Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


«Тропы из утопии. Работы по теории и истории социологии». / Пер с нем. Б. М. Скуратова, В. Я. Близнякова. М.: «Праксис», 2002. С. 357-374; 426-479




страница3/5
Дата15.05.2017
Размер0.93 Mb.
1   2   3   4   5

Ill

Забавно и, вероятно, поразительно, что теперь именно этот частный результат наших рассуждений позволяет нам совершить скачок от анализа простых обществ к обобщающим высказываниям. Пока у нас не хватает системы мер для темпа и характера социальных изменений2. И все-таки даже у историко-интерпретирующего мировоззрения складывается впечатление, что времена более стремительных и более медлительных изменений существуют никоим образом не только для простых обществ. И вот, если темп изменения имеет какую-то обобщенную связь с характером структуры господства, то противоположность порядку господства и рыночному строю в изложенном здесь смысле обязательно можно было бы засвидетельствовать и для более недавнего времени. Действительно, высказывания о сегментированности политических структур, об исчезновении или расплывчатости центра господства ни в коей мере не ограничиваются простыми обществами и их анализом. Скорее мы обнаруживаем их как раз в отношении современных обществ. Один из убедительнейших примеров такого анализа современного «племени без правителей» приводит Дэвид Рисмен в главе из своей «Одинокой толпы» («Lonely Crowd»), которую автор иронически озаглавил «Кто обладает властью?» («Who Has the Power?»), хотя он стремится показать, что властью на самом деле уже не обладает никто (201, S. 246 ff.). Сходство между амба и американцами, или, вероятно, точнее говоря, между амба Уинтера и американцами Рисмена1 — возникающее при обобщении рисменовского анализа — может послужить для нас отправной точкой для нескольких выводов в отношении постулата об универсальности господства.



Рисменовский анализ американской структуры власти зиждется на двух столпах. Один из этих столпов — его мысль о политической системе как о рынке вето-групп или объединений без центральной управляющей инстанции. А именно, по Рисмену, вся совокупность объединений занимает оборонительную позицию; но и тогда, если никто не берет на себя руководство, то, исходя из борьбы или из патового положения вето-групп, возникает единственный подход к определению того, что происходит или не происходит в действительности, — к содержанию осуществления власти. Этот аргумент, очевидно, уязвим в точке, обозначенной здесь в придаточном предложении: «но и тогда, если никто не берет на себя руководство». Значит, с этой точкой соотносится и второй столп анализа Рисмена. Он соглашается с тем, что теперь, как и прежде, могут существовать позиции господства, но полагает, что должен констатировать, что те, кто их занимает, уже не готовы осуществлять господство на практике, и даже что ролевые определения позиций господства, вероятно, изменились так, что они прямо-таки запрещают своим обладателям осуществлять господство. Рисмен формулирует это, в первую очередь, для лидеров экономики, так:

«Power, indeed, is founded, in a large measure, in interpersonal expectations and attitudes. If businessman feels weak and dependent, they do in actuality become weaker and more dependent, no matter what material sources may be ascribed to them». [Фактически власть в значительной степени основана на межличностных ожиданиях и отношениях. Если бизнесмен ощущает себя слабым и несамостоятельным, то они и на самом деле становятся более слабыми и зависимыми — какие бы материальные ресурсы им ни приписывались.] (201, S. 253).

Рисмен имеет в виду, что властная поза, каковую экономические лидеры время от времени еще афишируют, уже не защищена реальной волей к осуществлению власти, — и добавляет, что это касается не только лидеров экономики, но еще военных и политиков.

