Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


В. Цымбурский граф дракула, философия истории и зигмунд фрейд




Скачать 236.25 Kb.
Дата14.03.2017
Размер236.25 Kb.
В. Цымбурский

ГРАФ ДРАКУЛА, ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ И ЗИГМУНД ФРЕЙД
Я не Кювье, но судя по этому зубу, граф Дракула Задунайский был человеком весьма странным и неприятным.

А. и Б. Стругацкие


Пусть жизнь и умирает, но смерть не должна жить.

Карл Маркс


Всякий, кто когда-либо интересовался происхождением и бытованием культуры, невольно сталкивался с вопросом: как создаются образы, способные завоевывать сознание миллионов, ориентировать их, навязывать им такое понимание действительности, которого до возникновения тех образов как будто и не могло быть? Не подлежит сомнению, что герой романа английского писателя Брема (Абрахама) Стокера «Граф Дракула» – король вампиров из Трансильвании, относится именно к этой категории феноменов культуры.
С момента выхода романа в 1898 году круг его поклонников ширится постоянно, неостановимо. Книга переведена сейчас практически на все европейские и многие восточные языки. Уже в 20-х годах инсценировки ее шли с колоссальным успехом на нью-йоркской и лондонской сценах. Поставленный в Лондоне в 1927 году спектакль «Дракула» выдержал без перерыва 250 представлений. На последнем, юбилейном, зрителям в качестве приза вручалась книжка рассказов Стокера «Гость Дракулы». Когда ее открывали, оттуда вылетала на резинке крохотная черная летучая мышь – излюбленное воплощение Великого Вампира.
В 1922 году по мотивам «Дракулы» появляется первый фильм – знаменитый «Носферату – симфония ужаса» немецкого режиссера Ф. Мурнау, считающийся и по сей день одним из величайших достижений немецкого экспрессионизма в кино. Роль графа Орлока (псевдоним Дракулы) сыграл Макс Шрек. Но лишь с 30-х годов мода на фильмы о Дракуле утвердилась в западном кинематографе. В первую очередь надо назвать, конечно, сериалы с участием двух замечательных артистов, ставших своего рода эталонами «киновампиров». Это Бела Лугоши («Дракула», 1931, реж. Т. Браунинг; «Возвращение Вампира», 1943, реж. Л. Лендерс) и Кристофер Ли («Ужас Дракулы», 1958, реж. Т. Фишер). Но, кроме того, XX век знал множество других талантливых исполнителей этой роли. Помимо инсценировок стокеровского «Дракулы» и разнообразных его продолжений, по киноэкранам прошли сыновья и дочери Дракулы, его соперники-вампиры, а также многочисленные персонажи с легко угадываемыми «дракулоидными» титулами: граф Мора, граф Алукард, граф Йорга Блэкула и т. д. Были и подлинные шедевры кино, посвященные трансильванскому вампиру,– «Бал вампиров», 1967, реж. Р. Поланский; «Носферату, призрак ночи», 1978, реж. В. Херцог.
Казалось бы, ясно, что речь идет о феномене массового сознания, и соответствующим образом успех «Дракулы» должен анализироваться. По этому пути устремляются многие критики, для которых Дракула остается знаменитой бульварщиной, если угодно – классикой бульварщины. Правда, уже случай с «Носферату» требует объяснения. Обычно объяснения находят, рассуждая о якобы происшедшем полном стилевом переосмыслении бульварного романа замечательным режиссером, хотя в чем, собственно, состоит это переосмысление, пока никто не удосужился внятно сформулировать. Но вот другой пример.
«...прочел я «Вампира – графа Дракула». Читал две ночи и боялся отчаянно. Потом понял еще и глубину этого, независимо от литературности и т. д. Написал в «Руно» юбилейную статью о Толстом под влиянием этой повести. Это – вещь замечательная и неисчерпаемая, благодарю тебя за то, что ты заставил меня, наконец прочесть ее». Сказано А. А. Блоком (Письмо близкому другу поэта – Е. П. Иванову 3 сентября 1908 года).
В упоминаемой статье «Солнце над Россией» Блок пишет о вампирических силах, таящихся в русской истории и от века подстерегающих лучших людей России. Так осмысливается тема Вампира в историческом плане, Блок не забыл о романе. «Дракула» остался не мимолетным впечатлением, импульсом к написанию юбилейной статьи, но постоянным, живым компонентом духовного опыта. С впечатлением от стокеровского романа соотносятся и стихи из цикла «Черная кровь».
Я ее победил, наконец!

Я завлек ее в мой дворец!

...........................................
Гаснут свечи, глаза, слова...

– Ты мертва, наконец, мертва!


Знаю, выпил я кровь твою...

Я кладу тебя в гроб и пою –


Мглистой ночью о нежной весне

Будет петь твоя кровь во мне!


Или еще:
Глаз молчит, золотистый и карий,

Горла тонкие ищут персты...

Подойди. Подползи. Я ударю

– И, как кошка, ощеришься ты.


