Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Социолог в поле Санкт-Петербург




страница8/12
Дата25.06.2017
Размер2.58 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12
с нами». (Это подтверждение моего нового статуса так тронуло меня, что искушение выкинуть ту фото­графию было очень сильным.) Другой информант признался мне в том, что выращивает дома марихуану, и рассказал, как укрывает ее от родителей и других «нежелательных» взрослых. Я стала единственной обладатель­ницей чужого секрета. Человек, рассказавший это, стал мне настолько до­рог, что я лишь спустя неделю решилась на запись в дневнике. При этом я испытывала чувства, схожие с тем, как если бы я публично обнародовала компрометирующие материалы о близком человеке.

В результате, устав от собственных эмоциональных переживаний, многочисленных претензий и обид со стороны моих новых знакомых, я пошла «на жертву» и ограничила свое общение только компанией Анд­рея и скейтерами, т. к. посчитала, что достигла здесь больших исследова­тельских успехов, и они являются самым информативным объектом для наблюдения. С другими компаниями я встречалась только эпизодически и случайно.

Границы участия



На третьей неделе пребывания в Сочи я достигла полного физическо­го и психологического изнеможения: мне пришлось совершенно поменять режим дня, к которому я привыкла (спать приходилось гораздо меньше), плюс к этому я начала курить «за компанию» с моими информантами, т. к. ВСЕ они были курящими и постоянно «угощали» меня сигаретами, осо­бенно девочки, которым я была симпатична. Посидеть-поговорить редко удавалось без пива или «отвертки» (надо сказать, что пиво было приня­то покупать самое дешевое и очень крепкое, и оба этих напитка вызыва­ли у меня отвращение, не говоря уже о том, что пили часто «из горла). Но проявлять свои «взрослые» предпочтения было недопустимо — я решила подчиняться распространенным групповым нормам и демонстрировать со­лидарность, что, как мне казалось, значительно облегчало коммуникацию и не вызывало недоверия ко мне.

Лишь однажды я открыто заняла «взрослую позицию», когда поехала на турбазу с компанией Андрея (кроме него самого поехала его однокур­сница Оля, с которой мы тоже достаточно тесно подружились, и еще три их одногруппницы со своими бой-френдами). В компании оказались двое очень агрессивно настроенных юношей, которые гордились своим крими­нальным опытом и активно демонстрировали приверженность законам и правилам «зоны» (у одного из них было холодное оружие). Они беззастен­чиво вторгались в нашу комнату, отбирали еду и прыгали по кроватям. В довершение всего они сильно поругались с администрацией и охранни­ком турбазы, за что нас всех среди ночи хотели выселить оттуда. В один момент ситуация вышла из-под контроля, и я, поставив ультиматум Анд­рею и Оле, уехала оттуда, воспользовавшись первой возможностью. Чув­ство безопасности оказалось сильнее исследовательского интереса.

«Поле», которое всегда со мной



Итак, моя работа была завершена, приближалось время отъезда. Чувст­ва, которые я испытывала, были очень противоречивы. С одной стороны, я с нетерпением ждала посадки в поезд, т. к. мой психологический диском­форт достиг предела. Длительное пребывание в непривычной ситуации, в малознакомой среде, общение с людьми, которые только становились мне близкими, требовало немалых усилий. Мой «привычный» мир и круг общения были где-то далеко и проявлялись в редких разговорах по телефо­ну с родственниками и друзьями и перепиской по е-мэйлу.

С другой стороны, расставаться с моими новыми друзьями было край­не тяжело, хотя все воспринимали мой отъезд по-разному. Для одних мое присутствие было всего лишь небольшой и почти незаметной переменой в повседневном времяпровождении, для других — любопытным приключе­нием: не каждый день тебя «изучают» приезжие социологи из города, о ко­тором они прежде даже не слышали. Но было несколько человек, которые расставались со мной с неподдельным сожалением и грустью. Они прово­жали меня на поезд с надеждой на непременную новую встречу. Именно благодаря этим троим я не вышла из «поля» до сих пор: каждую неделю мне приходят письма, в которых они рассказывают про свою жизнь и на­ших общих знакомых. Одна девочка, с которой мы очень близко подру­жились почти перед самым моим отъездом, обещает приехать ко мне (как я могу быть против?!). Она подробно пишет мне об изменениях в жизни компании с площади, передает мне приветы, пространно описывает свои наркотические эксперименты, дебюты, ощущения, размышляет о «пользе и вреде» употребления, советуется со мной как с близкой подругой. Анд­рей и Оля пишут про перемены в своей жизни, про свои новые прически и татуировки, присылают свои фото.

Из писем я узнаю много подробностей: о появлении новых людей в ту­совке и «изгнании» старых, о причинах межгрупповых конфликтов и стол­кновений. Появляются новые детали, которые мне не удалось понаблюдать самой, я знакомлюсь с интерпретацией событий из перспективы самих учас­тников. Независимо от моего желания исследование продолжается. И мо­жет быть это уже не исследование — оно стало частью моей жизни, а пре­жние информанты стали активными агентами моей биографии.

Инна Вышемирская

КОГДА ПОЛЕ ТРУДНОДОСТУПНО: ЛЮДИ, ЖИВУЩИЕ С ВИЧ/СПИДОМ

Статья представляет собой размышления социолога о специфике поле­вого исследования стратегий выживания людей с ВИЧ/СПИДом,1 кото­рое проводилось в 1999-2000 гг. в Калининграде.2 Исследование ставило целью проанализировать, каким образом люди с ВИЧ, живущие в услови­ях негативного, стигматизирующего дискурса о СПИДе в России, справ­ляются с реальностью болезни. Меня интересовал узкий сегмент социаль­ной жизни субъектов и субъективные смыслы, которыми они наполняли свою жизнь: я хотела выяснить, какие стратегии выживания выбирают ВИЧ-положительные люди для того, чтобы сделать жизнь с болезнью воз­можной, несмотря на физические, социальные и эмоциональные пробле­мы, которые она создает. Полевое исследование представляло собой про­цесс изучения повседневных действий и событий методом включенного наблюдения, т. е. исследователь изучал людей («жителей» поля, участни­ков исследования) через погружение в естественную для них обстановку с целью приобрести знания о каких-либо аспектах их жизни и взаимодей­ствия из первых рук (Emerson, 1988).

Далее я остановлюсь на особенностях проведения исследования ВИЧ- положительных людей. Я расскажу о трудностях и переживаниях, связан­ных с доступом к исследуемым, с вхождением в поле и выходом из него.

***


Вхождение в поле, как метко отметил JI. Ньюман, скорее похоже на очистку лука, чем на открывание двери (Ньюман, 1999:114). Войти в поле — не означает просто получить разрешение на проведение исследо­вания в определенной среде. Это процесс, в котором подобно сниманию нескольких слоев кожуры при очистке лука, иногда сквозь слезы, шаг за шагом, посредством кропотливого выстраивания отношений происхо­дит постепенное осваивание поля. Если объектом исследования являют­ся социально стигматизированные порицаемые среды, доступ к полю не­избежно становится трудным и проблематичным.3 Приступая к исследо­ванию, я не осознавала, насколько сложным окажется этап вхождения в поле и насколько ограничены возможности знакомства и общения с людь­ми с ВИЧ.