Драматичную противооположность между этим анализом американской политики и аналогичным анализом Ч. Райта Миллза едва ли можно усилить. Но у нас речь должна идти, в первую очередь, не об этом (см. 193)- Рисмен описывает ситуацию, для которой он сам многократно употребляет термин «аморфная структура господства». Аморфная структура господства — в известной степени противоположность сегментарной структуре господства в простых обществах: настоящий центр господства улетучивается — здесь пока еще не в мифическое, но все же по направлению к аналогичной неэффективности, на основании фактического поведения обладателей прежних позиций господства; остается лишь некий рынок конкурирующих частичных центров. У Рисмена это не общины (хотя он недвусмысленно указывает на то, что общины в Америке, в противоположность обществу как целому, все-таки обладают абсолютно стабильными, распознаваемыми и четко обрисованными структурами господства), но, тем не менее, тоже социальные единицы с внутренним порядком господства, и на этом порядке как таковом не основан никакой центральный порядок господства. Результат такой децентрализации Рисмен описывает с характерными в нашей связи формулировками в абзаце, который представляется мне здесь центральным:



«All this may lead to the question: Well, who really runs things? What people fail to see is that, while it may take leadership to start things running, or to stop them (or to change their direction — R. D.), very little leadership is needed once things are under way — that, indeed, things can get terribly snarled up and still go on running. If one studies a factory, or army group, or other large organization, one wonders how things get done at all with the lack of leadership and with all the featherbedding. Perhaps they get done because we are still trading on our reserves of inner-direction, especially in the lower ranks. At any rate, the fact that they do get done is no proof that there is someone in charge». [Все это может вызвать вопрос: а кто же на самом деле управляет вещами? Чего люди не замечают, так это того, что если руководство может потребоваться, чтобы пустить вещи в ход, или чтобы остановить их (или чтобы пустить их в другом направлении — Р.Д.), то руководство почти не нужно, если вещи идут своим чередом — что, в действительности, вещи могут пребывать в крайне спутанном положении, но все-таки продолжать работать. Если мы изучаем фабрику или армейский полк, мы удивляемся тому, как вещи делаются вообще — при отсутствии руководства, но со всеми удобствами. Возможно, они делаются оттого, что мы всё еще используем наши внутренние резервы, особенно в том, что касается «нижних чинов». Во всяком случае, то, что они делаются, — не доказательство того, что кто-то руководит этим процессом.] (201, S. 255)

Факт, что нечто происходит, а общественная жизнь идет своим чередом, не свидетельствует о том, что кто-то сидит у рубильника и пускает все это в ход. Парадоксально говоря, чтобы нечто произошло, не надо ничего делать; то есть и без продуктивных инициатив жизнь социальных единиц продолжается. В этом смысле общества могут быть саморегулирующимися; к примеру — по Рисмену — это касается современного американского общества1. Однако же, это верно, только если предполагать, что некогда существовало руководство, запустившее вещи в ход2**. Иначе говоря: в ощутимой властной структуре нет необходимости, если и пока мы отказываемся от того, чтобы остановить ход вещей, или же — возможность, не упомянутая Рисменом, но добавленная в вышеприведенную цитату, — пустить их в другом направлении. Если мы пустим вещи на самотек, если мы будем довольствоваться значимыми, уже наличествующими нормами, то будет также возможно в значительной степени децентрализовать структуру господства и довериться саморегулирующимся рыночным процессам. Аморфные или сегментарные структуры господства представляют собой одну сторону медали, а другая ее сторона — социальные структуры, изменяющиеся весьма медленно и без значительных перемен направления. Описание сегментарной организации племени амба, как и описание аморфной политической структуры американцев, в известном смысле относится к обществам застоя.

