не возвращаться, а упрямо карабкается на Гору Невероятностей.

Наш глаз располагает и некоторыми другими достоинствами, о которых мы не упоминали в общем кратком обзоре эволюции глаза как такового. Он, например, способен менять фокусное расстояние своей линзы. Человек (как и все другие млекопитающие, птицы и большинство рептилий) делает это, растягивая или сжимая глаз с помощью специальных мускулов,

а хамелеоны, змеи, рыбы и лягушки передвигают линзу глаза, хрусталик, ближе или дальше от сетчатки. Наш глаз способен поворачиваться, и это очень важно, чтобы сохранять направление взгляда при разных движениях тела. У птиц тот же результат достигается путем полной фиксации положения головы независимо от того, как поворачивается туловище. Наш глаз способен также менять количество попадающего в него света (что очень важно в условиях низкой освещенности) с помощью изменения размеров. (Кстати говоря, зрачки – это еще одна часть глаза, представленная в природе в самых разнообразных вариантах, найденных эволюцией за прошедшие миллионолетия, – есть зрачки круглые и зрачки щелевые, зрачки вертикальные и зрачки горизонтальные и даже многоугольные, как у некоторых змей). Как в случае изменения фокусного расстояния, изменение размеров зрачка достигается с помощью специального мускула. Но удивляться всем этим изобретениям и усовершенствованиям «слепой природы» не приходится: как грубовато говорит Даукинс, для природы «придумать» сжимающий мускул в глазу не труднее, чем сжимающий мускул в заднем проходе (сфинктер в анусе).

Думается, и сказанного достаточно, чтобы отдать себе отчет в необычайной изобретательности и могуществе эволюции. А ведь мы рассказали только о двух основных видах глаз – камерном и сложном (линзовом). Между тем есть еще третий важнейший и весьма распространенный вид (или, если угодно, принцип зрения) – составные глаза. И есть еще сенсационные эксперименты последних лет с глазами, растущими на ногах и на прочих поразительных местах, где эти глаза вроде бы совершенно не нужны, – как объяснить эту странность эволюции? Не противоречит ли она – своей полной бесполезностью – всему сказанному выше?

Увы, здесь не место рассказывать обо всем этом. Интересующихся полной историей глаза я отсылаю к книге самого Даукинса, а тех, кого интересуют противоречия и кажущиеся «бесполезности» эволюции, – к следующему очерку. А здесь наша Шахразада вынуждена прекратить дозволенные ей объемом речи.


Чарльз Дарвин и Амос Захави
Итак, поговорим о кажущихся «бесполезностях» и «бессмысленностях» эволюции. Надо признать, что эволюция – как та «голь», что «на выдумки хитра». Она действительно, в высшей степени хитроумна, и порой ее чудеса ставят в тупик даже очень-очень серьезных ученых-эволюционистов. Вот, например, зачем павлину его огромный пышный хвост?

Вроде бы простой вопрос, на который к тому же существует вроде бы столь же простой, почти самоочевидный ответ, а вот поди ж ты – именно вокруг него (и других сходных вопросов, к примеру: зачем оленю его тяжелые рога?) в биологии вспыхнула... так и хочется сказать: «схватка титанов», но ограничимся более скромным, зато более точным определением – страстный спор вокруг одного из центральных пунктов дарвиновской эволюционной теории. В споре этом на одной стороне выступили чуть ли не все «киты» современного дарвинизма, авторы основополагающих научных трудов Р. Фишер, Дж. Мэйнард-Смит, Р. Да-укинс, поддерживаемые авторитетом самого Дарвина, а на другой – одинокий, хотя и кипуче энергичный «еретик», израильский биолог Амос Захави. И, как ни странно, такое впечатление, что в последнее время Захави со своими энергично еретическими взглядами набирает в этой схватке – скажем осторожно – все больше и больше очков.

Любопытно? Тогда – вперед!

Как заметил еще сам Дарвин, в группе, состоящей из разнополых животных, существует своеобразное «разделение интересов». Самки стремятся выбрать наиболее привлекательных самцов, самцы же конкури-руют за самок. Это различие позднее получило генетическое объяснение: хотя и самки, и самцы вроде бы вкладывают по одной половой клетке в образование первой зародышевой клетки: самки – яйцеклетку, самцы – сперматозоид, – но сперматозоид содержит только гены отца, тогда как яйцеклетка содержит и гены матери, и протоплазму с ее питательными и прочими веществами, необходимыми для начального развития эмбриона. Иными словами, самки вкладывают в потомка куда более 50 процентов, самцы – куда менее 50 процентов затрат. К тому же количество сперматозоидов у самца даже в одной порции спермы многократно больше общего числа яйцеклеток самки, да и производить эти сперматозоиды куда «дешевле». В итоге получается, что самке потомок обходится много дороже, она «ценит» его больше, она больше заинтересована в сохранении каждого эмбриона, тогда как самец заинтересован, скорее, в том, чтобы передать свои гены как можно большему числу самок (тем более что он на это способен). Отсюда различие их «половых стратегий». Самки, как уже сказано, выбирающий пол, они выбирают среди самцов наиболее привлекательного будущего отца. Самцы же пол конкурирующий.