Йоргенсен выделил две особенности полевой обстановки: (1) она мо­жет быть видимой или невидимой и (2) открытой или закрытой (Jorgensen, 1989:42-43).4 Поле ВИЧ-положительных и невидимо и закрыто, что чрез­вычайно осложняет доступ к нему. «Невидимыми» ВИЧ-положительных людей делает гарантированное российским законодательством право на соблюдение тайны диагноза.1 Сотрудники организаций, имеющие доступ к сведениям о ВИЧ-инфицированных, осведомлены о возможной ответствен­ности за разглашение врачебной тайны, поэтому получить информацию о людях с ВИЧ из официальных источников практически невозможно.

Это поле также является закрытым. Социальная эпидемиология СПИДа характеризуется тем, что болезнь диспропорционально превали­рует в специфических сообществах потребителей внутривенных наркоти­ков и геев2, стигматизированных в публичном дискурсе (Epstein, 1996:11).

В результате само понимание СПИДа переплетено с культурным понима­нием этих сообществ. Интересующие меня люди заведомо принадлежали к маргинальным социальным средам, социальные практики и стиль жизни которых определяются большим обществом как девиантные. Положитель­ный ВИЧ-статус приводит их к еще большей стигматизации в силу пре­дусмотренной российским законодательством уголовной ответственности «за заведомое поставление другого лица в опасность заражения и заражен ние ВИЧ-инфекцией».3

Положение социолога осложняется еще и тем, что, во-первых, иссле­дование людей с ВИЧ требует вторжения в интимную жизнь людей, вклю­чает наблюдение за наиболее уязвимыми сторонами их жизни (Siplon, 1999:577). СПИД связан с социально табуированными темами — секс и употребление наркотиков. Тема исследования относится к так называе­мым сенситивным (sensitive topics), поскольку она связана с интимными сторонами жизни, девиацией и социальным контролем (Lee, 1993). Ин­формацию по таким темам люди склонны утаивать от посторонних. Во- вторых, исследование СПИДа с обязательностью предполагает проник­новение в области, которые И. Гофман называет закулисными.4 Когда мы говорим о закулисных зонах, мы подразумеваем приватное пространство, в котором осуществляются глубоко личные взаимодействия и присут­ствуют только свои, посвященные (de Laine, 2000:67). Вход в такие зоны закрыт для чужих и посторонних. В качестве пропуска может служить только высокая степень доверия.

Таким образом, невидимость и закрытость людей с ВИЧ, сенситивность' темы исследования, необходимость проникновения в закулисные зоны де­лают получение доступа к этой социальной общности чрезвычайно труд­ным и проблематичным.

Основные традиционные способы получения доступа к полю — через официальные лица и инстанции, путем поиска добровольцев через широ­кое афиширование темы исследования, при помощи рекомендаций знако­мых — при изучении людей с ВИЧ работают плохо, поскольку стратегия сохранения диагноза в тайне от окружающих является одной из основ­ных стратегий выживания людей с ВИЧ в условиях сформированного в

обществе дискурса о СПИДе (Вышемирская, 2001:53). Почти единствен­ной возможностью познакомиться с людьми с ВИЧ и выстроить с ними до­верительные отношения является участие исследователя в деятельности той или иной организации, занимающейся проблемой ВИЧ/СПИДа (да­лее СПИД-сервисные организации).

Когда я приступила к исследованию, большинство вышеперечислен­ных особенностей интересующего меня поля были мне неизвестны. Я на­деялась найти выходы на людей с ВИЧ через знакомых, рассчитывая на то, что в относительно небольшом городе, где неформальные социальные сети достаточно плотные, метод «снежного кома» сработает. Мне удалось узнать, что люди с ВИЧ имеются в числе приятелей, дальних родствен­ников, бывших одноклассников и сокурсников некоторых моих знакомых. Но никто не смог представить меня им, объясняя это либо недостаточно близким знакомством и невозможностью вторжения в приватную жизнь, либо тем фактом, что ВИЧ-положительные активно употребляют наркоти­ки и вряд ли будут заинтересованы в знакомстве со мной. Тогда я попыта­лась выйти на «жителей» поля через калининградские СПИД-сервисные организации. Первой организацией стал Центр СПИД, где мне объяснили, почему установить контакт с людьми с ВИЧ через официальные каналы фактически невозможно. Однако тогда же сотрудники Центра СПИД рас­сказали мне об одном ВИЧ-положительном молодом человеке (далее Б.), который готов общаться с теми, кто интересуется ситуацией со СПИДом в городе, и пообещали сообщить ему обо мне. Через некоторое время мы познакомились.

Б. был первым «сторожем» поля (gate-keeper), встретившимся на моем исследовательском пути, причем неформальным «сторожем».1 Мне повез­ло, что именно он стал одной из ключевых фигур исследования,2 так как Б. был весьма заметным человеком в формальной деятельности, связанной с ВИЧ-инфекцией, и неформальном взаимодействии вокруг ВИЧ и нарко­тиков. На одном из семинаров для СПИД-сервисных организаций его на­звали «неформальным координатором работы по СПИДу в городе» и по­шутили, что ему необходимо присвоить «докторскую степень по СПИДу». Для меня Б. стал гидом, познакомившим с особенностями, структурой, культурными нормами изучаемой среды. В лице Б. я нашла осведомлен­ного и компетентного проводника, противоречивого и экстремального од­новременно3. Он протестовал всегда и во всем и зачастую следовал логике крайностей в своих оценках и поступках. Скоро я убедилась в том, что его объяснения можно интерпретировать, только хорошо зная контекст и учи­тывая влияние особенностей его биографии4.

При содействии Б. я стала посещать проходящие в городе мероприятия и акции, связанные со СПИДом. По прошествии некоторого времени меня стали узнавать и воспринимать как естественного участника событий. По­степенно я тем или иным образом включилась в деятельность калининград­ских СПИД-сервисных организаций. Я начала работать волонтером в од­ной из негосударственных организаций и контактировать с другими НГО, бывать в конктакт-кафе по обмену шприцев для «активных» потребителей наркотиков и таким образом получила доступ к исследуемой среде.

Почти все «жители» поля, с которыми мне удалось наладить контак­ты, принадлежали к категории заразившихся ВИЧ-инфекцией через упо­требление наркотиков и являлись бывшими потребителями наркотиков. Эта часть поля оказалась наиболее доступной. В Калининграде велась ак­тивная работа по предотвращению распространения ВИЧ-инфекции сре­ди потребителей наркотиков, что давало им возможность взаимодейст­вовать, поддерживать социальные сети в рамках существовавших фор­мальных структур. Другие категории людей с ВИЧ на момент проведения исследования не были организационно объединены. Стремление к сохра­нению ВИЧ-статуса в тайне и другие вышеперечисленные обстоятельства не позволили мне получить к ним доступ.

Однако мало просто получить доступ в поле, необходимо еще посто­янно «оправдывать» достигнутое доверие, подкреплять его. У каждого из нас имеются секреты, которые мы храним в тайне от других. У каждого есть свои закулисные зоны, в которые пропускаются только заслужившие доверие, близкие люди. Причем доверие не кредитуется раз и навсегда, а требует постоянного подтверждения, и социологу на протяжении все­го исследования также необходимо подтверждать право на присутствие в поле, право на доступ к тому или иному аспекту социальной жизни субъ­ектов, к той или иной области закулисной зоны (de Laine, 2000:41).

