Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Утопия Перевод с латинского А. Малеина и Ф. Петровского ocr: Г. Кудрявцев




страница4/7
Дата22.03.2017
Размер1.96 Mb.
1   2   3   4   5   6   7
О РАБАХ

Утопийпы не считают рабами ни военнопленных, кроме тех, кого они взяли

сами в бою с ними, ни детей рабов, ни, наконец, находящихся в рабстве у

других народов, кого можно было бы купить. Но они обращают в рабство своего

гражданина за позорное деяние или тех, кто у чужих народов был обречен на

казнь за совершенное им преступление. Людей этого второго рода гораздо

больше, так как многих из них утопийцы добывают иногда по дешевой цене, а

чаще получают их даром. Рабы того и другого рода не только постоянно заняты

работой, но и закованы в цепи; обхождение с рабами, происходящими из среды

самих утопийцев, более сурово на том основании, что они усугубили свою вину

и заслужили худшее наказание, так как прекрасное воспитание отлично

подготовило их к добродетели, а они все же не могли удержаться от злодеяния.

Иной род рабов получается тогда, когда какой-либо трудолюбивый и бедный

батрак из другого народа предпочитает пойти в рабство к утопийцам

добровольно. К таким людям они относятся с уважением и обходятся с ними с не

меньшей мягкостью, чем с гражданами, за исключением того, что налагают

несколько больше работы, так как те к ней привыкли. Если подобное лицо

пожелает уехать, что бывает не часто, то утопийцы не удерживают его против

воли и не отпускают с пустыми руками.

Как я сказал, утопийцы ухаживают за больными с большим усердием и

прилагают решительно все меры, чтобы вернуть им здоровье путем дли

тщательного лечения, или питания. Даже страдающих неизлечимыми болезнями они

утешают постоянным пребыванием около них, разговорами, наконец, оказанием

какой только возможно помощи. Но если болезнь не только не поддается

врачеванию, но доставляет постоянные мучения и терзания, то священники и

власти обращаются к страдальцу с такими уговорами: он не может справиться ни

с какими заданиями жизни, неприятен для других, в тягость себе самому и, так

сказать, переживает уже свою смерть; поэтому ему надо решиться не затягивать

долее своей пагубы и бедствия, а со1ласиться умереть, если жизнь для него

является мукой; далее, в доброй надежде на освобождение от этой горькой

жизни, как от тюрьмы и пытки, он должен сам себя изъять из нее или дать с

своего согласия исторгнуть себя другим. Поступок его будет благоразумным,

так как он собирается прервать смертью не житейские блага, а мучения, а раз

он хочет послушаться в этом деле советов священников, то есть толкователей

воли божией, то поступок его будет благочестивым и святым. Те, кто даст себя

убедить в этом, кончают жизнь добровольно или голодовкой, или, усыпленные,

отходят, не ощущая смерти. Но утопийцы не губят никого помимо его желания и

нисколько не уменьшают своих услуг по отношению к нему. Умереть в силу

подобного рода убеждения считается почетным, а если кто причинит себе

смерть, не доказав причины ее священникам и сенату, то его не удостаивают ни

земли, ни огня, но без погребения позорно бросают в какое-нибудь болото.

Женщина вступает в брак не раньше восемнадцати лет, а мужчина - когда

ему исполнится на четыре года больше. Если мужчина или женщина будут до

супружества уличены в тайном прелюбодеянии, то оба пола подвергаются тяжкому

наказанию и им совершенно запрещается вступление в брак, но князь по своей

милости может отпустить им вину. Отец и мать того семейства, в чьем доме был

совершен позор, навлекают на себя сильное бесчестие, как небрежно

выполнившие лежавшую на них обязанность. Утопийцы подвергают этот проступок

столь суровой каре потому, что если не удерживать старательно людей от

беспорядочного сожительства, то в их супружеской жизни редко возможно полное

единение, а между тем об этом надо заботиться, так как всю жизнь придется

проводить с одним человеком и, кроме того, переносить все возникающие отсюда

тягости.