Итак, стихи Блока, фильм Мурнау... А импульс – бульварный роман? Не кажется ли, что этих фактов достаточно, чтобы посмотреть на феномен «Дракулы» несколько иначе? В конце концов, если б знаменитый «Франкенштейн» М. Шелли, считающийся образцом романтической философской прозы (повесть об ученом, создавшем страшилище, неотступно преследующее его), был бы написан одновременно с «Дракулой», а не в эпоху романтизма, то разве эту книгу не могли бы счесть «бульварной»? Любое художественное произведение воспринимается на фоне существующего литературного канона, а к концу XIX века литературный канон был уже ортодоксально реалистическим. Книги вроде «Дракулы» или романов Р. Л. Стивенсона не укладывались в него, выталкиваясь в разряд «легкой», приключенческой, «бульварной» литературы.
Чем же обусловлен успех романа? Может быть, сюжетом, зародившимся в тот момент, когда писатель (по воспоминаниям его сына) увидел во сне встающего из гроба Короля Вампиров? Едва ли. В XIX веке было немало книг о вампирах. В их числе обычно называют повесть Дж. Полидори «Вампир» (вышедшая в 1819 году, она была ошибочно приписана Байрону, Гете назвал ее лучшим произведением английского поэта); написанная по этой повести одноименная пьеса известного романтика Ш. Нодье с несколькими соавторами; чрезвычайно популярный роман Т. П. Преста «Вампир Уорни, или Кровавый Пир» (конец 1840-х годов); наконец, роман, написанный ирландцем Дж. Ш. Ле Фану «Кармилла» (1872 г.), несколько раз экранизированный в нашем веке, начиная с фильма К. Дреера «Вампир» (1931), считающегося до сих пор одним из лучших фильмов ужасов. И, тем не менее, ни одна из этих книг по масштабам успеха не может сравниться с «Дракулой».
Может быть, разгадка в исключительном писательском даровании Б. Стокера, в литературном мастерстве? Но даже самые искренние поклонники Стокера (вроде Л. Вольфа, издавшего огромный том иллюстрированного «Дракулы» с подробнейшими примечаниями), вынуждены констатировать торопливость автора, его излишнюю сентиментальность и навыки литературного поденщика.
В самом деле, жизнь писателя (1847-1912) мало располагала к обретению литературного мастерства. Впечатлительный, болезненный ирландец, потрясенный искусством великого актера Генри Ирвинга, он посвятил этому гению всю жизнь, будучи его антрепренером и импрессарио. Но, в конце концов, какое отношение это имеет к славе «Дракулы»? А, кроме того, как бы ни оценивали мастерство Стокера, неоспоримо, что ни одна из других весьма многочисленных его книг подобного успеха не удостоилась.
Значит, дело в чем-то другом. Может быть, в каком-то удивительном стечении обстоятельств, сопровождавших рождение этого романа и определивших то единственное в своем роде читательское впечатление, воспроизвести которое стремятся несчетные инсценировки и экранизации?
В самом деле, черновые материалы Стокера подтверждают догадку. Такое стечение обстоятельств было. И можно утверждать, что оно в корне изменило то первоначальное русло, в котором развивался замысел писателя после увиденного сна о Короле Вампиров. Стокер приступает к работе над книгой в начале весны 1890 года. Из черновиков видно, что многие герои романа уже тогда были созданы воображением писателя; некий оживающий старик, девушка, которая, обняв любимого, тянется к его горлу, и т. д. В этом первоначальном замысле главный герой уже был графом. Однако имени Дракула еще нет. Действие романа развивалось не в Трансильвании, а в Штирии (область Австрии). Но летом того же года замысел резко меняется. Отдыхая у моря в небольшом городке Уайтби (том самом, который стал в романе местом высадки Дракулы в образе гигантского пса на английскую землю), Стокер постоянно берет в местной библиотеке труды по истории и фольклору Трансильвании, в том числе и книгу английского консула Уилкинсона о правителях Молдавии и Валахии. При этом он выписывает все сведения о роде валашского князя Влада (Владислава) Дракулы. Можно заключить, что к лету Стокер уже знал и имя своего героя, и место действия первых и последних глав романа. Вместо Штирии – Трансильвания, вместо безымянного графа – оживший румынский властитель.
Как же произошла эта перемена? Исследователи связывают ее со встречей Стокера и венгерского ученого-ориенталиста, путешественника и краеведа Арминия Вамбери. В романе мудрый профессор Ван Гельсинг постоянно ссылается на сведения, полученные им от близкого друга профессора Арминия из Будапешта. В этом Арминии легко узнать Вамбери, стокеровского консультанта. А в ссылках на него – стремление автора отдать долг благодарности ученому (редкий пример ссылки на источники в художественном произведении). Можно предположить, что когда Вамбери рассказывал об эпизодах истории Подунавья, Стокеру довелось пережить озарение: в подлинном историческом Дракуле он узнал снившегося ему страшного героя. Миф явился в истории. Их нераздельность и неслиянность определили характер замысла романа. А потому тысячи туристов спешат к «стокеровским местам» Румынии, чтобы взглянуть на руины замка Дракулы...