Дискуссия, посвященная доступу в поле, отражает различные подходы позитивистской и понимающей традиций к действию и взаимодействию, которыми достигается взаимопонимание с исследуемыми1. Я придержи­ваюсь понимающей традиции, где доверие к исследователю есть дости­гаемый результат, напрямую связанный с такими важными элементами исследования как выстраивание взаимопонимания (rapport), дружеских отношений, установление доверия, проявление искреннего интереса к ис­следуемым. Доверительные отношения необходимы, поскольку исследо­ватель стремится к тому, чтобы люди открыли перед ним значительную часть своей жизни.2

Постепенно «жители» поля привыкли к моему присутствию, и я, как полноправный член сообщества, принимала участие в деятельности орга­низаций: подготавливала различные информационные материалы, перево­дила с английского языка документацию, помогала выпускать газету для людей с ВИЧ, получать гуманитарную помощь и писать проектные заяв­ки для СПИД-сервисных организаций. Я участвовала в семинарах, посвя­щенных различным аспектам борьбы с ВИЧ/СПИД. Шаг за шагом я зна­комилась и выстраивала доверительные дружеские отношения с членами сообщества.

Работа с организациями помогла мне также получить компетентную информацию о болезни непосредственно от специалистов. Я смогла ра­зобраться в сложнейших биомедицинских, юридических аспектах ВИЧ/ СПИДа, что вряд ли было бы возможно при разовых, непродолжительных контактах с одной или несколькими организациями. Эти знания мне как исследователю были крайне необходимы. Осведомленность о характере протекания болезни, юридических аспектах жизни с ВИЧ, наличии и cnof собах оказания ВИЧ-ассоциированных услуг неоценимо помогала мне в установлении взаимоотношений с «жителями» поля.

Среда людей с ВИЧ находится далеко от зоны моей личной комфорт­ности. До того как я приступила к исследованию, мы жили совершенна разными жизнями. Тем не менее, на уровне межличностного общения мце было достаточно легко выстраивать отношения с ними. Несмотря на то, что мои собственные статусные характеристики и особенности личной биографии были отличны от таковых у исследуемых, поле не было мне не­приятно. Наоборот, я испытывала и испытываю глубокую симпатию и со­чувствие к участникам исследования. Еще в начале исследования я сде­лала этический выбор: не только «наблюдать за», а «бытье» и «бытьдля». Я решила, что буду вести себя таким образом, чтобы взаимодействие сq мной было комфортным для «жителей» поля. Такая этическая установка существенно помогла мне в установлении взаимопонимания.1

Установление доверия и взаимопонимания требует от исследователя тех же навыков, которые необходимы для дружбы и приятельства и ко­торые используются при выстраивании дружеских отношений (Bailey* 1996:61). Готовых рецептов и инструкций, как овладеть этими навыками, не может быть, как не может быть совершенных руководств и инструкций, как завести друзей и сохранить дружбу. Мне кажется обоснованным под­ход, использованный Д. Сноу и J1. Андерсеном в ходе исследования амери­канских бездомных. По их мнению, социально замкнутые среды наиболее адекватно изучать в процессе продолжительного наблюдения, в котором исследователь позиционирует себя в качестве исследователя-приятеля. Исследователь-приятель регулярно проводит время с «жителями» поля и, будучи приятелем, дает возможность пользоваться небольшими услугами с его стороны: угощает сигаретами, снабжает какой-нибудь одеждой и не­большими суммами денег в долг, не требуя возвращения, а самое глав­ное — выслушивает и сопереживает их тревогам, радостям, страхам и за­ботам. То есть исследователь не только получает информацию, но многое дает сам (Snow, Andersen, 1993:24). Такая роль помогает выстроить дру­жеские, искренние взаимоотношения и позволяет рассчитывать на высо­кий уровень доверия со стороны участников исследования, и именно ее я выбрала для своего проекта.

В процессе исследования мне зачастую доводилось снабжать исследуе­мых сигаретами, вещами, покупать продукты, навещать в больнице, оказы­вать ряд мелких услуг личного характера. То есть я вела себя точно также, как в повседневной жизни мы ведем себя с приятелями и друзьями: поим чаем и кормим, когда они приходят к нам в гости, платим за них в кафе, если у них в этот момент нет средств заплатить за себя, или одалживаем небольшие суммы денег. Я не считала такое поведение оплатой доступа. Хотя исследователь в поле зависим от «местного населения», однако, на мой взгляд, неприемлемо ориентироваться на позицию, основанную на не­обходимости расплачиваться услугами и дарами за доступ в жизни и умы исследуемых. Социолог может чувствовать себя обязанным оказывать со­действие, услуги и помощь «жителям» поля, но с позиции приятеля, помо­гающего людям, к которым он/она испытывает симпатию и которые нахо­дятся в затруднительных обстоятельствах.

Со стороны участников исследования фактически не было попыток вос­принимать меня как источник финансирования. Ключевые фигуры были знакомы с моей семьей, часто бывали у меня дома и прекрасно осознавали, что я вряд ли смогу и стану оказывать им регулярную материальную по­мощь. Мое содействие скорее выражалось в искреннем участии в их жиз­ненных обстоятельствах, в советах, сочувствии и сопереживании. Такого рода помощь зачастую была крайне необходима участникам исследования, чью жизнь далеко не всегда можно было назвать успешной. Причем не всег­да их жизненные проблемы были непосредственно связаны с ВИЧ-инфек- цией. Как справедливо отметила П.Сиплон, для многих людей с ВИЧ про­блема заключается не в том, как разрешить затруднения, которые создала болезнь, а в том, как расположить их в уже имеющемся бесконечном воро­хе жизненных трудностей и тупиковых обстоятельств (Siplon, 1999:579). К моменту, когда многие из участников исследуемого мною поля зарази­лись ВИЧ-инфекцией, их жизнь уже была наполнена проблемами, связан­ными с продолжительным употреблением наркотиков.

Выстраивание взаимопонимания с уже знакомыми людьми требовало постоянной подпитки. Вопрос сохранения доверия остро стоял на протя­жении всего исследования. Тем не менее, неизбежные личностные и эмо­циональные взаимоотношения, возникшие между мной и ключевыми участниками в результате совместной деятельности, привели к тому, что у нас сложились дружеские, искренние отношения. Мне стала доступна информация из закулисных зон некоторых из них, и мы могли обсуждать достаточно интимные детали их жизни.

Однако, хотя в целом доступ в среду был получен, доверие каждого но­вого знакомого приходилось завоевывать фактически с нуля. Иногда мне не удавалось довести отношения до такого уровня доверия, при котором возможно обсуждение личного опыта жизни с ВИЧ. Например, в тех слу­чаях, когда интересующий меня человек лишь мимолетно появлялся на одном из полузакрытых мероприятий и не был сотрудником или волонте­ром одной из СПИД-сервисных организаций. В моем полевом дневнике не редко появлялись записи, подобные следующей: «...опять столкнулась с проблемой невозможности продолжения общения из-за анонимнос­ти и деликатности. Не могу же я ему сказать, что я знаю о том, что он ВИЧ+ и хочу с ним подружиться. Как объявить, что я знаю о диа­гнозе и что хотела бы познакомиться с ним поближе? Он живет своей жизнью, и у нас нет никакого повода для более близкого знакомства и общения. Буду ждать следующей встречи, может, со следующего раза удастся как-то сблизиться».

Полевой опыт исследования людей с ВИЧ продемонстрировал важ­ность использования такого инструмента как интервью. Глубинное сво­бодное интервьюирование является одним из ключевых компонентов ка­чественного исследования вне зависимости от темы исследования. В ис­следовании, связанном со СПИДом и сексуальностью, интервьюирование является одним из наиболее важных методов (Parker et. al., 1999:428).