Далее, при выборе себе супружеской пары утопийцы серьезно и строго

соблюдают нелепейший, как нам показалось, и очень смешной обряд. Именно,

пожилая и уважаемая матрона показывает женщину, будь это девица или вдова,

жениху голой, и какой-либо почтенный муж ставит, в свою очередь, перед

молодицей голого жениха. Мы со смехом высказывали свое неодобрение по поводу

этого обычая, считая его нелепым, а утопийцы, наоборот, выражали свое

удивление по поводу поразительной глупости всех прочих народов. Именно, при

покупке жеребенка, где дело идет о небольшой сумме денег, люди бывают очень

осторожны: хотя лошадь и так почти голая, они отказываются покупать ее

иначе, как сняв седло и стащив всю сбрую, из опасения, что под этими

покровами таится какая-нибудь болячка. Между тем при выборе жены, в

результате чего человек получит на всю жизнь удовольствие или отвращение,

они поступают очень неосмотрительно: окутав все тело одеждами, они оценивают

и соединяют с собою женщину на основании пространства величиною чуть не в

ладонь, так как, кроме лица, ничего не видно; этим они подвергают себя

большой опасности несчастного сожительства, если впоследствии окажется

какой-либо недостаток. Не все настолько благоразумны, что обращают внимание

исключительно на характер: даже в браках самих мудрецов к душевным

добродетелям придают известную прибавку также и физические преимущества. Во

всяком случае, под этими покровами может прятаться самое позорное

безобразие, которое способно совершенно отвратить от жены сердце, когда

физически от нее отделаться уже нельзя. Если в силу какого-нибудь

несчастного случая это безобразие выпадет на долю после заключения брака, то

каждому необходимо нести своп жребий, а чтобы кто не попался в ловушку

ранее, от этого надо оградиться законами. Заботиться об этом надлежало тем

усерднее, что утопийцы - единственные из обитателей тех стран, которые

довольствуются одной женой; брак у них расторгается редко, не иначе как

смертью, исключая случаи прелюбодеяния или нестерпимо тяжелого характера. В

обоих случаях сенат представляет оскорбленной стороне право переменить

супружескую половину, но другая обречена навеки на одновременно позорную и

одинокую жизнь. Иначе же они никоим образом не допускают бросать жену против

ее воли и без всякой ее вины, а только за то, что у нее появится какой-либо

телесный недостаток. Они признают жестоким покидать кого-нибудь тогда, когда

он всего более нуждается в утешении; это же, по их мнению, будет служить

неопределенной и непрочной опорой для старости, так как она и приносит

болезни, и сама является болезнью. Впрочем, иногда бывает так, что если

характеры мужа и жены недостаточно подходят друг к другу, а обе стороны

находят других, с которыми надеются прожить приятнее, то с обоюдного

согласия они расстаются и вступают в новый брак. Но это возможно только с

разрешения сената, который не допускает разводов иначе, как по тщательном

рассмотрении дела в своем составе и со своими женами. Да и в этом случае

дело проходит нелегко, так как утопийцы сознают, что возможность легкой

надежды на новый брак отнюдь не содействует укреплению супружеской

привязанности.

Оскорбители брачного союза караются тягчайшим рабством, и если обе

стороны состояли в супружестве, то понесшие обиду, в случае желания,

отвергают половину, уличенную в прелюбодеянии, и сами сочетаются браком

между собою или с кем захотят. Но если один из оскорбленных упорствует в

любви к своей так дурно поступившей половине, то ему все же не препятствуют

оставаться в законном супружестве, если он пожелает последовать за своей

половиной, осужденной на рабство. При этом иногда случается, что раскаяние

одного и услужливое усердие другого вызывает у князя сострадание, и он

возвращает виновному свободу. Но вторичное грехопадение карается уже

смертью.

За прочие преступления никакой закон не устанавливает никакого

определенного наказания, но за всякий ужасный и злодейский проступок кару

назначает сенат. Мужья наставляют на путь жен, родители - детей, если только

они не совершат такого преступления, за которое, по правилам общественной

нравственности, требуется публичное наказание. Но обычно все наиболее тяжкие

преступления караются игом рабства. По мнению утопийцев, оно является

достаточно суровым для преступников и более выгодным для государства, чем

спешить убить виновных и немедленно устранить их. Труд этих лиц приносит

более пользы, чем их казнь, а, с другой стороны, пример их отпугивает на

более продолжительное время других от совершения подобного позорного деяния.

Если же и после такого отношения к ним они станут опять бунтовать и

противиться, то их закалывают, как неукротимых зверей, которых не может

обуздать ни тюрьма, ни цепь. Но для терпеливо сносящих рабство надежда

отнюдь не потеряна. Если продолжительное страдание укротит их и они

обнаружат раскаяние, свидетельствующее, что преступление тяготит их больше

наказания, то иногда власть князя или голосование народа может или смягчить

их рабство, или прекратить его. Стремление вовлечь женщину в прелюбодеяние

утопийцы считают нисколько не меньшей дерзостью, чем самое прелюбодеяние.

Вообще во всяком позорном поступке определенную и решительную попытку они

приравнивают к самому деянию. По их мнению, неудача в этом отношении не

должна принести никакой пользы тому, по чьей вине она произошла.

Дурачки служат у них предметом забавы; оскорбительное обращение с ними

считается весьма позорным, но наряду с этим не запрещается забавляться их

глупостью. Именно, утопийцы полагают, что это особенно служит на благо самим

дурачкам. Если кто настолько суров и угрюм, что ни одно действие, ни одно

слово дурачка не вызывает у него смеха, то такому человеку они никогда не

доверяют заботу о нем. Они боятся, что дурачок не встретит достаточно

ласкового ухода со стороны того, кому он не только не принесет никакой

пользы, но и забавы, а это последнее - его единственное преимущество.

