Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Ученые записки Выпуск V. Ббк 67




страница23/28
Дата15.05.2017
Размер5.71 Mb.
ТипУченые записки
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   28

Библиография:

  1. Серио П. Квадратура смысла: Французская школа анализа дискурса. М.: ОАО ИГ «Прогресс», 1999.

  2. Грабельников А.А. Работа журналиста в прессе. М.: РИП-холдинг, 2001.

  3. Купина Н.А. Языковое сопротивление в контексте тоталитарной культуры. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1997.

  4. Чепкина Э.В. Повторение пройденного: дискурсивные практики советской журналистики в современной региональной прессе // Советское прошлое и культура настоящего. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2009. Т. 2.

  5. Гудков Д.Б. Прецедентные феномены в текстах политического дискурса // Язык средств массовой информации. М.: Академический Проект: Альма Матер, 2008.

  6. Макаров М.Л. Основы теории дискурса. М.: Наука, 2003.


Кириленко Елена Ивановна

д.ф.н., профессор кафедры гуманитарных и социально-экономических дисциплин

Западно-Сибирского филиала РАП (г. Томск)

Культурный контекст российской нормативности

Рассмотрение нормативности в этнокультурном контексте – актуальная проблема современных исследований, она вписывается в исследовательскую программу этнологии права, современного направления, которое обращено к анализу «специфических этнических характеристик правовых систем» [1. С. 277].

В понимании природы нормативности стоит опереться на рассуждения неокантианца В. Виндельбанда, который отмечал: в основе всякого нормирования лежит идея долга. Человек должен сформировать свою линию поведения в отношении системы правил, предписаний, норм. Идея долга априорна, она может получить эмпирическое или психологическое объяснение, но имеет более глубокое, экзистенциальное обоснование.

Принцип долженствования формален и ничего не говорит о его содержательном наполнении. Нормативность же конкретна, она определяется наличными, в том числе историческими условиями и ситуациями. Пребывающие в единой социокультурной среде люди вырабатывают некоторые модели поведения и сознания, проявляющиеся в виде нравов. Но нравы стихийны. Осознание и культивирование этой стихийной подпочвы существования, а также выявление в этом опыте универсально значимого содержания – предназначение культуры. «Каждому обществу надлежит – и это составляет его нравственную задачу – вычленить из совокупной деятельности индивидов то, что образует в представлениях, чувствах и определениях воли общую основу его жизни. Ему надо с напряжением всех своих сил создать свою систему культуры, довести до своего сознания то, что действовало в нем непроизвольно, проверить, осмыслить, действительно ли оно твердо убеждено в признании этого, и затем, совершив все это, положить его в основу упорядочения всего внешнего устройства своей жизни. От этой системы культуры зависит нравственная ценность каждого общества. До последней капли пота и крови должно оно стремиться к ее созданию и сохранению» [2. С. 314].

Дифференцированный анализ нормативности предложил Л.И. Петражицкий, разделивший нравственные (императивные) и правовые (императивно-атрибутивные) отношения [3]. Если первые определяются по формуле: «Я должен», то вторые, помимо нравственного императива долженствования, несут атрибут обязанности: «Я не только должен, но и обязан». Возникает правоотношение, участниками которого являются обязанный и управомоченный. Второй тип отношений превращает индивидуализированный нравственный жест в устойчивый, закрепленный в практике отношений тип связей, воспроизводящийся, ожидаемый и утверждающий начало постоянства в традиции. Индивидуализированные акты нравственного поведения в культурной истории уступают место атрибутивно-императивным формам поведения, которые нравственное как личное усилие закрепляют как порядок, имеющий обязывающий момент. Из этих атрибутивных кристаллизаций складывается правовой порядок как элемент цивилизационного развития. Устойчивость воспроизводимых отношений образует каркас традиционных связей, прошедших временную селекцию и закрепляющих связи ожидаемые, «императивно-атрибутивные», аккумулирующие, т.о., тот предварительный опыт, который получает соответствующее юридико-нормативное оформление.