В процессе общения с ВИЧ-положительными людьми я столкнулась с тем, что в повседневном общении о жизни с ВИЧ фактически не гово­рят. Даже когда повседневные разговоры людей с ВИЧ или их общение в ходе совместной деятельности касаются болезни, то в круг обсуждае­мых тем в основном входят такие вопросы как отсутствие доступа к ле­чению, правовые аспекты жизни с ВИЧ, публикации и передачи в СМИ на СПИД-относительную тематику, случаи дискриминации и стигматиза­ции. Персональные ощущения жизни с болезнью обычно не являются те­мой обсуждений, об этом говорят лишь на некоторых закрытых встречах групп взаимопомощи людей с ВИЧ. Как правило, получение информации о положительном диагнозе на ВИЧ-инфекцию исходит не непосредственно от самого человека, а от кого-либо из его/ее близкого окружения, напри­мер, от другого ВИЧ-положительного. В дальнейшем общении, если он/ она прямо не заявляет о своем ВИЧ-статусе и не включает свою жизнь с ВИЧ в круг обсуждаемых с исследователем тем, невозможно каким-ли- бо образом получить информацию об ощущениях и смыслах, связанных с жизнью с ВИЧ. С такими людьми мне приходилось на протяжении дли­тельного времени общаться по поводу других проблем. Только когда отно­шения становились достаточно доверительными, я обращалась к нему/ ней с просьбой дать мне интервью и побеседовать о внутренних ощуще­ниях и персональном опыте жизни с ВИЧ. Иногда лишь только в процессе интервью я впервые открыто показывала, что осведомлена о его/ее ВИЧ- статусе, и только в условиях интервью представлялось возможным обсуж­дение интимных, подчас болезненных аспектов жизни с ВИЧ.

***


Любой исследовательский проект в конце концов заканчивается. Вы­ход из поля — не просто физический акт ухода, это сложный процесс, за­висящий от полевых обстоятельств и способов выстраивания социальных взаимоотношений с участниками1.

Полевое исследование, по определению, включает долгосрочные вза­имодействия и многообразные коммуникации социолога с «жителями» поля. За время исследования между ними складываются близкие, личные отношения, доверие и взаимопонимание. Такие отношения являются ос­новой проведения исследования; но они же делают выход из поля затруд­нительным и проблематичным (Bailey, 1996; Jorgensen, 1989; Lee, 1983; Maines et. al., 1980; Taylor, 1999).

Выход из поля — это эмоциональный опыт, связанный с нелегким пер­сональным выбором. Последствием организации социальных взаимоотно­шений вокруг личной дружбы исследователя и исследуемых является тот факт, что «жители» поля идентифицируют социолога в первую очередь как приятеля и друга (Maines et. al., 1980:279). Они ведут себя естественно, забывают о том, что их изучают. Когда социолог выходит из поля, иссле­дуемые могут испытать чувство обиды за то, что их использовали и бро­сили. Кроме того, как подчеркнул Тейлор в своем исследовании людей с задержками умственного развития, существуют такие социальные среды, которые становятся в определенной степени зависимы от исследователя. Тэйлор считает, что исследователи находятся в долгу перед людьми, от ко­торых зависел ход исследования и которые стали с ними близки (Taylor, 1999:280-281).

И в моем случае выход из поля не являлся простым, так как между мной и ключевыми участниками сложились дружеские отношения, зна­чимые как для них, так и для меня. Люди, которых я изучала, стали мне не безразличны, поэтому я не считала возможным полностью прекратить взаимоотношения и предпочла использовать стратегию постепенного вы­хода (driffting off). Оправданием более редкого взаимодействия и общения послужил постепенный распад СПИД-сервисной организации, в которой мы вместе работали. Совместная деятельность постепенно сошла на нет, ключевые фигуры моего исследования нашли для себя другие занятия, в которых я не стала участвовать. Смягчающим фактором также было то, что все они были достаточно близко знакомы с моей семьей и моими жиз­ненными заботами. Мои частые отъезды из города, дела и обязательства, сопровождающие семейную жизнь и родительство, сгладили тот факт, что наше общение стало менее интенсивным.

Тем не менее, выход из поля означал для меня изменение отношений, а не их завершение. Я считаю, что проведенное исследование вовлекло меня в ряд долгосрочных обязательств перед участниками исследования, которые связаны, во-первых, с опытом эмоционального взаимодействия и с возникновением между нами теплых, искренних отношений. Во-вторых, я считаю себя обязанной поддерживать взаимоотношения с ключевыми участниками по этическим соображениям. ВИЧ-инфекция — хроничес­кая болезнь, имеющая для ее носителей социальные, физические, сексу­альные, финансовые и эмоциональные последствия. Она в той или иной степени ограничивает социальные взаимоотношения инфицированных людей, особенно в части налаживания новых отношений. Наиболее рас­пространенная среди людей с ВИЧ стратегия сохранения диагноза в тайне от окружающих имеет обратную сторону: во взаимоотношениях с теми, кто не осведомлен о болезни, всегда имеется определенное напряжение и эмоциональная дистанция. Поэтому для ВИЧ-положительных особен­но важен тот поддерживающий социальный круг, в котором нет необходи­мости скрывать диагноз и где они могут быть полностью открыты. Я вошла в этот круг для ключевых участников исследования. Это накладывает на меня моральную ответственность поддерживать взаимоотношения с ними до тех пор, пока они в этом нуждаются.

Литература



Вышемирская И. (2001) ВИЧ-активизм как стратегия выживания: ис­следование случая / / Невидимые грани социальной реальности. Сбор­ник статей по материалам полевых исследований / Под ред. В. Воронко- ва, О. Паченкова, Е. Чикадзе. СПб.: ЦНСИ. Труды. Вып. 9. С. 49-62.

Гофман И. (2000) Представление себя другим в повседневной жизни. М.: Канон-Пресс-Ц, Кучково поле.

Ньюман Л. (1999) Полевое исследование / / СОЦИС. № 4. С. 111-121.

Bailey С. (1996) A Guide to Field Research. Pine Forge Press. SAGE Pub­lication.

Emerson R. (1988) Contemporary field research: A collection of readings. Prospect Heights, II. Waveland Press.

Epstein S. (1996) Impure science: AIDS, activism, and the politics of knowledge. University of California Press.

Hunt S. A. (1984) The development of rapport through the negotiation of gender in field work among police / / Human Organisation. 43 (4). P. 283- 294.

Jorgensen D. (1989) Participant Observation: A Methodology for Human Studies. Applied Social Research Methods Series. Volume 15. Sage Publica­tion.

de Laine M. (2000) Fieldwork, Participation and Practice: Ethics and Di­lemmas in Qualitative Research. Sage Publication.

Lee R. (1993) Doing research on sensitive topics. London. Sage Publica­tion.

Maines D., Shaffir W., Turowetz A. (1980) Leaving the Field in Ethno­graphic Research: Reflections on the Entrance-Exit Hypothesis / / Fieldwork experience: Qualitative Approaches to Social Research / Ed. by Shaffir W., Stebbins R., Turowetz A. St.Martin's Press New York. P. 261-281.

Snow D., Andersen L. (1993) Down on their luck: a study of homeless street people. University of California Press.

Parker R., Herdt G., Carballo M. (1999) Sexual Culture, HIV transmis­sion, and AIDS Research. / / Culture, Society and Sexuality: A reader / Ed. by R. Parker and P. Aggleton. UCL Press. P. 419-424.

Siplon P. (1999) Scholar, Witness, or Activist? The Lessons and Dilemmas of an AIDS Research Agenda / / Political Science. September. P. 577-581.

Taylor S. (1999) Leaving the Field: Research, Relationships, and Respon­sibilities / / Qualitative Research / Ed. by A. Bryman & R. Burgess. Vol. IV. SAGE Publication. P. 274-281.