Смеяться над безобразием и уродством они считают позором и поношением,

но не для того, кто подвергается осмеянию, а для насмешника: глупо упрекать

кого-нибудь как за порок, за то, избежать чего было не в его власти. Не

поддерживать естественной красоты служит, по их мнению, признаком косности и

вялости, равно как искать ей опору в притираниях есть позорное бесстыдство.

Они познают непосредственно на опыте, что никакой красотой наружности жены

не могут приобрести расположение мужей в такой мере, как своей

нравственностью и почтительностью. Правда, некоторые пленяются одной только

красотой, но привязывают мужа лишь добродетель жены и ее повиновение.

Утопийцы не только отвращают людей наказаниями от позора, но и

приглашают их к добродетелям, выставляя напоказ их почетные деяния. Поэтому

они воздвигают на площади статуи мужам выдающимся и оказавшим важные услуги

государству на память об их подвигах. Вместе с тем они хотят, чтобы слава

предков служила для потомков, так сказать, шпорами поощрения к добродетели.

Кто путем происков добивается получить какую-либо должность, лишается

надежды на достижение всех.

Между собою они живут дружно, так как ни один чиновник не проявляет

надменности и не внушает страха. Их называют отцами, и они ведут себя

достойно. Должный почет им утопийцы оказывают добровольно, и его не

приходится требовать насильно. Даже и сам князь выделяется не одеянием или

венцом, а тем, что несет пучок колосьев, равно как отличительным признаком

первосвященника служит восковая свеча, которую несут перед ним.

Законов у них очень мало, да для народа с подобными учреждениями и

достаточно весьма немногих. Они даже особенно не одобряют другие народы за

те, что им представляются недостаточными бесчисленные томы законов и

толкователей на них.

Сами утопийцы считают в высшей степени несправедливым связывать

каких-нибудь людей такими законами, численность которых превосходит

возможность их прочтения или темнота - доступность понимания для всякого.

Далее они решительно отвергают всех адвокатов, хитроумно ведущих дела и

лукаво толкующих законы. Они признают в порядке вещей, что каждый ведет сам

свое дело и передает судье то самое, что собирался рассказать защитнику. В

таком случае и околичностей будет меньше, и легче добиться истины, так как

говорить будет тот, кого никакой защитник не учил прикрасам, а во время его

речи судья может умело все взвесить и оказать помощь более простодушным

людям против клеветнических измышлений хитроумцев. У других народов при

таком обилии самых запутанных законов это соблюдать трудно, а у утопийцев

законоведом является всякий. Ведь, как я сказал, у них законов очень мало,

и, кроме того, они признают всякий закон тем более справедливым, чем проще

его толкование. По словам утопийцев, все законы издаются только ради того,

чтобы напоминать каждому об его обязанностях. Поэтому более тонкое

толкование закона вразумляет весьма немногих, ибо немногие могут постигнуть

это; между тем более простой и доступный смысл законов открыт для всех.

Кроме того, что касается простого народа, который составляет преобладающее

большинство и наиболее нуждается во вразумлении, то для него безразлично -

или вовсе не издавать закона, или издавать его в таком изложении, что до

смысла его никто не может добраться иначе, как при помощи большого ума и

продолжительных рассуждений. Простой народ с его тугой сообразительностью не

в силах добраться до таких выводов, да ему и жизни на это не хватит, так как

она занята у него добыванием пропитания.

Эти добродетели привлекают к утопийцам внимание их свободных и

независимых соседей, многих из которых они давно уже освободили от тирании.

И вот эти народы просят себе у них должностных лиц, одни ежегодно, другие на

пять лет. По окончании срока иноземцы провожают этих лиц с почетом и

похвалою и привозят с собою на родину новых. Разумеется, эти народы выражают

подобной мерой прекрасную и тщательную заботливость о пользе своего

государства: если и благоденствие и гибель его зависят от характера

должностных лиц, то на ком можно с большим благоразумием остановить свой

выбор, как не на тех, кого ни за какую плату нельзя отклонить от честного

исполнения долга? Этот подкуп бесполезен для утопийцев, так как им предстоит

в скором времени вернуться обратно; с другой стороны, гражданам они

совершенно чужды и потому не могут дать решения под влиянием дурно

направленного лицеприятия или вражды. Как только заведутся в судах эти два

бедствия, пристрастие и корыстолюбие, они тотчас нарушают всякую

справедливость, этот крепчайший нерв государства. Те народы, которые просят

себе у утопийцев должностных лиц, называются у них союзниками, а прочих, кто

ими облагодетельствован, они именуют друзьями.