Выявление и содержательное наполнение этой стихийно формирующейся системы координат, исследование этой «темной общей основы всех отдельных духовных существований» (В. Виндельбанд) возможно на основе анализа культурных артефактов. Богатый материал в этом смысле содержится в фольклорной традиции и именно в собрании пословиц и поговорок. Почему?

Фольклор – диверсифицированный миф, изначально тотально определявший ментальный космос. Здесь закрепляется поле значений, прошедших культурную селекцию, формируется сфера концентрации важнейших универсальных и этнокультурных смыслов. Миф – выражение картины мира человека традиционной культуры, отражающей некоторые фундаментальные представления, связанные с переживанием космического универсума, способа включенности человека в мир, его предназначения. При том этот опыт этноспецифичен. Например, в русских пословицах и поговорках отражен определенный космологический опыт, выстроена определенная иерархия космических стихий: «Огонь силен, вода сильнее огня, земля сильнее воды, человек сильнее земли» [4]. Для сравнения отметим: в китайской мифологии выделяется пять космических стихий, среди которых важное место занимают металлы.

Вместе с тем мир народной языковой культуры близок к среде повседневной жизни, он анонимен. Это та «общая среда понимания», «верховная реальность», где обнаруживаются инвариантные культурные смыслы в области пересечения других «конечных областей значений» – символических областей искусства, религии, науки, мифа, права [5]. В пестром и мозаичном мире фольклора находит отражение опыт традиционной нормативности, насыщенный конкретными переживаниями жизненных ситуаций, содержащей тот «шлейф смыслов», который невидимым образом присутствует в опыте культурной жизни.

Анализ фольклорного материала, имеющего отношения к сфере предписаний, несет в себе синкрезис разнородных регламентаций – религиозных, нравственных, правовых. О важности исследования фольклорного пласта для анализа традиционной системы права писали известные отечественные социологи: В. Майнов, И. Фойницкий [6; 7].

М. Ковалевский говорит о «громадном и доселе недостаточно изученном материале народных сказок, песен, былин и пословиц, поговорок и т.д.» [8. С. 41]. О необходимости «уловить юридическое воззрение народа и облечь его в форму закона» писал русский правовед Д.И. Мейер [9]. В «Программе для собирания народных юридических обычаев» И. Фойницкий настаивал на необходимости выявить, какие нормы утверждает народное сознание как компенсацию существующих лакун, какие нормы корректируют существующее законодательство, какие нормы прямо противоречат привычкам русского народа [7]. Анализ укорененной в культуре русских системы нормативности, зафиксированной в фольклорной традиции, позволяет выявить устойчивые координаты, определяющие традиционный порядок жизни.

Внимание в данной работе сосредоточено на необрядовой ветви фольклора в форме фольклора речевых ситуаций (преимущественно пословиц и поговорок), притом используется в значительной мере тот его слой, который связан с отношениями по поводу права. Основным источником служит коллекция пословиц и поговорок, собранная В.И Далем [4]. При анализе рассматриваемого материала возникают объективные трудности. Пласт пословиц и поговорок несет в себе противоречивые, зачастую взаимоисключающие смыслы, препятствующие выявлению инвариантного содержания и порождающие неизбежный субъективизм интерпретации. По мнению К. Богданова, фольклорный материал – специфический источник для реконструкции культурного опыта, т.к. он стихиен, бесконечно вариативен и противоречив. «Исследователь фольклора не может не считаться со сложностью, которая выражается в степени узурпации значений, смысла постулируемой им традиции» [10]. Соглашаясь с общим посылом относительно необходимости вовлечения в исследовательский процесс все новых редакций исходных текстов и все новых ракурсов его рассмотрения на пути кумулятивного и полисемичного способов описания, обратимся к системе методологии П. Бурдье – опыту структуралистско-конструктивистской реконструкции социокультурного пространства, методологии, соединившей структурные и динамические характеристики культурного континуума и позволяющей в определенной мере «укротить» стихию повседневности.