Weitz R. (1991) Life with AIDS. Rutgers University Press.



Елена Богданова Ольга Ткач

НАЗАД В «ПОЛЕ»: ОПЫТ ИССЛЕДОВАНИЯ ДЕРЕВЕНСКОГО СООБЩЕСТВА



Этап полевой работы в качественном социологическом исследовании не ограничивается лишь сбором эмпирических данных. Как правило, взаимо­действие, в которое включается социолог в изучаемом сообществе, сопро­вождается исследовательской рефлексией. Ее содержание зависит от осо­бенностей самого поля и организации полевой работы. Нередко эта латен­тная информация, не всегда отражаемая в исследовательских документах, оказывается необходимой для более глубокого понимания и интерпретации собранного материала.

Данная статья посвящена осмыслению особенностей полевого исследо­вания, в котором участвует наша исследовательская группа.1 Во-первых, изучаемое нами сообщество — деревенское — находится за пределами на­шей привычной повседневности. Мы «живем» в поле, принимая или не при­нимая его условия и правила, взаимодействуя с информантами не только в ситуациях интервью или наблюдения, но и при устройстве своего быта и решении каждодневных проблем. Это, с одной стороны, значительно рас­ширяет возможности наблюдения и дает бесценный материал для рефлек­сии, с другой — вызывает определенные сложности. Во-вторых, наше по­левое исследование осуществляется циклично. Мы приезжаем в поле, уез­жаем, возвращаемся снова. Зная о «сезонности» деревенской жизни, мы стараемся спланировать поездки так, чтобы увидеть деревню зимой, летом, осенью и весной. Как правило, мы отсутствуем в деревне от двух недель до нескольких месяцев. За это время нас успевают забыть или, напротив, обсу­дить нас и нашу работу, рассказать о нас тем, с кем мы еще не знакомы. Мы проводим в деревенском сообществе в общей сложности три-четыре меся­ца в году, и по мере того как жители узнают нас, они доверяют нам больше (или меньше) информации. Мы читаем наши полевые дневники, расшифро­вываем и обсуждаем интервью, пытаемся интерпретировать доступные дан­ные. Мы делаем выводы о жизни сообщества. Мы думаем о нашем поле. Так или иначе, каждый раз мы «новые» приезжаем в «новое» поле. Эта новизна обнаруживается двояко: с одной стороны, нам открываются не видимые ра­нее грани известных явлений и событий, с другой — мы знакомимся с неиз­вестными, прежде скрытыми от нас практиками. В этой статье нам бы хоте­лось обозначить некоторые методологические проблемы, возникающие при проведении «циклического» полевого исследования.

Исследовательский случай



Деревня — эмпирическая база нашего исследования — находится в Новгородской области, в полутора часах езды от ближайшего города. Дере­венское сообщество, которое является объектом нашего исследования, на­считывает около 300 человек. В летний период население пополняется за счет дачников, многие из которых родом из этого же села. Бывший совхоз развалился, и сегодня сельское хозяйство существует только на уровне лич­ных подсобных хозяйств. Рабочих мест в деревне недостаточно и жители, как правило, устраиваются на работу в соседние населенные пункты. В лет­нее время одним из основных источников заработка становится лес: доход приносят собранные грибы и ягоды. В деревне есть администрация, почта, полная средняя школа, детский сад, медицинский пункт, два магазина, биб­лиотека, действующая православная церковь. Жилые дома в основном од­ноэтажные — бревенчатые, щитовые и брусовые, есть один двухэтажный шестнадцатиквартирный «городской» дом.

Наша исследовательская группа состоит из четырех человек, все четве­ро — женщины. Периоды нашего пребывания в деревне колеблются от од­ного дня до полутора месяцев. Живем мы в отдельном доме, в разном соста­ве: иногда вчетвером, иногда остается лишь одна из нас, но, как правило, хотя бы вдвоем.

Городской взгляд на деревенское «поле»



Приезжая в «поле», мы каждый раз возобновляем отношения с мест­ными жителями. Мы не становимся для сельчан «своими» (если понимать «свои» в классической социологической дихотомии «свои» — «чужие»). Можно привести в пример семью, которая 15 лет назад приехала в деревню из Казахстана, но для остальных жителей по-прежнему остается «чужой», «другой», «приезжей». Мы — исследователи — с каждым новым приездом становимся более известными, понятными и привычными для жителей де­ревни, но, тем не менее, остаемся «чужими». Это создает определенные трудности во взаимодействии с нашими информантами. Однако, как оказа­лось, сохранение статуса «чужих» — и с точки зрения жителей, и с точки зрения нас самих — важно для работы в таком поле.

Знакомство с сообществом мы начали с представителей официальной власти. Участие проводника — человека, известного местным жителям, — значительно облегчило нам вход в поле. Впоследствии круг наших деревен­ских знакомых расширялся. Сразу установились добрые отношения с хозяй­кой дома, который мы снимаем. По мере того как расширялась сеть наших контактов, мы получали все больше возможностей найти точки соприкос­новения с другими сельчанами. Наши ссылки на то, что мы «живем у Лидии Степановны»1, «ходили в баню к Петровым», «знакомы с директором шко­лы», помогали нам объяснить наше пребывание в деревне, продемонстриро­вать свою включенность в жизнь сообщества.

Многие жители деревни были долгое время «скрыты» от нас по той прит чине, что мы в первую очередь знакомились с «публичными» людьми — работниками почты, магазинов, библиотеки, школы. От них мы узнавали имена тех, с кем нам было важно встретиться. Мы обращались к знакомым с просьбой помочь найти этих людей. Обычно, называя нам фамилии телят­ниц или пастухов, они с недоумением замечали, что нам не о чем говорить с этими людьми, что ничего интересного или важного они нам не расскажут. Очевидно, многие жители деревни восприняли нас — пришедших извне — как тех, кому интересна фасадная сторона жизни, и пытались выбрать «де­легатов» своего сообщества, его «лучших», на их взгляд, представителей. Им было странно и в какой-то степени неприятно видеть в нас людей, инте­ресующихся жизнью мигрантов, алкоголиков, безработных. Не исключено, что за этим желанием продемонстрировать лучшее и скрыть от нас «изна­нку» деревенской жизни, стоит особая ответственность жителей небольшо­го сообщества за каждого его члена. В данном случае «изба, из которой не принято выносить сор», это все деревенское сообщество.

В установлении доверительных отношений с деревенскими жителями важную роль сыграло наше участие в их деятельности: общий опыт сбли­жает. Нас запоминали как тех, кто «тоже помогал», «сажал клумбу», «пере­мыл всю посуду», «был на именинах» и пр. Одна из первых наших знакомых, Анна, после службы в деревенской церкви2, устраивает обед (трапезу) для священника и прихожан. Мы несколько раз помогали ей приготовить еду, накрыть на стол, помыть посуду. В один из таких дней места за столом всем не хватило и в первую очередь пригласили приехавших из других деревень. Нас тоже стали звать пообедать вместе с гостями, однако местные женщи­ны — те, с кем мы готовили трапезу, — объяснили: «они с нами», и предло­жили нам сесть за стол позже — «со своими».

Возникающие у нас бытовые проблемы также служили поводом для зна­комства и общения с местными жителями. Кому-то из них мы оставляли электрическую плитку на хранение, чтобы ее не украли из пустого дома, пока нас нет, у кого-то брали напрокат одеяло и пр. Когда у одной из наших коллег сломались очки, нам сразу назвали имя человека, который сможет нам помочь. Так мы познакомились с местным умельцем.