Что же такое эта «привлекательность самцов», если ее понимать в широком смысле? Это набор внешних признаков, позволяющих самке судить, хорошим ли отцом ее детей будет данный самец: здоров ли он, силен ли, смел ли и так далее. Но тут, как первым понял тот же Дарвин, возникает занятное продолжение. Самке хотелось бы, конечно, чтобы ее дети имели те же привлекательные признаки, что и их отец, – тогда и эти дети будут больше привлекать самцов и самок следующего поколения, а это значит, что у нее будет больше внуков и внучек, Стремление вполне естественное, но его конечным результатом становится желание самки, чтобы ее дети были, попросту говоря, сексуально привлекательными, то есть обладали бы теми внешними признаками своего отца, которые «считаются» привлекательными, расцениваются как «красивые». Иными словами, если, например, поначалу самки выбирали самцов за большие мускулы, потому что такие мускулы указывали на физическую силу, столь полезную для выживания, то в конечном счете они начинают их выбирать за большие мускулы просто потому, что большие мускулы – это «красиво». И тогда естественный отбор начинает поощрять такие признаки «красоты» у самцов, потому что эти признаки привлекают самок. (Тут, кстати, открывается большой простор для фальсификации таких внешних признаков, но естественный отбор в конце концов подавляет такие попытки.) Такой отбор Дарвин назвал «сексуальным».

Понятно, что в тот момент, когда одним из главных признаков, по которому самки начинают выбирать самцов, становится сексуальная привлекательность как таковая («sex appeal», как сказали бы мы на голливудском наречии), в природе открывается возможность появления таких «привлекательных» и «красивых» признаков, как пышный павлиний хвост или огромные оленьи рога. Поначалу появление такого рода признаков – дело чистого случая: как это обычно с любым признаком в любой группе животных, хвосты ранних павлинов имели определенный случайный разброс по длине, и вполне возможно, что чуть более длинный хвост чуть больше привлекал самок, потому что подсказывал им, что такой павлин наверняка здоров и силен, тогда как короткий хвост указывал на какой-то недостаток витаминов, что наверняка было следствием того, что данный павлин плохо добывает себе пищу. А может, он недостаточно резво убегает от врагов, и это они обкусали ему хвост. Не суть важно. Важно, что эти самки рассуждали правильно. Но они не знали, что длинный хвост может иметь некоторые прямые генетические причины тоже. Выбирая длиннохвостых партнеров, они одновременно, не понимая этого, выбирали, что их дети будут иметь ген чуть более длинного хвоста – их хвосты будут, как и у отца, чуть длиннее среднего. Но в этом «чуть длиннее» тоже появлялся свой случайный разброс, то есть среди детей снова были такие, у которых хвост был чуть длиннее, чем у остальных (то есть чуть длиннее, чем у папаши). Естественно, самки нового поколения опять выбирали самых длиннохвостых – и так далее. Процесс удлинения хвоста становился бесконтрольным (по-английски это называется «runaway process»): самки уже не размышляли, а действовали по принципу: ищи самого длиннохвостого, – а те, кто поступал иначе, «наказывались» естественным отбором, потому что их дети были менее длиннохвостыми, а потому не такими сексуально привлекательными, и у них было меньше внуков и внучек. В популяции оказывалось все больше длиннохвостых павлинов и все меньше короткохвостых.

Подытожим: в ходе сексуального отбора эволюция поощряет не только те гены, которые «напрямую» способствуют выживанию, но также те гены – и их внешние проявления, которые обладают чисто сексуальной привлекательностью для самок. Иными словами, если первоначально длина хвоста служила всего лишь «указателем» каких-то других важных качеств павлина, то теперь она сама становится важным для естественного отбора качеством – уже просто в силу ее сексуальной привлекательности. И все было бы хорошо, когда бы тут не выпрыгивал некий парадокс: естественный отбор, то есть отбор по «полезным для выживания» признакам, может войти в противоречие с сексуальным отбором – по признакам «привлекательным». В самом деле, положительное (с точки зрения сексуального отбора) качество павлина или оленя – великолепный длинный хвост или огромные тяжелые рога – одновременно оказывается (с точки зрения «обычного» естественного отбора) их отрицательным качеством. Длинный хвост или тяжелые рога делают их обладателя более вероятной жертвой хищника, они снижают его шансы на выживание. Выходит, самки, ищущие самцов с наибольшей способностью к выживанию, кончают тем, что находят себе наименее способных к выживанию партнеров.