IV

Мы исходили из постулата об универсальности структур господства. Этот постулат нельзя доказать, но, в принципе, можно оспорить. Если бы в истории существовало общество, в котором нельзя было бы всерьез вести речь о структурах господства, то нам пришлось бы отказаться от этого постулата. В литературе всерьез говорилось об отсутствии господства в два исторических момента: в ранних обществах в том виде, как многие из них пока еще представлены в простых обществах нашего времени, и в отношении нашего собственного, развитого современного общества. Разумеется, оба упомянутых здесь примера — Уинтер и Рисмен — не исчерпывают всего диапазона возражений против высказываний об универсальности господства. Однако эти примеры репрезентативны, а вывод, получающийся из их анализа, возможно поддается такому обобщению: видимость отсутствия господства, очевидно, возникает, прежде всего, там, где установление норм отступает на задний план перед их проведением в жизнь и принуждением такого проведения, то есть в обществах, изменяющихся медленно и прямолинейно, что здесь равнозначно стагнации. Но и тогда было бы совершенно неправомерным говорить об отсутствии всякой структуры господства. Скорее, мы находим «сегментарное» или «аморфное» множество конкурирующих центров господства, каковые сами по себе всякий раз обладают в высшей степени отчетливыми контурами, но не сплачиваются в общую структуру. Фактически эта общая структура остается пустым местом; правда, она предстает в виде самой традиции и связи с полномочиями распоряжаться установлением норм, относящейся к их более или менее отдаленным, более или менее мифическим авторам. Значит, речь здесь идет не об отсутствии господства, а лишь об особых формах структур господства.

Теперь кажется, что существование или фиктивность законодателя, в форме ли царя героев у истоков истории общества, или же в форме отца законодательства, представляет собой необходимую составную часть еще и сегментарной структуры господства. Если эта видимость не обманчива, то она свидетельствует о том, что структуры господства являются не только общеисторическими, но и в определенном смысле даже логически неизбежными: мы не можем помыслить общество, не подумав тотчас же о господстве. Не существует общественного договора без такого договора о господстве, который обосновывает полномочия по установлению норм. Общество есть нормирование, а для установления норм и принуждения к их выполнению требуется господство. Такие формулировки не слишком далеки от тавтологических игр с понятиями1. Это еще одна причина, в силу коей я хотел бы опять-таки не абстрактно проследить мысль о логической необходимости связи между господством и обществом, а еще раз выбрать, вероятно, нечто ошеломляющее — пример с утопией отсутствия господства. Утопические проекты, сделанные по политическим мотивам или из страсти к литературе, — явление не новое; вдобавок, за последние столетия и десятилетия они приумножились. И вот, если теперь мы вычтем негативные утопии а-ля Хаксли и Оруэлл, то можно будет сказать, что множество утопий основано на принципе выдумывания общества без господства. В более осторожной формулировке: существуют утопии, пытающиеся мысленно устранить из человеческих обществ элемент господства. Сюда же относится и, естественно, задуманная не как утопия Марксова идея бесклассового общества. При более точной проверке выясняется, что фантазии авторов таких утопий об отсутствии господства не удалось осуществить свои намерения — и поэтому напрашивается вывод, что универсальность господства логически необходима как минимум потому, что возможности литературной и политической фантазии до сих пор не досягают до отсутствия господства. Пока еще никто не смог представить себе общество без господства.

Как известно, Маркс в вопросе описания коммунистического общества проявил изрядную осторожность1. Сплошь и рядом Маркс подходит к порогу детального описания этого общества, но затем шарахается в сторону и остается на уровне формул, которые он освоил в ранний период и которые затем всплывают вновь и вновь, начиная с «Немецкой идеологии» и заканчивая «Критикой Готской программы». То, что он не слишком далеко шагнул за этот порог, с одной стороны, предоставляет сегодня возможность марксистам на него ссылаться, а с другой — позволяет противникам коммунизма использовать Маркса против коммунистической реальности. Что Марксу мерещилось общество без господства в строгом смысле слова, — если не непосредственно достижимое, то все же как результат пролетарской революции, тем не менее, можно доказать большим количеством определяющих цитат. И звучат они по большей части так, как следующая из «Нищеты философии»:

«Рабочий класс поставит, в ходе развития, на место старого буржуазного общества такую ассоциацию, которая исключает классы и их противоположность; между ними, и не будет уже никакой собственно политической власти, ибо именно политическая власть есть официальное выражение противоположности классов внутри буржуазного общества» (198, S. 188)2.

Затем в «Коммунистическом манифесте» то же звучит немного определеннее: «Когда в ходе развития исчезнут классовые различия и все производство сосредоточится в руках ассоциации индивидов, тогда публичная власть потеряет свой политический характер. Политическая власть в собственном смысле слова — это организованное насилие одного класса для подавления другого. Если пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс, если путем революции он превращает себя в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой упраздняет старые производственные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает классы вообще, а тем самым и свое собственное господство как класса.