С первых дней пребывания в деревне мы поняли, что некомпетентны во многих аспектах деревенской жизни. Наше жилище — типичный для дан­ного региона деревенский дом, в котором не предусмотрены привычные для нас — городских жителей — удобства. Нужно брать воду в колодце, топить печь, выходить в холодный туалет, а в баню, которая топится раз в неделю, по субботам, проситься к знакомым. Как топить печь, как чинить неисправ­ности в дымоходе, где взять ведро или тройник, куда ходить за водой, во сколько отправляется вечерний рейсовый автобус? Для ответов на эти воп­росы нам приходилось обращаться к местным жителям. Наше обыденное знание, достаточное для городской жизни, оказалось во многом бесполезно для жизни в условиях деревни.

Нельзя сказать, что деревенские жители отказывали нам в компетент­ности. Наоборот, с их точки зрения, мы, городские — образованнее, куль­турнее, современнее. Однажды мы смотрели телеигру «Кто хочет стать мил­лионером?» с семьей наших знакомых. До этого они рассказывали нам, что это их любимая игра, и им не раз удавалось правильно ответить на сложные вопросы. Наше присутствие полностью изменило сценарий просмотра. Хо­зяева или не решались при нас давать свои варианты ответов или делали это с сомнением в голосе. Они делегировали нам роль «знатоков». «Вон, девчон­ки грамотные, сейчас ответят», — говорили они.

Сельчане не пытались конкурировать с нами в «городских» вопросах. Случалось, что они стремились использовать нашу связь с городом. Нас просили привезти книги для библиотеки, рассказать детям о профессии со­циолога, позвонить родственникам в Санкт-Петербурге. Местные жители часто интересовались, чем мы занимаемся в городе, где работаем, ходим ли, например, в театр.

Восприятие нас как городских, плохо разбирающихся в деревенской повседневности, «культурных», «умных», «избалованных» и пр. создавало дистанцию между нами и местными жителями. Каждой из нас случалось наблюдать или становиться участницей «неудобных» ситуаций, в которых различие «городских» и «деревенских» правил взаимодействия станови­лось причиной взаимного непонимания и смущения. В один из первых при­ездов, пытаясь завести знакомства с «простыми» жителями деревни, мы ежедневно приходили под вечер на место, где обычно встречают с пастьбы овец и коз. Мы говорили на разные темы, которые были интересны нашим собеседникам: от погоды до равнодушия представителей местной админи­страции. В один из таких вечеров кто-то спросил нас, кто мы такие и чьих коз ждем. Нас опередила баба Тая: «Да они так, приходят с нами похуев- ничать1». Многие засмущались и стали извиняться: «Да вы не подумайте, мы не ругаемся, мы шутим». Так или иначе, в нашем присутствии сельские жители следили за своей речью и старались «облагородить» ее. За «нелите­ратурный» язык часто извинялись. Однажды мы стали свидетелями беседы двоих мужчин. После «красноречивой» фразы одного из них смущенный со­беседник, понявший, что мы могли все это слышать, попытался оправдать­ся: «Наверное, вы больше и приезжать-то сюда не захотите после таких раз­говоров». Допуская, что так «некультурно» можно разговаривать со свои­ми, жители деревни стремятся общаться с нами, как им представляется, на нашем языке.

Были случаи, когда сельчане пытались воспользоваться нашей некомпе­тентностью. Когда мы были в деревне зимой, к нам в дом пришел мужчина и предложил купить у него мясо. Мы отказались. Позднее, из разговоров с жителями, мы узнали, что на днях забили корову, мясо которой оказалось недоброкачественным. Человек, приносивший мясо, участвовал в разде­лывании туши. Предложить мясо кому-то из деревенских он не осмелился. Между тем вероятность того, что мясо можем купить мы — плохо осведом­ленные о деревенских событиях и не разбирающиеся в парной говядине — действительно существовала.

Здесь возникает еще один аспект отношения к нам сельчан, маркиру­ющий нас, «городских», как особую категорию людей, включенных в со­общество. С первых дней нашего пребывания в деревне местные жители старались нас «подкармливать». Летом нам приносили в основном овощи с огорода, зимой — домашние заготовки. В этом видится, в первую очередь, соблюдение правил гостеприимства: гостей принято угощать и, желатель­но, чем-нибудь необычным. Овощи, выращенные на собственном огороде, варенье, сваренное из лесных и садовых ягод, настойка, приготовленная по «фамильному» рецепту — вот что может понравиться гостям из города. Не все из того, чем с нами делились, можно купить в местном магазине (напри­мер, картофеля там не бывает никогда, его можно приобрести только непос­редственно у «хозяев»). Кроме того, выращенное или приготовленное «сво­ими руками», в отличие от того, что продается в магазинах, — это всегда свежее, «натуральное», полезное, вкусное. Сельчане делятся с нами «луч­шим», репрезентируя тем самым преимущества деревенской жизни перед городской.

Таким образом, входя в поле, общаясь с людьми, сближаясь с ними, в большинстве случаев мы продолжаем оставаться для них «городскими», «чужими», «другими». Краткость периодов нашего пребывания в деревне не позволяет нам овладеть большинством знаний и практик, необходимых для того, чтобы превратиться в «своих». Но дело здесь не только в знании и опы­те. Есть представления, стереотипы, которые мешают нам и нашим инфор­мантам воспринимать друг друга как «своих».

Обновление информации в «поле»



Поле, в котором мы работаем, постоянно меняется. Образ жизни и струк­тура занятости деревенского сообщества зависят от времени года. Состав деревенского сообщества довольно стабилен, тем не менее, какие-то изме­нения время от времени происходят: приезжают и уезжают дачники, мест­ные жители отправляются на заработки или переезжают в другие места.

Случается, что эти изменения происходят, когда нас нет в деревне. Двух-, трех-, четырехмесячные периоды нашего отсутствия в деревне созда­ют белые пятна в информационной базе исследования. Однако эти пробелы, в большей или меньшей степени, удается восполнить. О многом из того, что произошло, пока мы были в городе, мы узнаем от наших знакомых. Факти­ческая и оценочная информация о людях, событиях, циркулирующая в сооб­ществе, аккумулируется и затем передается нам как updated в каждый наш новый приезд. Эта информация либо содержит свежие версии уже знако­мых нам историй, либо открывает то, что произошло в деревне в период на­шего отсутствия. Деревенские жители рассказывают нам о том, что, по их мнению, могло бы быть нам интересно и — что не менее важно — о том, что произвело впечатление на них самих. Мы можем получать такого рода об­новленную информацию благодаря тому, что уезжаем. Все в деревне знают, что мы не намерены оставаться там навсегда, возможно, поэтому нам могут рассказывать даже больше, чем своим односельчанам. В небольшом локаль­ном сообществе откровения с соседями или друзьями могут обернуться не­приятными последствиями.

В то же время новости, «связанные с социологами», обсуждаются. Если в наши первые приезды нам приходилось подолгу объяснять каждому ин­форманту, кто мы, какое исследование проводим, и о чем хотим поговорить, то теперь многие узнают обо всем этом от знакомых, соседей, родственни­ков. В некотором смысле мы общаемся с местными жителями даже в наше отсутствие. В разговорах о нас, обсуждая между собой наше поведение, они сами создают эффект нашего присутствия в деревне. Примером подде­ржания этого невидимого присутствия может служить следующий случай. В доме у нашей знакомой Анны часто собирается компания женщин-сосе­док. Один из авторов этой статьи неоднократно участвовал в таких поси­делках. Приехав в деревню в очередной раз, исследовательница по обыкно­вению отправилась в гости к Ане и застала там знакомую компанию. Жен­щины стали расспрашивать социолога о делах, ссылаясь на ее телефонный разговор с Аней, который произошел примерно за месяц до нашего приез­да. Оказалось, что этот телефонный звонок стал событием не только для Ани, но и для тех, кому она рассказывала о нем (судя по расспросам, прак­тически дословно).