Подметив этот парадокс, Дарвин взялся его объяснить. Вот его объяснение. Во-первых, некоторые из таких «парадоксальных» качеств, например, те же оленьи рога, реально помогают их обладателям успешно конкурировать с другими самцами в борьбе за самок. Во-вторых, даже если такие качества бесполезны, они все равно помогают их обладателям «соблазнять» самок, и это перекрывает бесполезность или даже вредность этих качеств. Но в этом дарвиновском объяснении оставался изъян. Если сексуальный отбор уже привел к появлению длинных павлиньих хвостов, что помешает ему удлинять их все больше и больше, пока они не станут подлинной и опасной для жизни павлина обузой? Кембриджский математик и биолог Рональд Фишер, который первым «математизировал» теорию сексуального отбора, то есть начал обсчитывать его различные варианты с помощью математических методов, увидел этот изъян и понял, что его необходимо как-то устранить. Произведя некоторые качественные расчеты, он заявил, как мы уже сказали выше, что в данном случае сексуального отбора имеет место «вышедший из-под эволюционного контроля» процесс, который должен рано или поздно закончиться: хвосты перестанут удлиняться, потому что станут слишком опасным недостатком. И вот тут-то на сцену выступил Амос Захави и выдвинул радикальное новое, прямо противоположное фишеровскому объяснение этого парадокса и этим своим объяснением положил начало упомянутому выше и продолжающемуся по сей день страстному научному спору.

Что же такое предположил Захави? В своей нашумевшей статье «Выбор партнера – выбор по недостатку» (в «Журнале теоретической биологии» за 1975 год) он заявил, что выбор партнера иногда производится не по достоинствам, а ПО НЕДОСТАТКАМ. Поскольку по-английски «недостаток» – это «handicap», Захави назвал свою гипотезу «принципом гандикапа» (по-русски – «принципом недостатка», или «принципом ущербности»). Точнее было бы назвать ее, как мы сейчас убедимся, «принципом демонстративно сигнализируемого недостатка». Демонстрируя павлинихам свой длинный хвост, павлин-самец как бы нарочито сигнализирует самкам, что он остается в живых НЕСМОТРЯ НА ЭТОТ НЕДОСТАТОК. А это значит, «намекает» он им, что его способность к выживанию, обеспечиваемая другими скрытыми его качествами (например, силой, ловкостью, опытом, хитростью и тому подобное), много выше способности к выживанию других самцов, которым выжить легче, потому что у них этого недостатка нет. И чем больше его недостаток (длина хвоста), тем честнее эта его демонстрация. «Ущербный» самец действительно выживает лучше. Стало быть, демонстрация будет тем более убедительна – и достоверна, чем больше недостаток, то есть чем больше длина хвоста. А это означает, что хвосты павлинов должны удлиняться тем быстрее, чем более существенным недостатком они являются, тогда как, по Фишеру, они должны, напротив, тем быстрее сокращаться.

В доказательство всеобщности «принципа гандикапа» Захави привел ряд других примеров. Их аналогичность легче увидеть, если понять, что нарочитый показ «недостатка» (недостатка в кавычках, потому что, по Захави, он является парадоксальным достоинством – в смысле выживания) – это, в сущности, разновидность рискованного поведения. Кому случалось видеть фильмы из серии «Нэйшнл Джеографик», наверно, помнит, что в стаде антилоп, убегающих от хищника, есть такие антилопы, которые во время этого, казалось бы, панического бегства высоко подпрыгивают, словно нарочно демонстрируя себя тому же хищнику. Поведение этих антилоп явно рискованное, опасное, – зачем тратить драгоценную энергию, которой может не хватить для благополучного убегания? Но с точки зрения «принципа гандикапа» оно оправданно. Ведь таким поведением они демонстрируют самкам, что достаточно сильны, чтобы не только убегать, но еще и подпрыгивать при этом. Как не выбрать такого сильного и отважного партнера?