Утопийцы не вступают ни с одним народом в договоры, которые остальные

народы столько раз взаимно заключают, нарушают и возобновляют. К чему

договор, спрашивают они,как будто природа не достаточно связует человека с

человеком? Неужели можно думать, что тот, кто пренебрежет ею, будет

заботиться об исполнении слов? К этому мнению они приходят главным образом

потому, что в тех странах договоры и соглашения государей соблюдаются не

особенно добросовестно. Вот в Европе, особенно в тех частях ее, где

распространена христианская вера и религия, повсюду величие договоров свято

и нерушимо. Причиной этого служат, с одной стороны, справедливость и доброта

государей, а с другой - уважение и страх перед папами. Они как сами не берут

на себя ничего без самого тщательного исполнения, так повелевают всем прочим

государям всячески держаться своих обещаний, а уклоняющихся побуждают своим

пастырским судом и строгостью. Они вполне справедливо признают величайшим

позором отсутствие веры в договорах тех людей, которые но преимуществу

называются верными.

А в том новом мире, который экватор отделяет от нашего не столько

дальним расстоянием, как разницей в жизни и обычаях, нет никакой уверенности

в договорах. Чем большими и святейшими церемониями сопровождайся заключение

каждого из них, тем скорее его нарушают. Именно, легко найти каверзу в

словах, которые иногда умышленно диктуют так хитро, что ими нельзя сковать

никакие узы, и открывается известная лазейка для одинаковой увертки и от

договора и от верности. И вот лица, которые дали государям подобный совет, с

похвальбою называют себя виновниками его. А окажись такое лукавство, или

скорее обман и коварство, в соглашении частных лиц, то эти же самые лица

стали бы весьма высокомерно кричать, что это - святотатство и заслуживает

виселицы. Из этого можно сделать двоякий вывод: или вся справедливость

представляется только презренной и низменной, сидящей далеко ниже высокого

трона царей, пли существуют, по крайней мере, две справедливости: одна из

них приличествует простому народу, ходящая пешком и ползающая по земле,

спутанная отовсюду многими оковами, чтобы она нигде не могла перескочить

ограды; другая - добродетель государей; она - величественнее предшествующей,

народной, а вместе с тем и значительно свободнее ее, потому ей все

позволено, кроме того, что ей не угодно.

Эти нравы тамошних государей, так плохо соблюдающих договоры, служат,

по-моему, причиною того, что утопийцы не заключают никаких договоров; но

если бы они жили с нами, то, может быть, переменили бы мнение на этот счет.

Правда, с точки зрения утопийцев, укоренившаяся привычка заключать договоры

в общем противодействует надлежащему выполнению их. Именно, в силу этой

привычки, народы, которые отделены один от другого только небольшим холмиком

или ручейком, забывают, что их соединяют узы природы, а считают, что

родились врагами и недругами друг другу, и законно идут губить одни других,

если этому не препятствуют договоры. Мало того, даже после заключения их

народы не сливаются в дружбе, а оставляют за собою ту же возможность грабить

друг друга, поскольку в условиях договора, при его заключении, не включено

решительной оговорки, запрещающей это. Между тем, по мнению утопийцев,

нельзя никого считать врагом, если оба не сделал нам никакой обиды: узы

природы заменяют договор, и лучше и сильнее взаимно объединять людей

расположением, а не договорными соглашениями, сердцем, а не словами.
О ВОЕННОМ ДЕЛЕ

Утопийцы сильно гнушаются войною, как деянием поистине зверским, хотя

ни у одной породы зверей она не употребительна столь часто, как у человека;

вопреки обычаю почти у всех народов, они ничего не считают в такой степени

бесславным, как славу, добытую войной. Не желая, однако, обнаружить, в

случае необходимости, свою неспособность к ней, они постоянно упражняются в

военных науках. Они никогда не начинают войны зря, а только в тех случаях,

когда защищают свои пределы, или прогоняют врагов, вторгшихся в страну их

друзей, или сожалеют какой-либо народ, угнетенный тиранией, и своими силами

освобождают его от ига тирана и от рабства; это делают они по человеколюбию.

Правда, они посылают помощь друзьям не всегда для защиты, но иногда также с

целью отплатить и отомстить за Причиненные обиды. Но они поступают так

только в том случае, если, когда еще все было по-хорошему, к ним обращались

за советом, они проверили дело, требовали и не получали удовлетворения.