Кем же был тот, кто для миллионов читателей и кинозрителей стал Великим Вампиром и, так сказать, воплощением идеи вампиризма? На родине, в Румынии, он, как правило, считается поборником «жестокой справедливости», спасителем и защитником отечества. Эту странную антитезу один из исследователей сформулировал так: «Небезызвестный Дракула, валашский садист и патриот».


Он родился в 1431 году и принадлежал к фамилии, правившей Валахией, т.е. большей частью нынешней Румынии. Прозвище «Дракула» (по-румынски «Сын Дьявола», изначально – «Сын Дракона») для его современников не имело никакого отрицательного оттенка. Отец Влада Ш, правитель Валахии Влад II , будучи в юности при дворе германского императора, вступил в исключительно респектабельный Орден Дракона. Члены ордена обязывались подражать Святому Георгию в его неукротимой борьбе с нечистью, тогда ассоциируемой с полчищами турок, наползавшими на Европу с юго-востока. В качестве постоянного напоминая о данном обете рыцари носили изображение дракона, убитого Георгием, и висящего с распростертыми крыльями и перебитой спиною на кресте. Но Влад II явно перестарался: он не только появился со знаком ордена перед подданными, но и чеканил дракона на своих монетах, даже изображал на стенах сооружаемых церквей. В глазах народа он стал как бы драконопоклонником и потому обрел прозвище Влад-Дракул («Дракон»), отсюда и прозвище его сына Влада III , который так и подписывался – Дракула.
В ту пору Валахия была областью, зажатой между турецкими владениями с юга (особенно после 1453 года, когда пала раздавленная турками Византия) и Венгрией с севера. Нынешний север Румынии – Трансильвания принадлежала Венгрии, в то же время была своего рода промежуточной буферной территорией между венгерскими и валашскими землями. Своеобразие геополитического положения Валахии, а также религиозная специфика (исповедание народом и государями православия) противопоставляли ее как4 мусульманской Турции, так и каталитическому Западу. Это обусловило крайнее непостоянство военной политики. Правители то шли вместе с венграми на турок, то пропускали турецкие армии в Венгерскую Трансильванию. Кроме того, говоря об ужасах, соединенных с именем Дракулы, следует помнить, что изначальный импульс давало само внутреннее состояние страны, принятая там система власти. Государи избирались на престол из одного и того же рода, но выбор не был обусловлен какими-либо утвердившимися принципами престолонаследия. Все решала исключительно расстановка сил в кругах валашского боярства. Поскольку любой из членов династии мог иметь множество как законных, так и побочных детей, каждый из коих становился претендентом на престол (было бы кому из бояр на него поставить!), то следствием оказывалась фантастическая чехарда правителей. «Нормальный» переход власти от отца к сыну был редкостью.
Понятно, что при стремлении зарвавшегося государя закрепить свои полномочия, террор «ставился в повестку дня», и объектом его оказывались как родичи правителя, так и всевластные бояре.
Террористические царствования были и до, и после Влада III , но творившееся при нем превзошло все мыслимое и немыслимое, выплескиваясь за пределы самой жестокой целесообразности.
Сама жизнь Влада-Дракулы, он же в румынских сказаниях Воевода Цепеш (то есть «Сажатель-на-Кол»), кажется непрестанным переходом от одной экстремальной ситуации к другой, обнаруживающим непредсказуемые сверхнормальные резервуары энергии, таившиеся в психике этого человека. (Его пассионарность – в терминах Л. Н. Гумилева.) В тринадцать лет он присутствует при разгроме турками валашских, венгерских и славонских войск в битве под Варной, затем – годы пребывания в Турции в качестве выданного отцом заложника. (Тогда он изучил и турецкий язык.) В семнадцать лет он узнает об убийстве боярами из «венгерской» партии отца и старшего брата. Турки освобождают его и сажают на престол, который он покинул через несколько лет из-за смуты. Воевода вынужден просить убежища у союзников в Молдавии.
Однако проходит еще четыре года, и во время очередной (уже молдавской) смуты гибнет правитель этой страны – гостеприимец Влада. Новый побег – на этот раз к венграм, истинным губителям отца и брата Дракулы, и четыре года пребывания в Трансильвании, у валашских границ, жадное выжидание своего часа.
В 1456 году конъюнктура наконец сложилась благоприятно для беглого воеводы. Он восходит на трон при помощи венгров и валашских бояр. С этого момента творится нечто невообразимое. К началу правления под властью Дракулы находилось (включая смежные с Валахией и контролируемые области Трансильвании) около 500 тысяч человек. За шесть лет (1456-1462 гг.), не считая жертв войны, по личному распоряжению Дракулы было уничтожено свыше 100 тысяч.
В некоторых случаях под террор можно попытаться подвести какую-то рациональную основу. Таков известный эпизод, когда в начале своего правления Дракула, созвав до 500 бояр, спросил их, сколько правителей помнит каждый из них. Оказалось, что даже самый младший помнит не менее семи царствований. Ответом Дракулы была своеобразная попытка положить конец «недостойному» порядку, когда бояре оказывались несравнимо долговечнее своих повелителей: все пятьсот «украсили» колья, вкопанные вокруг покоев Дракулы в его столице Тырговиште. Но если в этом случае понять чувства террориста на престоле и его мотивы нетрудно, то объяснить ими все остальное, пожалуй, нельзя. Приведем хотя бы такие примеры. 