Социокультурный текст, отмечает П. Бурдье, структурирован, но вместе с тем в нем присутствует движение и развитие. Действительно, это «сильно структурированная реальность», формируемая фиксированными социальными позициями, конструкциями «второго порядка» (А. Щюц), коллективными формами опыта. В этом пространстве воспроизводится габитус в виде системы устойчивых предрасположенностей, порождающих и организующих практики индивидов [11]. С другой стороны, за этой оформленностью стоит многообразие высказываний, определяемое различием социальных возможностей, разнообразием того, что П. Бурдье назвал формами капитала. Различие экономических, социальных статусов, приверженность или противопоставленность идеологической (духовной, политической) доминанте, степень сакрализации опыта, степень приверженности традиционной ментальности, или, напротив, ситуация ее размывания – все это определяет множественность позиций взаимодействующих агентов социального поля. Определенность границ, обеспечивающая и структурную стабильность, и динамизм авторов, открывает картину упорядоченного особым образом, но чрезвычайно подвижного, мозаичного сосуществования контрастных позиций в рамках динамичной социокультурной реальности. Этот множественный и подвижный контекст культурной жизни особым образом «застыл» в фольклоре, анализ его позволяет развернуть разнообразие фиксированных позиций, расслышать многоголосье жизни, и одновременно вычленить те вырастающие из прошлого опыта ментальные универсалии, которые определяют нормативность в национальном культурном опыте.

Отметим, что помимо реальной множественности позиций российское культурное поле двоится, его контрастность вырастает из дихотомии самого национального культурного кода [12]. Этот бинаризм проявляется на уровне тотальных взаимоопровержений, антиномий: «Всякая вина виновата». «Не всякая вина виновата». «Деньги лучше уговора (т. е. отдай наличными)». «Уговор лучше (или: дороже) денег (т. е. чтобы после не спорить)». «Нельзя никак, а сам и руку назад (т. е. нельзя ли как?)» [4].

Помимо этой принципиальной дихотомии выявляется разнообразие позиций в пространстве социального взаимодействия. Важнейшей структурой господства является экономический капитал. Сильна позиция, прежде всего, имущих. «Как деньги при бедре, так помогут при беде». «С богатым не тягайся, с сильным не дерись (не борись)». «Денежный грех на богатого, а у бедного все одна шкура в ответе». «Сила и слава богатству послушны». «Деньга попа купит и бога обманет (т. е. поп грехи скроет)». «Мужик и весь пять рублев (закон верит ему на пять рублей)» [4].

Деньги могут рассматриваться в качестве важнейшей ценности: «Денежка не бог, а бережет (или: а милует)». «Денежка не бог, а полбога есть». «После бога – деньги первые». «Это грех денежный (т. е. его можно поправить деньгами)». «Денежка – молитва, что острая бритва (т. е. все грехи сбреет)». «Не бей мужика дубиной, попробуй полтиной». «Не учи дубцом, поучи рублем!» «Золотой молоток и железные двери (или: запоры) отворяет». Вместе с тем власть денег не всесильна: «Когда деньги говорят, тогда правда молчит». «Мзда глаза дерет». «Дары и мудрых ослепляют» [4].

Важную роль в социальном взаимодействии играет социальный капитал – различие статусных позиций, отражающих принадлежность к разным социальным группам: «Не бывать попу в холопах, что холопу – в попах». «Ведают и миряне, что мы не дворяне». «Дать слово – дело дворянское; помнить слово – крестьянское». «Боярин и в рубище не брат». «Без шапки стоя, не много наговоришь». «Рад госпоже, что меду на ноже (прибавка: полижешь, да и обрежешься)». «Холоп на господина не доказчик». «Холоп на холопа послух (свидетели)». « Лошадь с волком тягалась – хвост да грива осталась» [4].