После всего этого они решают напасть на зачинщиков войны. Так поступают они

во всех тех случаях, когда враги произвели набег и угнали добычу. Но

особенно яростно действуют они тогда, когда их купцы, где бы то ни было,

подвергаются, под предлогом справедливости, несправедливому обвинению на

основании поддельных законов или злостного подмена настоящих. Именно таково

было происхождение той войны, которую незадолго до нашего времени утопийцы

вели в защиту нефелогетов против алаополитов. Купцы нефелогетов были обижены

алаополитами, которые, по их мнению, стояли на точке зрения права. Но было

ли это право или бесправие, во всяком случае, возмездием за него явилась

жесточайшая война, во время которой к силам и ненависти той и другой стороны

присоединили свою помощь и средства окрестные племена. В результате одни из

цветущих народов испытали значительное потрясение, а другие были сильно

разорены, п, так как утопийцы боролись не для себя, основанные на зле

бедствия алаополитов кончились их рабством и сдачей, в силу чего они перешли

во власть нефелогетов. Этот народ, когда дела алаополитов были в цветущем

положении, не мог идти ни в какое сравнение с ними.

С такой жестокостью мстят утопийцы за обиды, даже денежные, причиненные

их друзьям. К собственным обидам они менее чувствительны. Если они потерпят

в силу обмана имущественный ущерб, но при этом дело обошлось без физическою

насилия, то до получения удовлетворения они выражают свой гвев только тем,

что воздерживаются or сношений с этим народом. Это зависит не от того, что

они заботятся о своих гражданах меньше, чем о союзниках, но отобрание у

последних денег приводит утопийцев в большее негодование, чем если бы это

случилось с ними самими. Дело в том, что купцы их друзей теряют часть своей

личной собственности и потому ощущают от урона тяжелую рану; а у граждан

Утопии гибнет только часть государственного достояния, и притом такая,

которая являлась в своей стране избытком и, так сказать, лишним

остатком,иначе она не подлежала бы вывозу за границу. Таким образом, урон ни

для кого не является ощутительным. Поэтому они считают чересчур жестоким

мстить смертью многих за убыток, невыгода которого прошла незамеченной для

их жизни в ее потребностей. Но если какой их гражданин где бы то ни было

получит от обиды увечье или смерть, то, произошло ли это по вине государства

или частных лиц, они отправляют послов для расследования дела и

успокаиваются только с выдачей виновных, а иначе немедленно объявляют войну.

Выданных виновных они карают смертью или рабством.

Победы, соединенные с кровопролитием, вызывают у них не только чувство

отвращения, но и стыда. Они приравнивают это к безумию покупать за чрезмерно

дорогую цену хотя бы и редкостные товары. Наоборот, победа и подавление

врага искусством и хитростью служит для них предметом усиленной похвальбы;

они устраивают по этому поводу триумф от имени государства и, как после

геройского подвига, воздвигают памятник. Они с гордостью заявляют, что

только подобная победа должна быть признана действительно мужественной и

доблестной, так как ее не могло таким способом одержать никакое другое

животное, кроме человека, а именно - силою таланта. Действительно,

физическою силою борются, по их словам, медведи, львы, вепри, волки, собаки

и прочие звери; большинство их превосходит нас силой и свирепостью, но, с

другой стороны, все они уступают нам в отношении талантливости и разума.

Во время войны утопийцы имеют в виду исключительно одно: добиться

осуществления той цели, предварительное достижение которой сделало бы войну

излишнею. Если же обстоятельства запрещают это, они требуют для врагов особо

сурового возмездия, наводя на них такой ужас, который не даст им дерзнуть на

то же самое впоследствии. Эти свои цели и намерения они намечают ясно и

стремятся осуществить возможно скорее, но все же на первом плане стоит у них

забота о том, чтобы избегнуть опасностей, а не о том, чтобы добиться похвалы

и славы. Поэтому сразу по объявлении войны они стараются тайно и

одновременно развесить в наиболее заметных местах вражеской страны

воззвания, скрепленные своей государственной печатью. Здесь они обещают

огромные награды тому, кто погубит вражеского государя; затем меньшие, хотя

также очень хорошие награды, назначаются за каждую отдельную голову тех лиц,

чьи имена объявлены в тех же воззваниях. Эти лица, с точки зрения утопийцев,

стоят на втором месте после государя как виновники раздора с ними. Награда,

обещанная убийце; удваивается для того, кто приведет к ним живым кого-нибудь

из внесенных в упомянутые списки. Наряду с этим и сами внесенные в списки

приглашаются действовать против товарищей, причем им обещаются те же самые

награды и вдобавок безнаказанность.

В результате враги утопийцев начинают быстро заподозревать всех прочих

людей, не могут ни на кого положиться и не верят друг другу, а пребывают в

сильном страхе и ожидании опасностей. Неоднократно известны такие случаи,

когда значительную часть внесенных в списки лиц, и прежде всего самого

государя, выдавали те, на кого эти лица особенно надеялись. Так легко

подарки склоняют людей на любое преступление. А утопийцы не знают никакой

меры в обещании этих подарков. Вместе с тем они не забывают, на какой

решительный шаг они толкают людей, а потому стараются силу опасности

возместить громадностью благодеяний; именно, они обещают не только

неизмеримую кучу золота, но и очень доходные имения, которые назначают в

полную и постоянную собственность в наиболее безопасных местностях,

принадлежащих их друзьям; эти обещания они осуществляют с полнейшей

добросовестностью.