24 августа 1460 года, вторгнувшись в Трансильванию, Дракула распорядился посадить на колы 30 000 жителей города Амласа. Вернувшись в город Сибиу, где он провел годы изгнания, Дракула казнил таким же способом 10 000 своих бывших соседей. Когда во время его последней войны с турками султан Мухаммед II прорвался к Тырговиште, он увидел перед столицею Дракулы 20 000 полуразложившихся тел на колах. Это были представители практически всех народностей, населявших этот многоплеменный, многоязыкий край: валахи, венгры, саксонцы, турки, евреи, болгары и другие. Однако важно не только то, что делалось, но и как делалось. Лесу кольев придавался вид разнообразных геометрических фигур, создаваемых фантазией Влада. Изобретательность проявлялась и в нюансах казней. Одним кол вбивали через задний проход, при этом Дракула специально следил, чтобы конец кола ни в коем случае не был слишком острым: обильное кровоизлияние могло слишком рано прекратить мучения казнимого. Правитель предпочитал, чтобы жизнь жертвы продлилась по крайней мере несколько дней. Другим колья вбивались через рот в горло, и они повисали вверх ногами. В этом случае, конечно, о продлении мучений чисто технически не могло быть и речи. Впрочем, «живописность», вероятно, компенсировала краткость забавы. Третьи повисали, пронзенные через пупок, четвертым пробивали кольями сердце, по типу обычной расправы с вампирами. Иногда Дракула отступал от стереотипа: практиковалась варка живьем в котлах, обдирание кожи с выставлением на съедение птицам, удушение и т. п. Впрочем, это было не слишком часто, ибо все-таки не отвечало оригинальному пристрастию Цепеша к веселым пирам в парках из «украшенных» кольев.
Но само по себе определение Цепеша как патологического садиста совершенно не объясняет впечатление, произведенное им на современников, тот образ, который возник в фольклорной традиции румын и соседних с ними народов. Важнейшими источниками в данном случае являются: поэма М. Бехайма (немца, в 1460-х годах жившего при дворе венгерского короля Матвея Корвина); немецкие памфлеты, распространявшиеся под названием «Об одном великом изверге» в конце того же столетия; древнерусская повесть о Дракуле, написанная в 1480-х годах, после того, как Валахию посетило русское посольство Ивана III , и, наконец, собственно румынские предания – как непосредственно записанные в народе, так и обработанные известным сказочником П. Испиреску. Благодаря этим свидетельствам, изобилующим перекликающимися эпизодами, воссоздается образ владыки, до самозабвения любящего сажать людей на колы и бороться за правду-справедливость, причем невозможно сказать, где первая страсть переходит во вторую и наоборот, так неразрывно они слиты. «Правда» мыслится не иначе, как в виде неустанного умерщвления людей, и, наоборот, убийства творятся исключительно под именем «восстановления справедливости». Достигается это неустанной изощренной игрой, которую ведет «зломудрый» (по словам древнерусского автора) Дракула с современниками: он «изобретает» ситуации, в которых должен возникнуть некий зазор между идеальной, абсолютной правдой-справедливостью и словами либо поступками испытуемых. Вот несколько -примеров.
Иностранного купца, приехавшего в Валахию, обокрали. Он подает жалобу Дракуле. Пока ловят и сажают на кол вора, с которым «по справедливости» все ясно, купцу подбрасывают по приказу Дракулы кошелек, в котором на одну монету больше, чем было. Купец, обнаружив излишек, сразу сообщает Владу. Тот хохочет: «Молодец, не сказал бы – сидеть бы тебе на колу рядом с вором».
Дракула обнаруживает, что в стране чересчур много нищих. Он созывает нищую братию, кормит досыта и обращается с вопросом: чем бы он мог их еще облагодетельствовать, не хочется ли им навсегда избавиться от земных страданий? Конечно же, им того хочется, и Дракула идет навстречу: двери и окна закрываются, а дом со своим христарадничающим содержимым сжигается дотла. При этом восхищенный сам собой Дракула замечает, что, думая сделать одно благодеяние, он совершил два: страну избавил от паразитов, а нищих – от мук и печалей (нечто вроде конца света для буржуев в платоновском «Чевенгуре»).
Вообще отличавшийся большой богобоязненностью, неустанно строивший церкви Дракула говорил, что заслуга его перед Всевышним исключительно велика – ни один его предшественник не послал к богу столько святых великомучеников. Когда некий монах начал его уличать в тирании, а казненных в полном согласии со словами самого Дракулы величать мучениками, Дракула радостно ответил, что готов и самого монаха приобщить к мученикам. И приобщил.
Другой монах обличал неправедных богатеев (а Дракула, замечает румынский рассказчик, уже знал, что проповедник лицемерен и нечист на руку). Дабы наказать монаха, Дракула зовет его в гости и, завязывая богословскую дискуссию, кладет перед собою кусочки хлеба, не предлагая их гостю». Тот, за разговором проголодавшись, машинально берет один. «А, – кричит Дракула, – всех честности поучаешь, а сам воруешь хлеб мой у меня за столом!» Так «изобличив» неправедного монаха, воевода объявляет: «Не жить тебе на моей земле!» И недостойный ходить по земле «законно» повисает на колу.
Еще пример. Дракула весело пирует, по выражению древнерусского автора, среди «трупия». Слуга, подносящий блюда, морщится. На вопрос «почему?» выясняется, что он не может терпеть смрад. «Резолюция» Дракулы: «Так посадить же его повыше, чтобы и смрад до него не доставал». И корчится бедолага на колу невиданной высоты.
Как правило, Дракула стремился соизмерять высоту колов с социальным рангом казненных – бояре и здесь оказывались гораздо выше простолюдинов, благодаря чему «парк кольев» являл своего рода картину равного перед владыкою в смерти, но сословно дифференцированного валашского общества.
Примечательна и «дипломатия» Дракулы. Вот перевод с древнерусского: «Был такой обычай у Дракулы: когда приходил к нему неопытный посол от царя или от короля и не мог ответить на его коварные вопросы, то сажал он посла на кол, говоря: «Не я виноват в твоей смерти, а либо государь твой, либо ты сам. На меня же не возлагай вины. Если государь твой, зная, что неумен ты и неопытен, послал тебя ко мне, многомудрому государю, то твой государь и убил тебя; если же ты сам решился идти, неученый, то сам себя и убил». Классический пример – расправа с турецкими послами, которые по обычаю своей страны, кланяясь Дракуле, не снимали шапок. Дракула похвалил обычай, а чтобы еще более укрепить в нем, прибил шапки к голове гвоздями.