Нормативность может трактоваться как некие объективно зафиксированные, закрепленные в повседневной жизни, освященные обычаем, религиозно-нравственной санкцией правила: «Что посеешь, то и пожнешь». «Что свистнуло, то и гаркнуло». «Что смелешь, то и съешь». «Каково стукнешь, таково и отзовется». «Каковы сами, таковы и сани». «Кто в грехе (в деле), тот и в ответе». «Мельницу строить – за подтоп отвечать». «Вору воровское, а доброму доброе». И вместе с тем порядок может предстать как право сильного, как силовое навязывание некоторых стандартов жизни: «Господин, что плотник: что захочет, то и вырубит». «Кто барствует, тот и царствует (т. е. владеет)». «У большого человека руки долги». «Про то знают большие, у кого бороды пошире». «Кочерга в печи хозяйка». «Воеводою быть – без меду не жить». «Знает и сила правду, да не любит сказывать». При этом господство традиционного типа произвольно и иррационально: «Где царь (князь), там будет и слуга его». «Барская ласка до порога». «Барской лаской не хвастай». «Барская милость – божья роса». «Дело не велико, да воевода крут: свил мочальный кнут» [4].

Нормативность может восприниматься как сакрально освященный порядок, при этом возможны апелляции и к природно-языческим, и к христианским основаниям жизни: «Этого греха и земля не снесет». «Как его, грешника, мать сыра земля носит!» «Неправого бог попутает (или: покарает)». «Божий гнев (или: божья кара) его постигнет». «Рок виноватого (или: обреченного) найдет». «Кто неправдой живет, того бог убьет». «Ладан на чертей, а тюрьма на татей». «Бог долго ждет, да больно бьет». «Хоть при колокольном звоне, под присягу пойду». «Вот те бог, не виноват». «Не нашим умом, а божьим судом». «На суде божьем право пойдет направо, а криво налево». «Бог уста льстивых погубляет (или: постыжает)» [4].

С другой стороны, присутствует интуиция необходимости разграничения священного и мирского: «Бог рассудит, да не скоро нам скажет». «Кто без дела божится, на того нельзя положиться». «Кто много врет, тот много божится». «Лучше умирать, а креста не целовать». «Не божись, кровь носом пойдет (поверье)» [4].

Отношения с законом сложны. Присутствует понимание несовпадения нормативно-правовой регламентации и реально-правовой жизни: «Излишние порядки те же беспорядки (доводят до беспорядков)». «От великих порядков бывают большие беспорядки». Беззаконие получает оправдание в известных пределах. Воровство фатально. «На лес и поп вор (т. е. всякий дрова ворует)». «Вор да мор до веку не переведутся». «То, се говоря, да гуся за голову». «Не ворует мельник: люди сами носят». «Лапти растеряли, по дворам искали: было шесть, нашли семь (воровство)». «Что ни двор, то вор; что ни клеть, то склад». «Около печи нельзя не нагреться». «Украли на двести, да и разделили вместе». Мздоимство неистребимо: «Золотой молоток и железные двери (или: запоры) отворяет». «Золото железо режет (или: переедает)». «Что черно, что бело, вызолоти – все одно». «Глаза золотом запорошат – ничего не увидишь». «Неправдою суд стоит». Взяточничество мыслится как элемент миропорядка: «Земля любит навоз, лошадь овес, а воевода (или: судья) принос». «Перед богом ставь свечку, перед судьею мешок!». «На то даны руки, чтоб брать». «Глуп дает деньги, глупей того не берет». Более того, воровство и мздоимство не только допускаются, но и особым образом эстетизируются с помощью эффектных гипербол и эпитетов. «Такие воры, что из-под тебя лошадь украдут». «Вставить кому серебряные глаза (или: серебряный глазок)». «Подсунуть барашка в бумажке». Поведенческие нормы релятивируются: «Все можно, только осторожно». «Нет правила без исключения». «В начале всякое дело строго (о законе, начальстве)». «Кто много грозит, тот мало вредит». «Мне все нипочем, был бы будочник знаком». «Снова метла резко мела, а обилась – притупела». «Новый гребень дерет». «Снову и гребень дерет, а причешется – мирится». «И сердится, да умилосердится» [4].