На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого будет условием свободного развития всех» (172, S. 24 f)1.

Значит, и для Маркса «политическая власть в собственном смысле» (как он характерно выражается) не универсальна. Но в отличие от Уинтера и Рисмена, он не описывает исторически уже готовое общество как свободное от политического насилия, а предсказывает, что такое общество грядет. Методическое своеобразие этой ситуации в том, что Маркс тем самым не может опереться на определенный исторический опыт, но до известной степени ему приходится выдумывать внутреннюю структуру описываемого общества. Что бы Маркс ни говорил о необходимом развитии по направлению к коммунистическому обществу, оно для него — в первую очередь выдуманное общество. По этой причине мы можем считать его свидетельством чего-то мыслимого (в отличие от реального). Так как же выглядит общество, где — в Марксовом духе — больше нет «политической власти в собственном смысле», то есть общество стало исторически «неподлинным», если оно вообще еще существует?

Характерно, что это — вопрос, из-за которого произошел глубокий раскол в рамках коммунистической идеологии, что нашло свое политическое выражение в распрях между Югославией и Советским Союзом2. А именно, одни считают, что на место «политической власти в собственном смысле» должно заступить нечто вроде «чистой администрации», управленческой бюрократии, в соответствии с заданными правилами и по возможности рационально регулирующей все возникающие вопросы. У Маркса неоднократно встречается указание на то, что такое управление представлялось ему фактически совместимым с отмершим государством. К примеру, Маркс даже указывал на растущее значение бухгалтерии, а также вообще планового управления экономикой в коммунистическом обществе. Управление вместо господства, административные полномочия в интересах целого вместо «политической власти в собственном смысле» — вот какова одна из интерпретаций отмершего государства.

С другой стороны, существенным аргументом югославов оказался тот, что сталинизм представляет собой необходимый результат централистского управления, каковое с неизбежностью проистекает из такой концепции. Поэтому югославские теоретики придавали особое значение понятию «ассоциация» у Маркса, то есть представлению об объединении снизу. Естественно, де-факто и такие ассоциации представали не в виде собраний граждан, а как результаты принципа децентрализации. Здесь также почти что можно говорить о концепции сегментарной структуры господства; только общепризнанными единицами, в рамках которых это господство осуществляется, служат не общины и не вето-группы, а экономические единицы: производства, производственные комбинаты, предприятия, колхозы, коммуны. Хотя замена государства ассоциацией предприятий или коммун — эта синдикалистская концепция — никоим образом не стоит у Маркса на переднем плане, из его произведений можно все же вычитать по меньшей мере ее начатки и, как бы там ни было, это одна из возможных версий замены «политической власти в собственном смысле» на структуры иного типа. Различие между двумя школами марксистского теоретизирования велико. В рамках коммунистических обществ оно соответствует, например, разнице между консерватизмом и либерализмом в некоммунистических странах. Но в социологическом плане это различие все-таки опять же не так велико, как считали и считают те, кто готов защищать одно или другое воззрение всеми средствами, включая насилие. В определяющих пунктах обе концепции ошеломляюще близки анализам Уинтера и Рисмена. В обоих случаях об отсутствии господства может идти речь лишь с применением игры дефиниций. Кто принимается разукрашивать свои термины словом «собственно», тот всегда внушает подозрения. «Собственно» — почти бесконечно растяжимая ceteris paribus1* оговорка: то, что тоже происходит, можно всегда «укрыть в окопе» за словом «собственно», парировав любое возражение тем, что спрятанное не имелось в виду. (Впрочем, чтобы пользоваться такими оговорками ceteris paribus как «аргументами» — что охотно делают коммунистические агитаторы — особенного «диалектического таланта» не требуется; скорее, такое поведение везде является не чем иным, как попросту нечестной наукой и применением лишенных смысла высказываний.)