Это уже не просто садизм. Историки сделали немало, чтобы ввести Дракулу в число «великих» садистов Возрождения – эпохи, когда раскрепощенная от традиционных форм энергия подобных людей выплескивалась в непредсказуемых, предельно экзотических в своей разрушительности формах, которые А. Ф. Лосев в «Эстетике Возрождения» назвал «титаническими». Чем не собратья Дракулы «неополитанский король Ферранте (...), неутомимый работник, умный и умелый политик», который и убитых врагов, засолив, рассаживал вдоль стен погреба, устраивая у себя во дворце целую галерею, которую посещал в добрую минуту», и десятки подобных ему современников Влада III ? Но есть и различие: упоенная игра Дракулы с правдой-справедливостью, в которую, так легко убедиться, он вкладывает особый смысл. Во-первых, это проверка испытуемых на соответствие всем возможным идеалам – честности, красноречивости, зажиточности, изяществу и т. д. Причем любое отклонение от идеала наказывается мучительной смертью. Во-вторых, «правда» Дракулы – это уязвимость человека, т. е. возможность любым способом истолковать слова или поступки как несущие скрытое указание на его казнь, а еще желательнее – даже на вид казни (как в случае с турецкими послами).
Главное, к чему стремится Дракула,– чтобы человек осознал свою уязвимость, и тем оправдал свою казнь, чтобы он сам признал себя уклоняющимся от какого-то принятого критерия, в чем-то ущербным или хотя бы произнес нечто, указывающее на предназначенность ему некоего вида казни.
Здесь очень показателен упоминаемый в различных источниках эпизод с венгерским послом. Дракула, пригласив его на пир, указывает на чрезвычайно большой позолоченный кол и вопрошает, зачем этот кол может здесь понадобиться. Следует ответ, что, верно, некий выдающийся муж провинился перед Дракулой, и тот хочет отличить осужденного красотою кола. Дракула же отвечал: «Верно говоришь; вот ты – великого государя посол, посол королевский, для тебя и приготовил этот кол». По критерию открытости для смерти посол сам признал себя подходящей добычей Дракулы. Но звучит ответ: «Государь, если я совершил что-либо, достойное смерти, делай, как хочешь. Ты судья справедливый – не ты будешь в смерти моей повинен, но я сам». Ускользает венгерский посол – нет, оказывается, в его предыдущей реплике санкции на казнь. Ах, если б в этот момент хоть в чем-то можно было его уличить, например, хоть бы рукав у него закатался («неизящен»). Не успевает ухватить его Дракула. Но при этом доволен, желанная формула прозвучала: не он убивает людей, сами несовершенства их и просчеты убивают. Следует развязка: «Если бы не так ответил, быть бы тебе на этом колу». То есть, если бы не обнаружился в первой фразе нюанс, зачеркивающий интерпретацию, на которую польстился Дракула, то быть бы послу на колу – но посол говорил не просто о выдающемся муже, а о том, который провинился...
Этой игрой с правдой-справедливостью как основанием для убийств определяется один из важнейших историко-культурных аспектов садизма Дракулы.
Обратим внимание на два других аспекта, не менее важных. Прежде всего, это ситуации, когда кол или его аналог используется Дракулой в качестве фаллического символа. Так, древнерусская повесть указывает, что неверных жен или девиц и вдов, нарушающих правила целомудрия, Дракула приказывал по вырезании половых органов и сдирании кожи выставлять напоказ вплоть до разложения тела и поедания его птицами, либо делать то же самое, но предварительно пронзив их кочергой от промежности до уст. Кочерга здесь – явная замена обычного кола, и фаллический характер ее несомненен. Не менее характерен и другой случай: Дракула, после битвы осмотрев своих воинов, находит у некоторых раны, нанесенные в спину. Обвинив раненых в трусости, он приказывает посадить их на кол, добавляя: «Ибо вы не мужчины, а женщины».
Вообще «Дракула и женщины» – проблема любопытная. Существует рассказ о его любовнице, которая пытается обмануть Цепеша, рассказывая о своей беременности. Дракула ее предупреждает, что не терпит лжи, а когда она продолжает настаивать на своем, он в порядке проверки вспарывает ей живот и кричит умирающей: «Я же говорил, что не люблю неправды!»
Наконец, проблема «Дракула и людоедства», прямо выводящая на сюжет романа Стокера. С одной стороны, разглядывание трупов на колах, с возможным фаллическим подтекстом этой сцены, весьма способствовало аппетиту Дракулы. С другой стороны, особым пристрастием Дракулы было склонять свои жертвы к вольному или невольному поеданию человеческого мяса. Матери поедали детей, мужья – жен, друзья – друг друга, а представители какого-либо народа, например, цыгане – соплеменников. Причем этих людоедов и вампиров по неволе Дракула считал законными своими жертвами, и колы опять оказывались естественным инструментом воспитания.
Итак, вот три аспекта, которые придется соотносить при оценке глубинных механизмов «дракулического» террора: приверженность к правде-справедливости, трактуемой как испытание человека на готовность-неготовность оправдать собственную казнь; сексуальные, фаллические ассоциации, сопряженные с излюбленным орудием смерти; наконец, страсть принуждать свои жертвы к предварительному поглощению, всасыванию чужих жизней, так что в финальном акте на колу умирает, вроде бы не один казненный, а все жизни, уже поглощенные им.
Если таким образом действует правитель, коего современники считают вовсе не умалишенным, но, напротив, государем «исключительной жестокости и справедливости», если его ненормальность не очевидна даже для историков, указывающих на политическую эффективность подобных методов, если, наконец, такие нравственные ценности, как правда, справедливость, в истории сочетаются со столь причудливыми «декорациями», то вполне уместен вопрос: а нет ли в самой природе тех идеалов еще чего-то, делающего их открытыми для садистического толкования и использования?