Другой пример, тоже наверняка знакомый многим: птенцы, которые громко орут в гнезде, требуя пищу, несмотря на то что этот крик может привлечь к ним хищника. Ричард Даукинс, ярый враг Захави (хотя сам, между прочим, – автор не менее противоречивой и спорной, чем у Захави, теории так называемого «эгоистического гена»), дал этому примеру название: «Лиса, лиса, иди сюда!» Птенцы как будто нарочно подзывают лису к своему гнезду. Казалось бы, естественный отбор давно должен был бы устранить из птичьего потомства таких «ущербных» крикунов. Но птица-мать знает лучше. Опасаясь, что крик особо громкого птенца действительно привлечет лисицу, она торопится затолкать ему в рот побольше пищи, чтобы заставить его замолчать. В результате он выигрывает – ему достается больше еды, он опережает своих собратьев в развитии, а это помогает ему в борьбе за выживание и, по Захави, ведет к тому, что в ходе естественного отбора такие крикуны не только не уменьшаются в числе, а, напротив, завоевывают жизненное пространство. Конечно, эволюция сдерживает чрезмерную прыть – она зачастую ограничивает рискованное поведение во времени: самцы демонстрируют «недостаток» именно в момент привлечения самок. Ведь и павлин не всегда ходит с развернутым хвостом. (Самым ярким примером такого временного ограничения риска являются лебеди. Их белая окраска – разумеется, типичный «гандикап». Но интересно, что лебеди не рождаются белыми – они ими становятся лишь через несколько лет после рождения, когда готовы к размножению и должны продемонстрировать самкам, что успевают и пищу добыть, и еще перышки почистить, и при этом не боятся быть заметными хищнику.)

Свое объяснение «рискованного поведения» Захави распространил и на человеческое общество. Рискованным является поведение охотника, выходящего в одиночку против льва или медведя, – но этот мужественный риск обеспечивает его лучшей «самкой». Рискованным, в определенном смысле, является поведение человека (или животного), готового пожертвовать своей пищей, деньгами или даже самим собой ради другого. Для объяснения этого риска, иначе именуемого альтруистическим поведением, предлагались многочисленные теории. Те, кто, в отличие от Дарвина и большинства дарвинистов, считает, что естественный отбор действует не на уровне индивидуального животного, а на уровне рода, группы или вида, говорят, что альтруизм способствует родственной, групповой или видовой селекции: отдельная особь жертвует собой ради выживания близких, своей группы или своего вида. Другие считают, что появление альтруизма объясняется взаимностью: я – тебе, ты – мне. Захави отрицает оба эти объяснения и видит в альтруизме просто еще одну разновидность «демонстрации недостатка», опять же выгодную, в конечном (эволюционном) счете, самому демонстрирующему.

Принцип гандикапа – очень соблазнительная идея. Люди, познакомившиеся с ним, как признался один журналист, писавший о Захави для журнала «Дискавери», начинают повсюду видеть проявления и доказательства этого принципа (сам этот журналист, например, тут же применил этот принцип для объяснения филантропии Сороса и Гейтса, а также подсознательных стимулов альпинизма). Но у биологов он поначалу вызвал безумное раздражение. Тот же Даукинс в своей книге «Эгоистический ген» назвал его «доводящим до исступления». Как может птенец орать: «Лиса, лиса, ко мне!» – если это грозит ему утратой той самой жизни, ради которой он так орет? В силе этого крика (как и в длине павлиньего хвоста) должен наступить момент, пишет Даукинс, когда она (то есть сопряженный с нею риск) уже не будет более оплачиваться, и эволюция откажется поощрять такое безобразие. Иначе ведь можно и до абсурда дойти. Даукинс даже написал в запале Амосу Захави: «Если довести Ваши рассуждения до логического конца, то, чего доброго, окажется, что эволюция должна породить самцов с одной ногой и одним глазом». На что израильтянин Захави спокойно ответил англичанину Даукинсу: «А некоторые из наших лучших генералов действительно были одноглазыми». Даукинса так развеселил этот намек на Моше Даяна, что он даже упомянул его во втором издании своей книги. Но все равно добавил: «Тем не менее теория гандикапа содержит, на мой взгляд, фундаментальное противоречие: если недостаток является реальным – а вся теория держится на том, что он реален, – то такой недостаток будет сам собой «наказывать» потомков своего обладателя как минимум в той же мере, в какой будет привлекать к нему самок. И уж во всяком случае важно, чтобы этот недостаток не передавался дочерям».