Другие народы не одобряют такого обычая торговли с врагом и его

покупки, признавая это жестоким поступком, основанным на нравственной

низости; утопийцы же вменяют это себе в огромную похвалу, считая подобное

окончание сильнейших войн совершенно без всякого сражения делом

благоразумия. Вместе с тем они называют такой образ действий и человечным и

милосердным. Действительно, смерть немногих виновных искупает жизнь многих

невинных, обреченных на смерть в сражении, как из среды самих утопийцев, так

и их врагов. Массу простого народа утопийцы жалеют почти не меньше, чем

своих граждан. Они знают, что эти люди идут на войну не по своейволе, а

гонимые безумием государей.

Если дело не подвигается путем подкупа, то утопийцы начинают

разбрасывать и выращивать семена междоусобий, прельщая брата государя или

кого-нибудь из вельмож надеждой на захват верховной власти. Если внутренние

раздоры утихнут, то они побуждают и натравляют на врагов их соседей, для

чего откапывают какую-нибудь старую и спорную договорную статью, которые у

королей всегда имеются в изобилии. Из обещанных собственных средств для

войны утопийцы деньги дают весьма щедро, а граждан очень экономно; ими тогда

они особенно дорожат и вообще настолько ценят друг друга, что никого из

своих граждан не согласились бы променять на вражеского государя. Что же

касается золота и серебра, то их они тратят без всякого затруднения, так как

хранят эти металлы целиком исключительно для подобных надобностей, тем более

что и в случае совершенного израсходования этих средств жизнь утопийцев

должна протекать с не меньшими удобствами. Вдобавок, кроме богатств,

хранящихся дома, у них есть еще неизмеримое сокровище за границей, в силу

которого, как я сказал раньше, очень многие народы у них в долгу. Таким

образом, они посылают на войну солдат, нанятых отовсюду, а особенно из среды

заполетов. Этот народ живет на восток от Утопии, на расстоянии пятисот миль,

и отличается суровостью, грубостью и свирепостью. Они предпочитают всему

непроходимые леса и горы, которые их вскормили. Это - племя дикое, привычное

к жаре, холоду и труду, чуждое всякой изнеженности; земледелием они не

занимаются, на свои жилища и платье не обращают никакого внимания, а имеют

попечение только о скоте. Живут они по большей части охотой и грабежом,

рождены исключительно для войны, усердно ищут возможности вести ее, а когда

найдут, с жадностью хватаются за это и, выступив в большом числе, за дешевую

плату предлагают себя всякому ищущему солдат. В жизни они знают только то

искусство, которым добывается смерть. У кого они служат, за того они борются

энергично и в неподкупной верностью. Но они не связывают себя никаким

определенным сроком, а берутся за дело под тем условием, что на следующий

день готовы стать на сторону врагов, если те предложат им большее

вознаграждение, через день же могут вернуться обратно, если их пригласить с

надбавкой цены. Редкая война начинается без того, чтобы в войске обеих

сторон не было значительной доли заполетов. В силу этого ежедневно бывает,

что люди, связанные узами кровного родства, которые, служа по найму на одной

и той же стороне, жили в самом тесном дружеском общении, немного спустя

разделяются по неприятельским войскам и встречаются как враги и в самом

неприязненном настроении; они забывают о происхождении, не помнят о дружбе,

а наносят раны друг другу, и к этой взаимной гибели их гонит только та

причина, что различные государи наняли их за крохотные деньжонки. Заполеты

ведут такой точный счет им, что за прибавку к ежедневной плате одного гроша

легко склонны перейти на другую сторону. Таким образом, они быстро впитали в

себя алчность, которая, однако, не приносит им никакой пользы. Именно, что

они добывают кровью, то немедленно тратят на роскошь, и притом жалкого

свойства.

Этот народ сражается на стороне утопийцев против кого угодно, потому

что получает за свою работу такую высокую плату, как нигде в другом месте.

Именно, утопийцы ищут не только хороших людей на пользу себе, но и этих

негодяев, чтобы употребить их на зло. В случае надобности они подстрекают

заполетов щедрыми посулами и подвергают их величайшим опасностям, из которых

обычно большая часть заполетов никогда не возвращается за обещанным. Но тем,

кто уцелеет, утопийпы добросовестно выплачивают, что посулили, желая разжечь

их на подобный же риск. Поступая так, утопийцы имеют в виду только гибель

возможно большего количества их, так как рассчитывают заслужить большую

благодарность человечества в случае избавления вселенной от всего сброда

этого отвратительного и нечестивого народа.