Но вернемся к жизнеописанию Цепеша. В 1460 году, на волне аппетитных зверств, он, охваченный воодушевлением, бросает вызов Турецкому султану и с небольшим войском обрушивается на владения турок, сажая на кол население всех захваченных городов и сел, не щадя и грудных младенцев. Далее все разыгрывается в общих чертах согласно воспоминаниям, вложенным Стокером в уста Дракулы-вампира, pac сказывающего о себе, точнее – о своей предыдущей жизни в третьем лице; он «неоднократно отправлял свои силы через большую реку в Турцию... он продолжал отправлять все новые и новые полки на кровавое поле битвы и... возвращался один... он пришел к убеждению, что может одержать окончательную победу только в одиночестве». Эти бесконечные людским жертвы ради возможности повторить натиск снова и снова окончились, казалось бы, плачевно. Султан, разгромив Дракулу, подошел к Тырговиште, но здесь-то и произошло трудновообразимое – тысячи человеческих жертв как бы выкупили жизнь Цепеша. Увидев лес колов с мертвецами перед стенами его столицы, султан воскликнул: «Что же мы можем сделать с этим человеком?» И, странным образом утратив энтузиазм, он с основными силами отошел в Турцию. Тем не менее поражение Цепеша было полным. Дракула, теснимый оставшимися турецкими отрядами, бежал. Но Европа, которая в дни побед славила его как великого христианского полководца, взявшего реванш за поруганный турками Константинополь, и «не замечала» кровавые пары, отвергла Дракулу. Венгерский король заточает его в темницу. Там Цепеш провел 12 лет.