Отвечая своим критикам, Захави указал, что они пропустили едва ли не главное в его гипотезе. Энергично, нарочито демонстрируемый «недостаток» призван не только привлечь самок. У него есть и другое важное для выживания его обладателя назначение, и в этом плане он тоже оборачивается в достоинство. Когда антилопа подпрыгивает во время бегства, олень бесстрашно демонстрирует свои огромные громоздкие рога, птенец отважно кричит в гнезде – все они как бы «говорят» потенциальному хищнику: «Видишь, какой я?! Со мной лучше не связываться! Ищи себе других!» Та же демонстрация недостатка, которая призвана привлечь самок (или кормящую мать в случае птенца), призвана обескуражить хищника – или потенциального соперника (в гнезде это другие птенцы).

Это замечание заставило критиков призадуматься и согласиться (опять процитирую Даукинса): «В той мере, в какой гены «недостатка» оказывают влияние только на сыновей, а гены сексуального предпочтения этого «недостатка» – только на дочерей, теория, возможно, и способна работать, – но окончательное слово тут принадлежит математике». В популяционной биологии (той ветви биологии, которая занимается всеми проблемами распространения генов в популяции, их сохранения в ходе естественного отбора и т. п.) решающее слово всегда принадлежит математике – людям типа Фишера, Мэйнарда-Смита и другим, способным проверить сформулированные на словах генетические гипотезы строгими математическими методами.

Поначалу ни одному математику – в том числе и «самому» Мэйнарду-Смиту, не удавалось построить работающую модель популяции, основанной на принципе гандикапа, и это долго заставляло биологов считать принцип Захави ошибочным. Положение решительно изменилось в конце 80-х – начале 90-х годов, когда Андерсон, Помянковский, Иваса, Нее и особенно оксфордский математик А. Графен показали, что Захави, возможно, прав, а его критики – неправы. Это заставило даже Даукинса признать: «Если Графен прав, – а я думаю, что он прав, – нам, возможно, придется произвести радикальный пересмотр всех наших представлений об эволюции поведения». Графен, Помянковский и другие преуспели там, где не добился успеха великий Мэйнард-Смит, по той причине, что уточнили теорию Захави несколькими небольшими дополнениями, прежде всего – условием, что «недостаток» должен не только отражать истинную выживательную способность самца, но и отражать ее «градуально»: чем слабее на самом деле павлин, тем труднее ему должно быть отрастить и поддерживать хвост данной длины. С учетом этих предположений математика показала, что Захави, по-видимому, прав. А Фишер – и Дарвин! – по-видимому, нет.

Научная биография идей Захави завершилась этим успехом. Сегодня, став чуть ли не новой биологической догмой, они вошли в целый ряд новых эволюционных теорий ( например, в «теорию паразитов» Гамильтона-Зук и другие), – но это уже, как говорится, другая история. Та, которую мы хотели рассказать, кончается здесь, признанием Даукинса.
А зачем эволюции бабушки?
Действительно: зачем эволюции бабушки? Зачем она сохраняет женщин до преклонного возраста? Ведь у большинства животных самки, миновавшие репродуктивный рубеж, умирают. Эволюция требует репродукции, размножения, создания потомков. Ведь в конечном счете, эволюция – это выживание приспособленных, в частности – тех, кто рожает больше. Чем больше рожает самка, тем больше у нее шансов передать свои гены. Если же она не рожает вообще, она, грубо говоря, все равно что не живет на свете. Даже у шимпанзе, репродуктивный процесс которых так похож на человеческий, смертность самок растет по мере спада их плодовитости. Но вот у нас, у людей, женщины, даже теряя плодовитость к 40-50-летнему возрасту, тем не менее продолжают жить и живут в среднем дольше, чем мужчины (хотя те остаются плодовитыми даже в старости), – чем, кстати, и объясняется превышение числа женщин в общем населении.

Зачем же эволюции вышедшие из репродуктивного возраста женщины? Или, проще, зачем эволюции бабушки? Ответ на этот вопрос прост, и он заключается, как ни парадоксально, как раз в том, что вроде бы ему противоречит: бабушки нужны эволюции именно потому, что ей нужны потомки. А бабушки, как всем известно, только став бабушками, могут помочь (и еще как помогают!) матерям выращивать потомство (кстати, несущее также и их, бабушкины, гены). И этим они увеличивают вероятность выживания этого потомства. Иными словами, добавочная длительность жизни женщины преобразуется в добавочное количество внуков. А это уже эволюционно осмыслено.

Ответ этот представляется вполне правдоподобным, но, увы, чисто умозрительным, поскольку он не имеет никаких фактических подтверждений. Точнее, не имел. До тех пор, пока делом не занялась финская исследовательница Миркка Ладенпера. Она перерыла архивные документы Финляндии и Канады, восходящие еще к XVII-XIX векам, и нашла в них эти фактические подтверждения. Важность этой работы видна хотя бы потому, что она была принята и опубликована в ведущем научном журнале мира – журнале «Nature».