Итак, независимо от того, «собственно» или нет, в коммунистическом обществе каждой из двух рассматриваемых школ мысли имеется господство. Интереснее, однако, другой вывод, на который наталкивает наш анализ. Ни для советской, ни для югославской школы мысли господство не служит для установления норм (если дозволена горькая ирония по адресу этого понятия, принявшего совершенно особый смысл как раз в коммунистической терминологии трудового распорядка). Обе школы вроде бы согласны в том, что в их обществах — во всяком случае, стоит лишь наступить коммунистической фазе, когда будет преодолена диктатура пролетариата — господство в смысле осуществления материального контроля, управления поведением посредством установления норм. Итак, с мыслью о господстве или политической власти, очевидно, ассоциируется нечто неприятное; управление же (будь оно центральным или децентрализованным), напротив того, считается выносимым, а то и желательным. И тут функции господства, очевидно, редуцированы к исполнительной власти (и предположительно к судебной, о которой, правда, говорится реже). Как у амба и в Рисменовой Америке, в марксистской теории мы тоже встречаем представление о господстве, сводящемся к собственно творческой части социальных структур власти и господства, к установлению норм.

Эта формулировка необходима для того, чтобы подчеркнуть бросающуюся в глаза историческую неловкость попытки Маркса. Разумеется, Маркс многократно раскрывал дурное воздействие структуры господства в капиталистическом обществе его времени. К тому же, его анализ классового характера государства вполне основателен. Но при своей антипатии к буржуазно-капиталистическому обществу его времени, к его государству и к его структуре господства Маркс не разглядел обобщенного или принципиального воздействия господства в человеческих обществах: если нормы не устанавливаются, не изменяются и не отменяются, то социальные структуры застывают в плену традиции, относительно коей следует как минимум сомневаться, действительно ли она доросла до всех ситуаций новизны. Устранение господства как полномочия на установление норм означает стабилизацию общества в таком состоянии, когда нормы устанавливаются в последнюю очередь. Поэтому от трансформации господства во всего-навсего управление — безразлично, центральное или децентрализованное — выигрывают лишь те, кто стремится упразднить историчность обществ, остановить изменения.



Я не ставил здесь вопроса о том, возможна ли вообще такая трансформация господства в управление или ассоциацию (пользуясь терминологией марксистов) в современном индустриально-экономическом обществе. Но ведь хотя бы до сих пор приведенные примеры коммунистических обществ дают здесь однозначно отрицательный ответ: в этих странах нормы устанавливаются и изменяются гораздо решительнее, чем в парламентских демократиях — уже потому, что нехватка институционального контроля превращает легитимность зигзагообразного курса в единственную возможность политического развития. Но в коммунистическом утопическом мышлении эта трансформация сплошь и рядом обладает внутренней логикой: пролетарской революции предстоит стать последней революцией в истории. Вместе с антагонизмами капиталистического общества в ней упраздняются все антагонизмы истории. А это означает, что в послереволюционном обществе в социальном изменении, собственно, уже нет необходимости. Совершенное общество больше не нуждается в изменении. Поэтому ему нет необходимости устанавливать новые нормы. Для него достаточно с помощью управления и юриспруденции вновь и вновь применять раз и навсегда значимые нормы и тем самым постепенно приспосабливать их к новым ситуациям.