В заключении Дракула выучился портняжить и благодаря этому улучшал тюремный рацион. Но процесс поглощения жизни не прекратился и здесь: он ловил мышей, на рынке для него покупали птиц, он их насаживал на маленькие колья либо, ощипав, выбрасывал. И снова удача вернулась к нему. Венгерский король предложил перейти в католичество. Дракула отрекается от православия. Следует женитьба на сестре короля Матвея Корвина, и садист, которого только что обличали сочиняемые в Венгрии памфлеты, становится желанной венграм кандидатурой на Валашский престол. В 1476 году он опять на троне, свергнув своего брата Раду II , придерживающегося турецкой ориентации. Вновь вспыхивает война с турками.
О последних часах Дракулы замечательно рассказывает древнерусская повесть. Уверенный в близкой победе, Дракула въезжает на возвышение, чтобы полюбоваться битвой. Тогда свои принимают его за турка, завязывается бой, в котором он гибнет, убив пять нападавших. Однако истинный характер этой «ошибки» ясен из других источников: обретя мертвое тело «ошибочно» убитого воеводы, валахи отсекли ему голову и отправили султану, дабы мог порадоваться и тот.
Так вот кого Брэм Стокер превратил в Великого Вампира! Читатель узнает, что Дракула каким-то образом исхитрился не умереть. Он отлежался в земле и снова вышел на свет, чтобы поселиться в заброшенном, разрушающемся трансильванском замке. Но бессмертие свое он получил ценой превращения в вампира, как говорят румыны, «не-умершего», питающегося кровью людской и умножающего на земле племя себе подобных, ибо все его жертвы вступают на тот же путь.
400 лет он прожил в своей стране среди лесов, пугая окрестных жителей, но в конце 1880-х решился перебраться в викторианский Лондон, чтобы покорить столицу великой империи. Такова сюжетная основа – дерзкое наступление Дракулы на цивилизованный мир и борьба, которую ведет с ним группа юных джентльменов, воодушевляемых почтенным профессором Ван Гельсингом, знатоком закоулков мира и человеческого духа.
Очень часто в критической и историографической литературе встречается утверждение: чудище, выдуманное Стокером, практически ничего общего не имеет с историческим Дракулой. Особый акцент делается на том, что в румынской традиции нет никаких указаний на превращение Дракулы в вампира, не говоря уж о тех удивительных изменениях, что претерпевает биография реального Дракулы в романе. Влад Цепеш, валашский правитель около 17 лет провел на земле Трансильвании, то находя здесь прибежище, то вторгаясь сюда с полчищами, несущими смерть, то пребывая в плену. Стокер же из валаха (румына) превращает своего героя в трансильванского венгра-секлера. Более того, делает его ярым секлерским националистом, прославляющим мнимую стойкость секлеров, якобы, даже в те времена, когда и валахи, и собственно венгры-мадьяры склонились перед полумесяцем. Поражение Венгрии в битве с турками при Мохаче в 1526 году (им воспользовались трансильванские сепаратисты) – для Дракулы самый великий день. В его уста вкладывается фантастический рассказ о приходе секлеров в Подунавье задолго до венгров-мадьяр, которые, явившись, вынуждены были признать права секлеров на эту область. Можно указывать и на иные подобные отступления Стокера от исторической правды. Так, замок Дракулы он помещает в трансильванском проходе Борго. Здесь в самом деле находился замок, который должен был посещать Влад Цепеш, но настоящая резиденция правителя – на реке Арджеш, близ границ Трансильвании и Валахии. Всего охотнее критики указывают на то, что Дракула у Стокера совершенно не похож на Влада Цепеша в румынской фольклорной традиции. Так ли это? Действительно ли между Дракулой-моралистом, Дракулой-садистом, и стокеровским вампиром не найдется ничего общего?
Известно мнение, что Стокер сделал своего героя вампиром, ошибочно поняв одно слово в немецком памфлете против Цепеша, означающее на деле не вампира, а берсерка. Так называли исступленных древнегерманских воинов, которые в пылу битвы воображали себя волками, терзающими врагов. Но ведь Стокер использует этот термин – Дракула у него и остается берсерком. Похваляясь славой предков, граф говорит, что среди них были величайшие берсерки эпохи переселения народов. Наконец, пародирование того же мотива есть и в сцене тайного проникновения Дракулы в дом Люси Вестенра, при помощи выпущенного им из клетки старого и худого волка по- кличке Берсиккер (т.е. Берсерк), завывающего под окнами Люси, меж тем как Дракула летучей мышью проникает в покои. Значит, Стокер все правильно понял. Откуда же взялся вампир?
Предполагалось, что этот мотив мог родиться из другой строки памфлета, в которой Дракула сравнивался с блохою, сосущей кровь своей жертвы. Кроме того, указывалось, что образ сумасшедшего Ренфильда, обожествляющего Дракулу и одержимого идеей поглощения различных жизней, в частности поедающего птиц живьем, навеян образом Дракулы, терзающего птиц и мышей в тюрьме.
Можно бы указать и на то, что в замке Амброс вблизи Инсбрука, где в начале XVI века, по прихоти владельца, была собрана уникальная галерея изображений всевозможных злодеев и монстров, портрет Дракулы висел в очень показательном окружении – между изображением заросшего шерстью человековолка и двух его столь же шерстистых детей, как бы вписываясь – может быть, не без намека? – в этот круг.
Что же касается румынской трагедии, то и с ней дело обстоит далеко не так просто. Действительно, воитель Влад III обретает героические черты. Более того, само имя Дракула, т.е. Сын Дракона, или Сын Дьявола, решительно устраняется из румынского фольклора, где он – Вода (воевода) Цепеш. Такие исследователи, как Р. Флореску и Р. Мак-Нелли, отмечают, что в биографии Дракулы несомненно есть эпизод, которым вполне могло быть обусловлено появление легенды о превращении в вампира, – это отступничество от православия, переход в католичество, что по народным верованиям, часто карается вампиризмом. Но, тем не менее, они считают эту возможность не реализованной.
Румынская фольклорная традиция рационализирует деяния героя. Когда он вздергивает на кол монаха, спровоцировав того взять кусок хлеба с воеводиного стола, рассказчик отмечает: Цепеш заранее знал, что тот лицемер и обманщик. Когда Вода Цепеш таким же образом казнит женщину, не зашившую рубаху своему мужу, рассказчик делает лукавый вывод: а в наше время у него бы и кольев не хватило на всех лентяек. Без сомнения, низшие классы (особенно по мере того, как эпоха Цепеша уходила все дальше) весьма забавляли рассказы о тех колах, длиной которых Цепеш старался отметить высокий ранг истребляемой знати. Ту же традицию подхватили с XIX века и румынские демократы. Вот, к примеру, стихотворение Т. Аргези:
Должно быть, князь задумчивый опять