Во-первых, Ладенпера показала, что удлиненная жизнь женщин не является чисто современным феноменом, то есть не связана, например, с улучшением условий жизни. Даже в до-индустриальном обществе около трети женщин достигали 45 и более лет, и вызвано это было меньшей смертностью в детстве и юности. Иными словами, удлиненная жизнь женщин – это феномен, появившийся постепенно, в ходе человеческой эволюции, и не зависящий от социально-экономического положения. Далее, оказалось, что длительность жизни женщины никак не связана с числом рожденных ею детей (а потому и с числом внуков, рожденных этими детьми). И, наконец, от удлиненной жизни женщин выигрывают, как выяснилось, не только их дочери, но и сыновья.

Что же они выигрывают? Исследование Миркки Ладенпера показало, что у людей (дочерей и сыновей), матери которых еще живы, имеется в среднем больше потомков и большее число этих детей благополучно достигают юношеского возраста. Далее, эти люди в среднем рожают своих детей в более молодом возрасте, чем те, матери которых уже умерли, и рождения этих детей происходят в среднем чаще. Понятно, что все это ведет к репродуктивному выигрышу, преобразуется в эволюционное преимущество. Но неутомимая Миррка Ладенпера нашла в запыленных документах еще более поразительное подтверждение значимости бабушек для эволюции. Оказалось, что дочери и сыновья, которые жили далее, чем в 20-ти километрах от матери, производили на свет заметно меньше детей, чем те, которые жили с ней в одной деревне. Что может лучше доказать, что роль бабушек в увеличении потомства – вовсе не какая-нибудь генетическая, а чисто вспомогательная?!

А если среди нас еще остаются скептики, то вот им последний удар: данные, найденные доктором Ладенпера, показывают, что средняя длительность жизни пострепродуктивной финской женщины составлял 68, а канадской – 74 года. А этот как раз тот (примерно) возраст, когда дочери этих женщин сами уже выходили из репродуктивного возраста, то есть переставали рожать, уже не нуждались в бабушках для воспитания новорожденных внуков. Вот тогда-то эволюция и произносила свое шекспировское: «Бабушка сделала свое дело – бабушка может уйти».


Опять бедный Дарвин!
В заключение этого разговора об эволюции следует, наверно, сказать, что не всякая критика дарвинизма антинаучна (как антинаучна, скажем, теория «Разумного дизайна»). Есть и критика, которая развивает дарвинизм, и о ней хочется напоследок упомянуть – ну, хотя бы для того, чтобы не показалось, будто насчет дарвинизма все уже известно и самой теории эволюции эволюционировать дальше уже некуда. Сейчас вы увидите, что это не так. Но сначала, небольшое отступление.

Одна из книг на моей «биологической» полке называется «Alas, poor Darwin!» – что в переводе означает: «Увы, бедный Дарвин!» Впрочем, ее составители, известные нейробиологи Хилари и Стивен Роузы, прославившиеся изучением памяти, менее всего хотели упрекнуть или принизить Дарвина этим названием – напротив, им, видимо, хотелось выразить сочувствие великому создателю эволюционной теории, идеи которого сегодня так безжалостно (по их мнению) искажают и калечат некие люди, именующие себя «эволюционными психологами». Подзаголовок книги так и указывает своим обвинительным перстом: «Аргументы против эволюционной психологии». Так что, как видите, споры об эволюции продолжаются даже среди самих эволюционистов. Об этом новейшем споре одних дарвинистов с другими я еще надеюсь рассказать – в книге очерков о загадках человеческого мозга. А здесь речь пойдет о другом.

В отличие от Хилари и Стивена Роузов, создательница «теории социального отбора» Джоан Рафгарден и ее единомышленники весьма решительно хотят если не «сбросить Дарвина с корабля современности», то, по меньшей мере, потеснить его на палубе. И они нашли, как они полагают, то слабое звено, ухватившись за которое, это можно сделать. Таким слабым звеном дарвинизма, по их мнению, является дарвиновская теория сексуального отбора, о которой у нас шла речь в очерке об Амосе Захави и его «принципе гандикапа». Если помните, там речь шла о хвосте павлина. В отличие от сильных мускулов, быстрых ног и тому подобных качеств, реально увеличивающих шансы животного на выживание, такие качества, как пышный и длинный павлиний хвост, казалось бы, совершенно бесполезны в борьбе за существование, если не сказать больше. Почему же эволюция их сохранила и даже способствовала их развитию (ведь когда-то хвост среднего павлина наверняка был короче, чем сейчас)?