Подобный обмен информацией происходит каждый раз, когда мы при­езжаем. Жителям всегда есть, что рассказать о себе и о чем спросить нас. Обновляемая с каждым разом информация позволяет исследовать механиз­мы ее циркуляции в сообществе, смыслы происходящих событий, местные нравы, схемы восприятия нас членами сообщества, роль и место «чужих» (на примере нас самих) в их повседневности и пр.

Стратегия исследования — «удивление»



В процессе нашего «челночного» исследования мы обнаруживаем в ста­ром «новом» поле неожиданные исследовательские темы, выслушиваем но­вые или по-новому рассказанные истории, наблюдаем незамеченные прежде сцены повседневной жизни сельчан. Просто выходя на улицу, мы получа­ем поток информации о деревенской повседневности. «Свежий» городской взгляд помогает нам выделять важные аспекты, определяющие жизнь в де­ревне. Что-то удивляет нас, кажется нам необычным. Случается, что ка­кой-то незначительный момент, привлекший наше внимание, превращает­ся в тему для исследования.

Поэтапное проникновение в поле, процесс изучения «карты» семей­ных связей и отношений местных жителей прослеживается в наших поле­вых дневниках. В записях первых поездок прочитывается наше смятение от сложного переплетения родственных и соседских связей; «безадресной», непривычной для нас, горожан, пространственной ориентации жителей села. Например, одна из местных жительниц, у которой мы спросили, на ка­кой из шести деревенских улиц живет интересующий нас человек, ответит ла нам указующим жестом и сопроводила его характерным комментарием: «На тоей». В деревне существует нумерация домов и названия улиц. Однако практика показывает, что местные жители часто обходятся без них, персо­нифицируя схему расселения и ориентируясь, скорее, на имена, чем на тра­диционные для горожан адреса.

Дневники первых поездок напоминают «наивное письмо» человека, по­павшего в новую обстановку и выражающего свои мысли привычным ему языком. Вот какая запись появилась в первую поездку у одного из авторов этой статьи:

5.08.2003

Вечером того же дня, около 9 часов, мы пошли на озеро искупаться. Два пацана лет по 11 устанавливали «резинки»1 для ловли рыбы. Это скрупулезное занятие продолжалось минут 40. Движения у мальчиков быстры и отточены, движения людей, знающих свое дело. Выглядят как такие маленькие мужички, ловко орудующие топором, веслами и покрикивающие друг на друга, если что не так, иногда матерятся. Это их дело, которое никто другой так хорошо, как они, не сделает.

Вероятно, исследовательница, в чьем окружении принято считать тре­тьеклассников еще маленькими детьми (дарить им игрушки, встречать из школы и пр.), также восприняла и деревенских ребят. Наши дальнейшие наблюдения и беседы с сельчанами убедили нас, что социальное взросле­ние деревенских детей происходит раньше, чем городских. Конечно, было бы преувеличением утверждать, что все они активно включены в домашнее хозяйство, помогают родителям и т. д. Тем не менее, многим из них дово­дилось самим зарабатывать деньги на школьные учебники, тетради, одеж­ду и обувь. Лесные угодья, ставшие в последние годы одним из важных ис­точников заработка на селе, зачастую осваиваются именно детьми. Однако «взрослость» деревенских мальчиков и девочек выражается не только и не столько в их трудовой или финансовой самостоятельности, сколько в вы­боре ими тем для обсуждения с нами, манере говорить. Практика показы­вает, что разговоры с деревенскими ребятами дают незаменимый матери­ал о мире взрослых, о котором они рассуждают со знанием дела, порой с не свойственной детям серьезностью и степенностью. Городским жителям та­кое поведение детей может показаться необычным.

Также удивительно было увидеть в деревне, среди одноэтажных домов с дворами и надворными постройками, двухэтажный многоквартирный «го­родской» дом. Постепенно возникали вопросы: как вести хозяйство, живя в таком доме, где хранить дрова, как решаются здесь коллективные проблемы (вывоз мусора, чистка туалетов и пр.)? Вокруг дома нет места для огородов, загонов для скота, бань. С тех пор, как развалился сельскохозяйственный кооператив, у дома нет официального хозяина. Если большинству деревен­ских семей удается выживать за счет продуктов, производимых на собствен­ных приусадебных участках, то где берут продукты жители «городского» дома? Где они работают? Чем занято их свободное время? Так или иначе, при наблюдении такого диссонанса в организации «городского» и «деревен­ского» жилья, возникает тема о пересечениях и разрывах «городских» и «де­ревенских» практик вообще и в данном сообществе в частности1.

Одной из поразивших нас встреч стало знакомство с местным «умель­цем», как мы сами его назвали. Это пенсионер, который выполняет в де­ревне функции «дома быта». Его «ремонтная мастерская» не требует боль­ших вложений, поскольку материал для ремонта, например, обуви мастер находит прямо на улице. Зачастую это выброшенные «нерадивыми» хозяе­вами старые или ненужные вещи. Посещение «мастерской» вызвало у нас, в частности, размышления о специфике отношения к старым вещам, а так­же о различиях практик обращения с мусором в городе и деревне.2

Часто социологическое исследование направлено на то, чтобы выявить необычное в обычном. В нашем исследовании мы, напротив, воссоздаем картину мира, привычную для сельских жителей, но новую для нас. Вскры­вая различные аспекты деревенской повседневности, мы находим важные для исследования проблемные зоны. Нам удается (или не удается) замечать их в силу того, что сама повседневность заставляет нас удивляться. Подчас местные жители не понимают, зачем мы просим их что-то показать. Для них нет ничего интересного в том, как они кормят скот или рубят дрова. Напро­тив, для нас все это представляет исследовательскую ценность. Деревен­ская специфика становится заметной на сломе рутины, когда мы смотрим на деревню глазами городских жителей. Для работы в таком поле нужен «свежий» взгляд. Привыкая к деревенской повседневности, мы перестаем удивляться тому, что и как делается в деревне. По мере нарастания нашего деревенского опыта, мы накапливаем знание, которое помогает принимать явление автоматически, без объяснений. Регулярные отъезды из деревни и сохранение статуса «чужих» позволяют нам сохранять способность к реф­лексии по поводу происходящего.

Полифония источников информации



Мозаичность данных исследования зависит не только от появления но­вой для нас информации в процессе изменения самого поля и того, как мы его воспринимаем. Она также связана с множественностью источников ин­формации о людях, живущих в деревенском сообществе. Такая множест­венность порождает многоликость наших информантов. Мы часто оказыва­емся на перекрестке множества информационных потоков. Случается, что, знакомясь с человеком, мы уже знаем о его жизни многое по рассказам дру­гих жителей. Так возникает проблема, обозначенная нами как «полифония источников», когда информацию об одном и том же человеке, интерпрета­цию одного и того же события можно получать многократно и из разных уст. Круги циркулирования информации дублируются, множатся и пересе­каются, образуя многослойное информационное поле. Количество расска­зов жителей друг о друге растет в геометрической прогрессии, поскольку они озвучиваются уже не только представителями более близкого нам кру­га общения, но и каждым новым знакомым, считающим своим долгом доба­вить значимую, как ему/ей кажется, информацию о своих соседях. В такой ситуации мы постоянно получаем биографических «клонов» наших инфор­мантов. У каждого члена сообщества есть желание и возможности снаб­дить нас жизнеописаниями других жителей деревни. Вероятно, тем самым информанты пытаются продемонстрировать свою социальную компетент­ность в жизни сообщества. Постепенно наш первый восторг по поводу от­крытости и красноречивости местных жителей сменяется размышлениями о том, как соотносить и интерпретировать полученные данные.