Вместе с тем интуиция справедливости требует порядка: «Вора помиловать – доброго погубить». «Без подвоху вор не украдет (т. е. без помощи)». «Не тот вор, кто ворует, а тот, кто ворам потакает». «По делам вору и мука». «Лихое лихим избывается». «По заслугам вора жалуют». «От поблажки и воры плодятся». «Что самому воровать, что вору стремянки держать – все одно». «Не тот вор, что крадет, а тот вор, что концы хоронит» [4].

Наказание в соответствии с традиционным отношением к телу как «казнимой и пытаемой плоти» (М. Фуко) может быть жестоким: «Не знаешь чести, так палок двести». «Наш Фофан в землю вкопан (окопание, старинная казнь)». «По заслугам Ваньку Каину пожаловали (двумя столбами с перекладиной)». «За грехи мука, за воровство кнут». «Сколько вору ни воровать, а виселицы не миновать». «На деле прав, да на дыбе (т. е. пытке) виноват». «За дело побить – уму-разуму учить». «Это не бьют, а ума дают». «Кнут не мука, а вперед наука». «Кнут не мучит, а добру учит». «Бьют не ради мученья, а ради ученья (или: спасенья)». Но в наказании должно быть место и милости: «Замахнись, да не ударь!» «Подыми руку да опусти!» «Бить – добро; а не бить – лучше того» [4]. Контраст бездны греха и бездны благодати, воспринятый национальным культурным сознанием из византийского христианства, был пережит глубоко: когда гневается русский человек – страшно, а когда кроток – еще страшнее [13].

Включенность в существующий миропорядок требует его смиренного принятия. «Где посадят, там и сиди!» «Не велят, так не шевелят». «Где покос отведут, там и коси!» «Худое молчанье лучше доброго ворчанья». «Худой мир лучше доброй брани (драки)». «Соломенный мир лучше железной драки». «Выше лба не живут глаза». «Выше лба уши не растут». Но пассивная позиция может уступить место позиции активной: «Есть и на черта гром (или: гроза)». «Кусают и комары до поры». «Рубят и топоры до поры». «Вырос лес, так выросло и топорище». «Отольются волку овечьи слезы». «Отольются кошке мышкины слезки». «Отольются медведю коровьи слезы» [4].

Существующий государственно-правовой порядок в народном сознании несет ореол святости, формирует позицию полной лояльности: «Бог дает власть кому похочет». «Кто велик, яко бог наш (Владимир Мономах)». «Карать да миловать – богу и царю». «Повиновение начальству – повиновение богу». «Святым кулаком да по окаянной шее». «Мужик – богу свеча, государю слуга». Власть всесильна: «Что грозно, то и честно». «Худо овцам, где волк в пастухах». «Хоть лыком шит, да начальник». «Хоть мочальник, да твой начальник». «Помутися народ, накорми воевод!». В этих условиях чувство страха и смирения – условие нормативного поведения: «Будешь ты кулаком слезы утирать». «Не слушался отца, послушаешься кнутца». «Барин говорит горлом, мужик горбом (т. е. только кланяется)». «Начальство не свой брат: много говорить не станешь». «Без шапки стоя, не много наговоришь». «Переминаясь с ноги на ногу, не раскалякаешься» [4].

Но власть самодостаточна, равнодушна и бесчеловечна: «На воеводу просить – наперед самому в тюрьму идтить». «А где видано – приказный, да добр человек?» «Плохо овцам, коли волк пастух». «Правит, как черт болотом». «Правит, как медведь в лесу дуги гнет (прибавка: гнет – не парит, а переломит – не тужит)». «Овцы и мрут и ягнятся, а пастухи все жирятся» [4].

Судебная власть – в логике традиционной формы господства – саму должность воспринимает как источник обогащения, не различая возможности судебной организации и имущество должностных лиц: «Дари судью, так не посадит в тюрьму». «Скорее дело вершишь, коли судью подаришь». «Судейский карман – что поповское брюхо (или: что утиный зоб)». «Дать кому умыться с серебра». «Посеребрить кому руки». «Сунуть под хвост (т. е. взятку дать)». «Порожними руками с судьей не сговоришь». «Судьям то и полезно, что в карман полезло». «Наши правы, а сто рублей дали». «В суд ногой — в карман рукой». «Возьми на калачи, да только делом не волочи!». Отмечена ситуация несовпадения социального института и организации: «Суд прямой, да судья кривой». «He бойся суда, бойся судьи (прибавка: не бойся барина, бойся слуги)». «Судья – что плотник: что захочет, то и вырубит». «То-то и закон, как судья знаком» [4].