После заполетов утопийцы берут войска того народа, в защиту которого

поднимают оружие, затем вспомогательные отряды прочих друзей. Напоследок они

присоединяют собственных граждан, одного из которых, мужа испытанной

доблести, они ставят во главе всего войска. К нему назначаются два

заместителя, которые, однако, остаются частными людьми, пока с начальником

ничего не произошло. В случае же его плена или гибели его замещает, как по

наследству, один из двух упомянутых помощников, а его, глядя по

обстоятельствам,- третий. Причиной этого служит опасение, что, ввиду

превратности жребиев войны, несчастный случай с полководцем может привести в

замешательство все войско. В каждом городе производится набор из числа тех,

кто записывается добровольно. Утопийцы не гонят никого на военную службу за

границу против его воли, так как убеждены, что если кто робок от природы, то

не только сам не совершит каких-либо храбрых подвигов, но внушит еще страх

товарищам. Но если война обрушится на их отечество, то подобные трусы, при

условии обладания физической силой, распределяются по кораблям вперемежку с

лучшими гражданами или расставляются там и сям по стенам, откуда нельзя

убежать. Таким образом, стыд перед согражданами, враг под рукою и отсутствие

надежды на бегство уничтожают страх, и часто из храбрецов поневоле они

обращаются в настоящих.

Повторяю, утопийцы не тянут никого из своей среды против его воли на

войну за границу, но, с другой стороны, если какая женщина пожелает пойти с

мужем на военную службу, то она не только не встречает препятствия в этом,

а, наоборот, поощрение и похвалу; в строю всякую из выступивших ставят рядом

с ее мужем, затем каждого окружают его дети, свойственники и родственники.

Таким образом, ближайшей и непосредственной поддержкой друг другу служат те,

кого сама природа всего сильнее подстрекает приносить помощь друг другу.

Огромным позором считается, если один из супругов вернется без другого или

сын придет обратно, потеряв отца. Поэтому, если самим утопийцам приходится

вступить в рукопашный бой, то, в случае упорного сопротивления врагов,

сражение затягивается надолго, ведется с ожесточением и заканчивается полным

уничтожением противника. Понятно, что утопийцы всячески стараются избежать

необходимости бороться, но, с другой стороны, когда вступить в битву им

представляется неминуемым, то их бесстрашие в этом отношении равняется тому

благоразумию, с каким рапее, пока была возможность, они уклонялись от боя.

Отвага их проявляется не сразу с первым натиском, но они набираются сил и

крепнут медленно и мало-помалу доходя до такого упорства, что их можно

скорее уничтожить, чем заставить повернуть тыл. Подъем настроения и

презрение к поражению создаются у них твердой надеждой на то, что у каждого

из них имеется дома все необходимое для пропитания; кроме того, им не надо

тревожиться и думать о своем потомстве, а такая забота везде губит порывы

благородного мужества. Далее, их уверенность в себе создается

осведомленностью в военных науках; наконец, храбрость их усиливается от

правильных воззрений, которые внушены им с детства и образованием, и

прекрасным государственным строем. В силу этого они не ценят жизнь настолько

дешево, чтобы тратить ее зря, но вместе с тем и не дорожат ею с таким

бесстыдством, чтобы жадно и позорно цепляться за нее, когда долг чести

внушает расстаться с ней.

В то время как везде кипит ожесточенная битва, отборные юноши,

связанные клятвой и присягой, намечают себе в жертву вражеского вождя. Он

подвергается открытому нападению и ловле из засады; его преследуют издали и

вблизи; его атакует длинный и непрерывный клин, утомленные борцы которого

постоянно заменяются свежими. Если этот вождь не спасется бегством, то дело

редко обходится без его гибели или без того, что он живым попадает во власть

врагов. Если победа остается на стороне утопийцев, то они отнюдь не

продолжают кровопролития; бегущих они охотнее берут в плен, чем убивают.

Вместе с тем они никогда не увлекаются преследованием беглецов настолько,

чтобы не удержать все же одного отряда под знаменами и в полном боевом

порядке. Поэтому если все прочие части их армии терпели поражение и

утопийцам удавалось одержать победу только при помощи их последнего отряда,

то они позволяли скорее уйти всем врагам, чем себе преследовать беглецов,

приведя свои ряды в замешательство. Они припоминают при этом такие случаи из

своей практики: вся масса их войск бывала разбита наголову, враги, радуясь

победе, преследовали отступавших по всем направлениям, а немногие из

утопийских граждан, помещенные в резерве и выжидавшие удобного случая,

внезапно нападали врасплох на бродивших вразброд и забывших всякую

осторожность неприятелей. Это меняло исход всего сражения; вполне верная и

несомненная победа исторгалась из рук, и побежденные, в свою очередь,

побеждали победителей.