Отвечая на этот вопрос (а также на многие другие, конечно), Дарвин выдвинул теорию сексуального отбора. Главное утверждение этой теории гласит, что в коллективах разнополых животных происходит отбор по специфическим «сексуально привлекательным» признакам, потому что в таком коллективе самки стараются выбрать самого лучшего и самого привлекательного будущего отца, а самцы конкурируют между собой, стараясь привлечь внимание самок. Чем длиннее хвост павлина, тем больше у него шансов понравиться павлинихе, чем больше рога у оленя, тем больше у него шансов не только понравиться оленихе, но и одолеть в борьбе за нее слаборогого оленя-соперника. Много лет спустя после Дарвина, когда уже были открыты гены, биологи нашли объективную причину различия стратегий самцов и самок в сексуальном отборе и тем самым подтвердили идеи Дарвина: самки вкладывают в потомка больше затрат, чем самцы (яйцеклетки самок содержат, кроме генов, также и питательные вещества для будущего потомка), поэтому самки больше заинтересованы в одном, но «хорошем» отце, а самцы – в любых, но числом побольше, самках (чем больше самок, тем больше генов самец передаст, тем больше у него шансов стать отцом многочисленного потомства; самка же предпочитает немногих потомков, но таких, которым гарантировано выживание благодаря свойствам отца).

Как мы рассказывали выше, Амос Захави выдвинул свое, альтернативное дарвиновскому, объяснение длины павлиньего хвоста – и проверка подтвердила его правоту. Но та история началась еще в 1975 году и закончилась лет через пятнадцать. Сейчас же я хочу рассказать о самых новых атаках на теорию сексуального отбора, все шире разворачивающихся сегодня в научной литературе. Одним из главных объектов этих атак является утверждение, будто в разнополых коллективах за каждым полом закреплены вполне определенные, неизменные сексуальные стратегии – самки выбирают самцов, самцы конкурируют из-за самок. Так вот, американская исследовательница Патришия Говати оспаривает лежащую в основе этого утверждения мысль о неравном вкладе самцов и самок в потомство. И приводит доказательства своего неверия в эту мысль.

У ряда рыб, говорит она, имеется способность производить как яйцеклетки, так и сперму, причем в ходе жизни они то и дело меняют свою роль, оказываясь то самками, то самцами. У других видов рыб пол, хотя он и предопределен с рождения, не предопределяет сексуальное поведение. Например, у голубожабрых губанов, кроме «настоящих» самок и самцов, существуют также феминизированные самцы, которые внешне выглядят как настоящие самки, но имеют мужские гениталии. Их поведение резко отличается от поведения настоящих самцов – они не конкурируют с ними за самок, а помогают им в их конкуренции. Не соответствует дарвиновской теории и поведение самцов некоторых морских млекопитающих, у которых самцы первое время носят детенышей в сумках, обеспечивая им наилучшие условия выживания. У этих видов не самцы конкурируют за самок, а, наоборот, самки ищут внимания самцов. Более того – обнаружены и такие виды животных, у которых имеется до трех разновидностей самцов и двух разновидностей самок. Здесь уже, понятно, совсем нельзя говорить о какой-то однозначной «мужской» или «женской» сексуальной стратегии.

Еще более серьезной проблемой для теории сексуального отбора является существование у животных гомосексуализма. Канадский биолог Пол Васи, изучавший это явление у японских макак, обнаружил, что самки этих макак образуют настоящие однополые сообщества, гомосексуальные группы, в которых царит лесбийская любовь. Самки, собирающиеся в такие группы, «оседлывают» друг друга десятки, а то и сотни раз на день – в одном случае Васи наблюдал группу, в которой такое оседлывание происходило каждые две минуты. При этом Васи не сумел, сколько ни пытался, выявить какую-либо приспособительную функцию такого объединения в гомосексуальные группы. Оно как будто бы не помогает ни в снятии социальных стрессов, ни в коммуникации – дело выглядит так, словно единственной «целью» такого объединения является получение сексуального удовлетворения. «Оседлывая» подругу, самка прижимается к ней паховой областью, трется об нее и при этом мастурбирует собственный клитор своим хвостом. Подобное поведение наблюдается и у канадских гусей, а также у горилл и шимпанзе, не говоря уже о людях.