Мыслительная фигура, с которой мы здесь сталкиваемся, относится ко всем утопиям общества, где нет господства. Одновременно она служит отправным пунктом для критики утопии. 1. В обществе без господства нет ни стимула к изменению, ни, прежде всего, его инструмента. Во всех основных структурах оно должно оставаться в застывшем виде. А именно, ему пока еще ведомы структуры господства в форме структур управления и принуждения к выполнению предполагаемых им норм. Потому-то никакая утопия не избежит политического анализа; общество без господства как будто бы превосходит возможности фантазии. К тому же, такому обществу знакомы функции господства, но лишь более «ампутированные»; скуку бесконечного управления одними и теми же нормами она превращает в их структурный принцип. 2. Если подумать об осуществлении утопии, об утопии как программе, то добавляется еще одна осложняющая точка зрения. Один из характерных признаков революций вроде бы состоит в том, что на их первой стадии (порою называемой «медовым месяцем» революции) возникают парламентские учреждения, то есть инстанции господства, задача коих состоит в установлении норм1. В ходе, очевидно, неизбежной радикализации эти учреждения впоследствии снова упраздняются до тех пор, пока не становятся достаточно сильны для выполнения задач господства. (Легитимность никогда не достигается с таким трудом, как в процессе революции). На смену парламентским учреждениям приходит харизматический вождь, берущий все новые нормы под собственную ответственность, чтобы затем создать видимость, будто в последующее время не нужны ни законодательная деятельность, ни контроль. Таким образом, утопия чистого управления превращается в широкую мантию, под покровом которой процветают террор и тоталитаризм, д. Естественно, это верно лишь постольку, поскольку в исторических обществах отсутствие господства фактически немыслимо, а в современных обществах установление и изменение норм является неизбежным процессом. Можно вести себя так, словно больше нет необходимости в активном осуществлении господства. Но это означает, что активное осуществление господства объявляется чем-то иным и поэтому скрывается при подавлении всяческого протеста. Пусть утопия имеет смысл и ценность в качестве противоположности несовершенной реальности — как политическая программа она столь же опасна, сколь неверна как социологическая теория.

V

Так что же приобретает социологическая теория от развиваемой здесь аргументации? У этого вопроса есть материальный и методический аспекты. С материальной стороны он усиливает убедительность допущения, что господство представляет собой универсальный феномен человеческих обществ. Этот тезис легко «побить» терминологическим вопросом: что тогда следует понимать под господством? До сих пор я откровенно избегал любой попытки дать дефиницию господству. И все-таки предстоящий анализ имеет в виду совершенно определенное представление о господстве. Согласно этому представлению, господство наделяет тремя полномочиями1: гарантировать и сохранять (консервативные) нормы, развертывать и применять (эволюционные) нормы, устанавливать и изменять (реформистские) нормы. Этим трем аспектам прав, создаваемых господством, соответствуют три классических формы власти — судебная, исполнительная и законодательная; и выходит, что господство во всеобъемлющем смысле можно понимать как установление, применение и принуждение к выполнению норм2. Разумеется, господство можно определять и иначе; между тем, приумножение дефиниций мало что дает; и все-таки даже попытка этого анализа, на мой взгляд, свидетельствует о плодотворности предложенного здесь и ориентированного на Локка понимания господства.

Но все три элемента господства задействованы отнюдь не во всяких исторических условиях. В исторических ситуациях акценты могут расставляться весьма по-разному. Вероятно, в зависимости от подчеркивания нормосохраняющего, норморазвертывающего или нормоустанавливающего аспекта, можно различать даже три типа обществ, имеющих известную аналогию с Веберовыми типами господства, но характерным образом от них отличающихся1: соотнесенное с прошлым общество с преобладанием нормосохраняющих, то есть правовых или квазиправовых институций; соотнесенное с настоящим общество с преобладанием нормоприменяющих институций, прежде всего, в форме сенатов, советов старейшин и т. п.; соотнесенное с будущим общество, которое возводит в принцип установление новых норм и поддержание активности в необходимых для этого институциях. Как бы там ни было, господство может представать в исторических обществах редуцированным к определенным элементам; практическая реализация господства и необходимых для этого учреждений в полном объеме ведома не всем обществам.

Правда, воплощение господства предположительно следует неким исключающим правилам. Поэтому, по меньшей мере неправдоподобно, если обществу знакомы нормоустанавливающие институции, но в то же время в нем нет институций нормораскрывающих и нормосохраняющих2. Скорее, возможность воплощения форм господства следует избранной здесь последовательности: существуют общества, в значительной степени ограниченные нормосохраняющими задачами; такие, которые, наряду с сохранением, признают еще и приспособление и применение норм; наконец, такие, где признаются все три задачи осуществления господства.