Отчуждение власти от социальных низов формирует соответствующие формы политико-правовой адаптации: «Грозцы грозят, а жильцы живут». «Ты, матушка, грози; а ты, девушка, гуляй!» «Ты нагрозишься, а я наживусь (или: нагуляюсь)». «Ты, гроза, грозись, а мы друг за друга держись!» «Я с твоих гроз велик взрос». «Не во всякой туче гром; а и гром, да не грянет; а и грянет, да не по нас; а и по нас — авось опалит, не убьет» [4].

Таково пространство нормативных регламентаций, формирующееся на основе контрастных установок: различия социальных и имущественных статусов, противоречивого отношения к сакральным и материальным ценностям, проявляющейся интуиции справедливости, – и выраженного релятивизма правового чувства, утверждения идеи правового порядка – и права силы, сакрализации власти как носительницы идеи порядка, конформизма как условия социальной адаптации – и социального негативизма.

Вместе с тем в этом антиномичном пространстве формируется сеть нормативных отношений, позволяющих выявить устойчиво воспроизводящиеся, укорененные в национальной культурной традиции позиции.

Тема справедливости, порядка в культурном сознании русских открывается в метафизическом измерении. Мир несет в себе космические коннотации строя, порядка, и человек включен в этот универсум, его фундаментальная установка – «движение к целому», которое утверждает неизменное, порядок, закон. «Земля, вода – останутся, а нас не будет». «После грозы дождь, после вёдра ненастье» [4].

Напротив, отпадение от целого – источник дисгармонии, разрушения, распада. Тогда нарушение меры, строя должно быть компенсировано равновеликим усилием. Народное сознание стихийно расположено к утверждению и поддержанию начала порядка: «Лихое лихому, а доброе доброму». «Как нажито, так и прожито». «Каково аукнешь, таково и откликнется». «Как кого звать, так и поминать». «Каково накрошишь, таково и расхлебаешь». «За худые дела слетит и голова». «За худым пойдешь, худо и будет (или; худое и найдешь)». «Какого гостя позовешь, с таким и побеседуешь». «Не груби малому, не попомнит старый!» «Не дразни собаки, и хозяин не ощерится» [4].

Мир – универсум, община, общество в культуре русских – лики мирового порядка. «В мире жить – с миром жить». «На мир и суда нет». «Мир один бог судит». « Кто больше мира будет?» «С миром не поспоришь». «Коли все миром вздохнут, и до царя слухи дойдут». «В миру виноватого нет». «В миру виноватого не сыщешь». «Миром снесем». В культуре доминирую коллективистские стандарты жизни. «Стоять всем за одного и одному за всех». «В кулаке все пальцы равны (не видать)». «Где дрова рубят, тут и щепа валится (там не без щепок)». «Всяк бабин сын». «Брат брату – голова (головой) в уплату». «Помни праотцев: заповедного не тронь!». Вместе с тем осознаются возможные риски круговой поруки: «Ручаясь за друга, предаешься врагу». «Не верь брату родному, верь своему глазу кривому» [4].

Обратной стороны общинной солидарности выступает имперсональность как сокрытость личного, индивидуального в пользу коллективного, открытого, легитимированного общиной: «Знают Фоку и сзади и сбоку». «Курице не петь петухом (а и спеть, так на свою голову)». «Послушание паче поста и молитвы» [4].