Обобщая все эти факты, американский биолог Джоан Рафгарден, самая известная из критиков дарвиновской теории сексуального отбора, выдвинула альтернативную ей теорию «социального отбора», согласно которой наличие однополых групп, члены которых отдают предпочтение определенному виду поведения или определенному качеству (признаку) своих сотоварищей, способно вызывать ускоренное эволюционное развитие этого типа поведения или этого признака – своего рода новый, обусловленный предпочтениями группы эволюционный процесс, «вышедший из-под контроля» сексуального отбора. В качестве примера такого процесса она приводит пятнистых гиен, у которых самки имеют гениталии, внешне похожие на гениталии самцов (пенис). Как и зачем это могло произойти?

Рафгарден утверждает, что у таких видов репродуктивный успех самки резко зависит от того, включена она в такую эксклюзивную «социальную группу» или нет, поскольку эта группа благодаря своей численности располагает определенной, порой весьма существенной степенью контроля над пищевыми ресурсами всего коллектива. Если поначалу группа гиен-самок почему-либо стала отдавать предпочтение самкам, у которых случайно образовался пенис, то постепенно эта группа все более и более пополнялась такими животными, причем «социальный отбор» шел уже по самому факту наличия пениса и его длине: самки с малыми пенисами стали «исключаться» из «клуба», что уменьшало их шансы на репродукцию, то есть на воспроизведение себе подобных (тоже с малыми пенисами) . Благодаря такому характеру социального отбора рост пениса у самок превратился в ускоряющийся («вышедший из-под контроля») процесс.

Отличие «социального отбора» от «сексуального» (по Дарвину), говорит Рафгарден, состоит в том, что «выгода, получаемая животным, которое обладает социально-включаемым признаком, проистекает из-за того, что благодаря наличию этого признака оно включается в сильную группу особей своего же пола, а не потому, что его якобы, «сексуально предпочитает» животное противоположного пола. И напротив, исключенность из социальной группы равносильна гибели, то есть самой сильной форме естественного отбора».

Эту свою идею «социального отбора» Рафгарден развернуто изложила в книге «Радуга эволюции», основной тезис которой состоит в том, что природа на самом деле демонстрирует множество примеров, противоречащих стереотипам теории сексуального отбора, и прежде всего – множество доказательств того, что самки способны так же жадно искать сексуального удовлетворения и конкурировать в борьбе за него, как и самцы. Многие противники этого тезиса считают, что он слишком заострен и что в своей борьбе с теорией сексуального отбора Рафгарден перехлестывает, «выбрасывая ребенка вместе с грязной водой». Ее оппоненты открыто утверждают, что радикализм Джоан Рафгарден продиктован ее феминистскими взглядами и политической близостью к активистам движения сексуальных меньшинств (гомосексуалистов и лесбиянок), а некоторые намекают даже, что тут сказывается общеизвестная особенность ее личной судьбы. (Джоан Рафгарден – трансвестит: пять лет назад, в 52-летнем возрасте, эта выдающаяся исследовательница, возглавлявшая специальную программу в Стэнфордском университете и называвшаяся тогда Джонатаном Рафгарденом, сделала операцию по изменению пола.)

Все это вполне возможно, но не это должно определять наше отношение к выдвигаемым ею тезисам – определяющее значение имеет, опровержимы они или неопровержимы. Пока что следует признать, что новые факты, найденные исследователями в последние годы, в своей совокупности действительно рисуют более сложную картину взаимодействий в разнополых коллективах, чем та, которую предлагает классический дарвинизм.

Как сказала одна журналистка, посетившая недавнюю конференцию Американской ассоциации содействия науке, где обсуждались эти факты, «со времен Дарвина секс явно претерпел серьезную эволюцию».
КИБЕРНЕТИКА И ЭВОЛЮЦИЯ




В.Ф.Турчин, д.ф.м.н.,профессор

Феномен науки:
Кибернетический подход к эволюции


Каталог: fulltext -> UMK
UMK -> Рабочая программа учебной дисциплины иностранный язык (английский, немецкий, французский языки) для специальности
fulltext -> Дух предков хранит нас
fulltext -> Учебное пособие для студентов филологических специальностей Павлодар ’1 (075. 8) Ббк 81. 2-5Я7 н 90
UMK -> 1 курс немецкий язык Осенний семестр
UMK -> 1 курс французский язык осенний семестр
UMK -> Рабочая программа учебной дисциплины иностранный язык (английский, немецкий, французский языки) для специальности
UMK -> Хоккей обзор
UMK -> 1 курс для студентов иоиОТ
UMK -> Темы индивидуальных заданий по дисциплине "Астрономия"
UMK -> Атлетическая гимнастика
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   30

  • В.Ф.Турчин, д.ф.м.н.,профессор