Если наш анализ амба и американцев правилен, то в дополнение к нему можно сделать вывод, что имеется взаимосвязь между полнотой осуществления господства и темпами социальных изменений: чем сильнее функции господства воплощаются в институциях общества, тем медленнее это общество изменяется, — и наоборот. Изменения требуют признания задачи, состоящей в установлении новых форм, что означает «пускать вещи в ход» или изменять их течение. С другой стороны, самодовольное общество может совершенно отказываться от нормоустанавливающих институций.

Итак, в свете этих соображений можно сделать вывод, что «племена без правителей» ни в коей мере не являются «племенами без господства». Они могут представляться такими исследователю, происходящему из современного общества или ориентированному на классическую политическую теорию Запада, поскольку в них можно распознать лишь рудиментарные институции законодательной и даже исполнительной властью. Поэтому также возможно, что амба, американцы и коммунисты (как хотят от них Уинтер, Рисмен и Маркс) живут в условиях ограниченного господства с вычетом важных его элементов. Между тем, даже ограниченное господство — это все-таки господство, со всеми последствиями, каковые содержит в себе этот основной феномен общественной жизни для социальных структур и людей в них.

Следует еще раз недвусмысленно подчеркнуть, что постулат об универсальности господства этим выводом не доказывается. Хотя может считаться, что аргумент, связанный с «племенами без правителей» его не опровергает, этот постулат все-таки остается уязвимым для критики как аргументов, так и фактов. Правда, отныне исходные пункты для такой критики поддаются лучшей локализации. Если обеспечение или сохранение норм может считаться минимальной задачей господства, и поэтому правовые или квазиправовые институции можно принять за минимальные структурные формы господства, то попытка опровержения постулата об универсальности может ограничиться обнаружением обществ без юрисдикции или инстанций, устанавливающих санкции. А в том, есть ли ссылки на последние где-либо помимо поэзии, описывающей золотой век, целесообразным будет усомниться.



Между тем, независимо от содержания и возможности его опровержения остается методическая проблема: что мы выигрываем, указывая на универсальность господства? Разве это указание, подобно любым универсальным высказываниям, не является по сути иррелевантным и, во всяком случае, весьма далеким от любой теории? Против аргументов такого рода имеются возражения, и три из них, по-моему, имеют особое значение.

Каталог: data -> 2010
2010 -> Программа дисциплины «Библейский взгляд на предназначение и судьбу человека»
2010 -> «Создание и развитие рынка ценных бумаг инвестиционных фондов». С 2006 г профессор Кафедры фондового рынка и рынка инвестиций гу-вшэ
2010 -> Программа дисциплины История и методология математики для направления 010100. 68 «Математика» подготовки магистра
2010 -> Министерство Экономического образования
2010 -> Программа дисциплины Философия и эстетика для направления 031600. 62 «Реклама и связи с общественностью» подготовки бакалавра
2010 -> Актуальность курсовой работы
2010 -> Программа дисциплины «Социальные теории туризма»
2010 -> Предположения и опровержения
2010 -> Программа спецкурса «Адвокатура» для специальности 030501. 65-Юриспруденция подготовки специалиста
1   2   3   4   5

  • Сходство между амба и американцами, или, вероятно, точнее говоря, между амба Уинтера и американцами Рисмена
  • Факт, что нечто происходит, а общественная жизнь идет своим чередом, не свидетельствует о том, что кто-то сидит у рубильника и пускает все это в ход.
  • Однако же, это верно, только если предполагать, что некогда существовало руководство, запустившее вещи в ход
  • Общество есть нормирование, а для установления норм и принуждения к их выполнению требуется господство.
  • Как известно, Маркс в вопросе описания коммунистического общества проявил изрядную осторожность
  • Характерно, что это — вопрос, из-за которого произошел глубокий раскол в рамках коммунистической идеологии, что нашло свое политическое выражение в распрях между Югославией и Советским Союзом
  • В ходе, очевидно, неизбежной радикализации эти учреждения впоследствии снова упраздняются до тех пор, пока не становятся достаточно сильны для выполнения задач господства.