Что касается военных хитростей, то трудно сказать, в чем тут утопийцы

проявляют больше ловкости - в том, чтобы их устроить, или в том, чтобы их

избегнуть. Можно подумать, что они готовятся к бегству, когда они об этом

менее всего думают; наоборот, когда они принимают такое решение, то можно

предположить, что они на это менее всего рассчитывают. Именно, если они

замечают свою чрезмерную слабость с точки зрения позиции или численности, то

снимаются с лагеря в ночном безмолвии или ускользают при помощи какой-либо

военной хитрости; а иногда они медленно отходят днем, но соблюдают при этом

такой боевой порядок, что, отступая, представляют не меньшую опасность для

нападения, как если бы они наступали. Лагерь они укрепляют весьма тщательно

очень глубоким и широким рвом, а удаляемую землю выбрасывают внутрь; для

этой работы они не прибегают к помощи наемников; все делается руками самих

солдат. Занято этим все войско, за исключением тех, кто стоит на страже на

валу на случай внезапных нападений. В итоге такого усиленного старания со

стороны, многих большие и требующие много места укрепления заканчиваются

утопийцами быстрее всякого вероятия.

Оружие для отражения ударов у них очень крепкое и отлично

приспособленное для всякого движения и ношения; поэтому тяжести его они не

чувствуют даже и при плавании. Привычка плавать в вооружении принадлежит к

числу упражнений, связанных с военной наукой. Дальнобойным оружием служат

стрелы, которые они - не только пехотинцы, но и конные - пускают с огромной

силой и ловкостью. В рукопашном бою они дерутся не мечами, а топорами,

которыми и рубят и колют, причиняя смерть их острием и тяжестью. Военные

машины они изобретают очень искусно, а после сооружения тщательно прячут,

чтобы не обнаружить их раньше, чем они понадобятся, и через это не сделать

их скорее предметом насмешки, чем пользования. При устройстве этих машин

прежде всего имеется в виду, чтобы они были легкими для перевозок и удобно

поворачивались.

Заключенное с врагами перемирие они соблюдают свято, так что не

нарушают его даже и тогда, когда их к тому вызывают. Вражеской страны они не

опустошают, посевов не сжигают, а даже, по мере возможности, заботятся,

чтобы их не потоптали люди или лошади. Утопийцы полагают, что эти посевы

растут на их пользу. Из безоружных они никого не обижают, если это не шпион.

Сдавшиеся города они охраняют, но и завоеванные не разграбляют, а убивают

противившихся сдаче, прочих же защитников обращают в рабство. Все мирное

население они оставляют нетронутым. Если они узнают про кого, что они

советовали сдаться, то уделяют им известную часть из имущества осужденных;

остальной они дарят союзникам. Из среды самих утопийцев никто не берет

никакой добычи.

После окончания войны они налагают расходы не на друзей, на которых

потратились, а на побежденных. С этой целью утопийцы требуют от них отчасти

денег, которые берегут для подобных же военных случайностей, отчасти же

имений немалой ценности, которые удерживают у них за собой навсегда.

Подобные доходы имеют они теперь у многих народов. Возникнув

мало-помалу по разным причинам, эти доходы возросли до суммы выше семисот

тысяч дукатов ежегодно. Для управления ими утопийцы ежегодно посылают

некоторых из своих сограждан с именем квесторов, чтобы они могли жить там

великолепно и представлять собою вельмож; но и после этого остается

значительная часть денег, которая вносится в казну. Иногда же утопийцы

предпочитают доверить ее тому же народу и так поступают часто до тех пор,

пока она им понадобится. Но едва ли бывает когда-либо, чтобы они потребовали

все целиком. Часть указанных имений они уделяют тем, кто по их подговору

берет на себя упомянутое мною раньше рискованное предприятие. Если кто-либо

из государей поднимает оружие против утопийцев и готовится напасть на их

страну, они тотчас с большими силами выходят ему навстречу за свои пределы.

Они не ведут зря войны на своей территории, и нет никакой побудительной

причины, которая бы заставила их допустить на свой остров чужие

вспомогательные войска.



Каталог: data -> 2011
2011 -> Книга объясняет тайны удивительных явлений, связанных с языком, таких как «мозговитые»
2011 -> Программа дисциплины «История и теория литературы»
2011 -> Г. В. Гриненко история философии
2011 -> Дэвид Ванн, Томас X. Нэйлор, Джон Де Грааф Потреблятство. Болезнь, угрожающая миру
2011 -> Жильсон Этьен Философия в средние века
2011 -> Выражаем глубокую признательность Международному фонду «Культурная инициатива» и лично Джорджу Соросу за финансовую поддержку серии Лики культуры
2011 -> Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы
1   2   3   4   5   6   7

  • О ВОЕННОМ ДЕЛЕ