Намерен чистить род людской умело,

До горла острие пронзает тело –

Колы умеет Цепеш заострять.


Когда казнил он знать, не унижал

И никогда не забывал приличья:

Мунтян и турок знатных без различья

Лишь на высокие колы сажал.

Не пожалев, рубил платан ветвистый,

Чтоб был везир доволен высотой.

В епископе сан уважал святой

И на кол тратил кипарис душистый...


Вся эта прелесть предстает на фоне благоденствия пахарей при столь демократичном правителе. Конечно, популистам всех стран свойственно всеобщим равенством перед смертью обосновывать природное равенство всех сословий. Но здесь, в этих строчках, виден истинно дракулический дух – вычитывания в социальных различиях лишь указаний на различие казни («правда», по Дракуле).
Но как ни способствовали смешивающиеся волны национализма и демократизма включению Цепеша в пантеон величайших героев Румынии, в самой этой традиции временами обнаруживаются странные «следы», выдающие некое противоречие содержания коллективной памяти и форм, в которые она облекается. Достаточно вспомнить знаменитое «Третье послание» М. Эминеску, где после перечня великих правителей Румынии, среди которых о Цепеше нет ни слова, поэт начинает проклинать свое время и свое поколение, и вот тогда-то он призывает Цепеша прийти и истребить этот род так же, как когда-то сжег больных и нищих. Цепеш в этих строках – своего рода мстительная карающая сила, таящаяся в глубине истории и готовая прорваться на поверхность. Другой важный аспект – появляющиеся в конце прошлого века драмы, романы и т. п., где Вода Цепеш и его гротескно-жесткие деяния трактуются комически, буффонадно. Герой оказывается кровавым шутом. И это, разумеется, не случайно. Уже в конце XVIII в. можно обнаружить указание на возможность такой трактовки в поэме «Цыганиада» Й. Будай-Деляну. Тут Влад Цепеш описан демократически – и националистически – восторженно, однако образ его обретает черты, обусловленные спецификой ирои-комического жанра. В поэме Цепеш ведет армию цыган (!) биться с турками. Данный мотив, во-первых, напоминает о стокеровском романе, где цыгане – верные подручные Великого Вампира, а, во-вторых,– об одном из жутких деяний реального Дракулы, принуждавшего цыган поедать друг друга. Под угрозой полного уничтожения он действительно погнал их на бой с турками.
Особенно характерен эпизод, отмеченный Флореску и Мак-Нелли: против Воды Цепеша поднимается вместе с турками вся нечисть, вампиры, выступая на битву, собираются на горе Ратезат, лежавшей на границе Румынии и Валахии, совсем недалеко от исторического замка Дракулы.С этим наблюдением двух авторов, посвятившим немало времени«дракуловедческим штудиям», следует сопоставить и проделанный ими же фольклорический опрос крестьян, ныне обитающих по соседству с этим замком. Результаты оказались неожиданными. Крестьяне, конечно, же, чтут Цепеша как великого героя, многие утверждают даже, что предки их сражались под его знаменами, но в то же время замок овеян странной славой. Мимо него боятся ходить по ночам, а когда фольклористы просили показать к нему дорогу, им отвечали: «Запрещено». (Вспомним сцену из романа, где подобные же крестьяне XIX века в ужасе смотрят вслед адвокату Гаркеру, направляющемуся к замку Дракулы. Обычное объяснение страха подходить к замку – хищные звери. Вокруг замка воют волки (вот она – волчья свита Дракулы), в руинах его гнездятся летучие мыши. А еще среди крестьян бытует поверье: Дракула то ли не умер, то ли обладает удивительной способностью возродиться и явиться к живым в любой момент. Это предание тоже героическое: Цепеш придет защитником Румынии от чужеземного нашествия, каким был и в XV веке. (Знаменательна перекличка с образом воскресшего и карающего Дракулы у Эминеску.)