Продолжением этих состояний является убежденность в необходимости принять неизбежное, роковое, насильственное, подавляющее личную автономию, позиция фатализма: «Не так было хотелось, да так бог велел». «Как ни гнись, а поясницы не поцелуешь». «Как ни мостись, а на небо (а к богу) не взлезешь». «Мало ль чего хочется, да не все сможется». «Мешком солнышка не поймаешь». «Мешком ветру не сымаешь». «Не клянись, матка, не рожать дитятка (родишь поневоле)». Потому проблематична ситуация личной ответственности: «Ты в стороне, а я в бороне». «Ты кобылою, кобыла хвостом, а хвост жеребенком (клянутся)». «Фонарики горят да горят, а видели ль, не видали, – ничего не говорят». «Хоть мужик божится, а кисель в приданое не годится». «Хоть приложись, так не поверю». Уместно напоминание Н. Бердяева: честь как идеал западной культуры, не характерна для русского человека. «Я его выручил, а он меня выучил божба». «Захотел от кошки лепешки, от собаки блинов». В условиях личной униженности не чувство чести, но жалость помогают сохранить человеческое начало: «Невольная (нуженая) клятва отпускается». «Нуженая присяга – не наш грех». «Нуженого бог прощает». «Закрой чужой грех – бог два простит!» [4].

В культурной традиции отмечена интенсивность эмоциональных переживаний. Об эмоциональности русских, склонности к «преувеличению» в восприятии действительности говорят лингвисты (ср.: «рыгатаць» – хохотать во все горло. Н. Багдасарова отмечает: данные сравнительных материалов показывают, что в русскоязычной среде наречия абсолютно и совершенно, страшно и ужасно употребляются в десятки раз чаще, чем языковые аналоги в англосаксонской культуре.

О значимости эмоциональной компоненты сообщает фольклорный материал. «Где смеются, тут и плачут» [4].

Эмоциональная реакция, милость, жалость, нравственный жест значимы в ситуации нарушения порядка. «Не спеши карать, спеши миловать!» «Виноватых прощают, а правых жалуют». «Виноватого бог простит, а правого царь пожалует». «Ступай домой – и бог с тобой». «Невольный грех (или: прегрешение) отпускается». «Милость над грехом – что вода над огнем (т. е. властна)». «Милость (или: кротость) смиряет». « Где любовь, там и бог». «Мир да лад – божья благодать». Сама санкция получает иррациональное обоснование: «В первой вине и бог прощает». «До двух раз прощают и в третьи бьют». «Третья вина виновата». «До трех раз прощай!» «Три раза прости, в четвертый похворости!» [4].

Иррациональная компенсация может быть обусловлена сформировавшимися стандартами жизни в культуре русских с укорененной формой традиционных санкций – практикой коллективных возлияний. Ю. Степанов говорит о «древнем обычае» у русских платить за работу водкой [14. С. 333]. У В.И. Даля отмечено, что и провинность перед миром оплачивается той же монетой. «Мир на дело сошелся: виноватого опить (гибельный обычай: вместо правосудия, напр. за потраву, приговаривают: поставить миру ведро вина)». «Эта вина стоит полведра вина (присуждают на сходке)» [4].

Т.о., как элемент культурного текста, традиционная нормативность несет в себе следующие характеристики: метафизичность, коллективность, имперсональность, природность, интенсивную эмоциональность, утверждающую приоритет чувства над разумом, интуиции над логикой, культурный синкретизм, проявляющийся в выстраивании зависимостей нравственного, религиозного и правового в сознании и поведении.
Габитуальные структуры у П. Бурдье выступают как системы прочных предрасположенностей, сформированные предшествующим опытом исторической жизни и активно присутствующие в настоящем, обеспечивая бесконечное воспроизведение соответствующих мыслей, чувств, поведенческих реакций. Этот опыт может подвергаться определенной модификации, необходимой селекции, культивированию или реформированию, но он обладает устойчивостью, и это необходимо осознавать и учитывать в практической деятельности.

Исследование традиционных нормативных представлений открывает выход к сфере анализа субъективного права как «конкретной совокупности единичных правоотношений и индивидуальных прав и обязанностей, существующих в том или ином обществе в определенный момент времени» [15. C. 213], при том в аспекте субъективно осваиваемого эмпирического порядка, возникающего в области взаимосоотнесения различных систем установлений.



Каталог: rimg -> files
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   28

  • Культурный контекст российской нормативности