Вот один из показательных примеров того, насколько порой противоре­чивым может быть многоголосье сообщества. В интервью молодой человек по имени Саша, 32 лет, рассказал нам, что после женитьбы он уехал в со­седнюю деревню. Недавно он развелся и, оставив с бывшей женой двоих де­тей семи и трех лет, вернулся в родное село. По словам нашего информан­та, его бывшая жена изрядно пьет, что грозит ей лишением материнских прав. Саша обвинил жену в том, что она нигде не работает и не заботится о детях. У него хорошие отношения с детьми: старший сын, первоклассник, достаточно часто забегает к нему после школы и даже приезжает погостить из другой деревни на велосипеде. Саша сообщил, что работает на тракторе, имеет более или менее стабильный заработок и мечтает совсем забрать де­тей к себе. Беседа происходила зимой, и мы поинтересовались, есть ли в хо­зяйстве запас дров, на что Саша заявил, что дрова есть, но они лежат далеко в лесу, а у него пока нет времени и возможности подвезти их к дому.

Наши собственные наблюдения несколько разрушили радужную карти­ну, нарисованную «хозяйственным» Сашей. Он живет со своим дедом в вет­хом запущенном доме. Наше знакомство произошло во дворе, где мужчины разбирали и распиливали забор на дрова. Их не хватает, чтобы протопить дом, в нем холодно и грязно. Не нужно особенной смекалки, чтобы догадать­ся, что Саша регулярно выпивает.

Комментарии Сашиных соседей дополнили наши наблюдения. По их словам, Саша с дедом живут очень бедно. Саша пьет, пропивает всю утварь и даже мебель. Узнав, что в доме не на чем спать, соседи отдали им старый диван. Уже на следующий день Саша с дедом ходили по деревне и предла­гали всем купить его за 50 рублей. Соседей также беспокоит, что Саша во­рует у них дрова, им приходится постоянно следить за поленницей. Окру­жающие говорят, что с работы Сашу выгнали, он живет с новой женой и не очень-то обеспокоен судьбой детей. Они также уверяют нас в том, что у его прежней жены есть работа и она не пьет.

Из беседы со старшим сыном Саши мы узнали, что он практически не об­щается с отцом, не говоря уже о том, чтобы приезжать из другой деревни. Мальчик учится в местной школе, в первом классе. После уроков, часами ожидая школьного автобуса, который собирает всех неместных учеников, он слоняется по школе, часто голодный, но к отцу не заходит. Когда мать на работе, за детьми обычно присматривает бабушка.

Информация, полученная из разных источников, не оценивается нами как достоверная/недостоверная. Важно то, что мы имеем возможность по­лучить палитру различных мнений об одних и тех же людях, явлениях, со­бытиях. Это позволяет избежать эффекта «моментального снимка», как это было бы, если бы мы ограничились одним интервью с Сашей.

Настороженность по отношению к нам, которую проявляли жители в наши первые приезды, уменьшилась или сменилась доверием. Информанты не стесняются оценочных суждений в адрес других, вовлекая нас в свое ло­кальное, закрытое пространство домыслов, сплетен и слухов, завязанных на житейской морали. Выслушивая, а иногда и воспроизводя слухи, мы, хоть и на какое-то время, становимся «своими», превращаемся из исследовате­лей в деревенских обывателей. При ведении полевых дневников у наших коллег и у нас не раз складывалось ощущение, что мы только и занимаем? ся тем, что переписываем и распутываем нагромождение сплетен жителей друг о друге. Мы также взахлеб обсуждаем между собой новые сведения, когда вдруг «оказывается», что бывший директор совхоза, например, пишет стихи, а бывший агроном в бытность работы в совхозе крепко выпивала и приходила на работу в разных носках.

Интересно, что мы порою, сами того не предполагая, становимся инфор­мантами для сельчан, когда уже местные жители начинают спрашивать у нас, о чем нам рассказали, например, местные алкоголики. Такое перево­рачивание ролей происходит, на наш взгляд, потому, что жители либо сами хотят узнать о маргинальных представителях своего сообщества, которых они избегают, либо пытаются разоблачить в наших глазах своих «неуспеш­ных» соседей и сообщить, что те рассказали нам все не так, а уж они-то зна­ют, как действительно обстоят дела. Показательно, что в последнее время нас стали спрашивать при встрече, от кого мы идем и к кому собираемся. В таких случаях становится чрезвычайно трудно поддерживать коммуни­кацию с сельчанами, ожидающими от нас взаимной открытости и откровен­ности, не раскрывая при этом информацию, полученную от их соседей. Та­ким образом, одновременно проблематизируются и этическая и методоло­гическая стороны исследования. С одной стороны, для нас важно сохранить хорошие отношения с нашими информантами, не став «осведомителями», с другой — не привносить своего видения местной жизни, которое сельча­нам, безусловно, важно зафиксировать.

Полифония источников усложняет интерпретацию собранного матери­ала. Вместе с тем она расширяет возможности постановки исследователь­ских задач. Беседуя с информантами и затем анализируя интервью, важно учитывать не только то, что, но и то, каким образом и о ком говорят жите­ли деревни. Способ подачи сведений о соседях и знакомых, смысловая и мо­ральная нагруженность оценок отражают структуру повседневных взаимо­действий, властных отношений и социальной сегрегации на селе.

Выводы: за и против «челночного» исследования



Качественное исследование предполагает максимальную вовлеченность социолога в повседневность изучаемого сообщества. В данной статье пред­ставлена несколько иная стратегия: периодическое — продолжительностью от одного дня до двух месяцев — пребывание в поле. О ее методологичес­кой корректности можно спорить. Есть моменты, в которых мы, несомнен­но, проигрываем. Внезапность и краткосрочность наших приездов скорее понижают уровень доверия к нам сельских жителей. Наша фактическая ис- ключенность из ряда деревенских практик (косьбы, заготовки дров, ухода за скотом, ремонта колодца и т. д.) оставляет скрытыми от нас многие ас­пекты «устройства» сельской повседневности. За время кратких экспеди­ций практически невозможно на собственном опыте узнать, как, например, вызвать деревенского фельдшера, сколько дней нужно ждать ремонта теле­визора после вызова специалиста и т. д. Иногда об опыте решения подобных повседневных проблем мы можем узнавать только из интервью.

Тем не менее, стратегия проведения полевого исследования, которая была выбрана нами сознательно, обладает рядом преимуществ. Благодаря возвращениям из поля у исследователя, что называется, не «замыливает- ся» глаз. Возможность уезжать из сообщества и возвращаться сохраняет способность открывать новые аспекты исследования, а новый (или увиден­ный «свежим взглядом») материал позволяет по-новому отвечать на постав­ленные ранее вопросы или по-новому их задавать. Наше «непривыкание» к полю позволяет избежать рутинизации восприятия деревенской повседнев­ности, оставляет пространство для «удивления» и исследовательской реф­лексии. Кроме того, мы имеем возможность, обсудив со своими коллегами на рабочих семинарах результаты экспедиций, возвращаться в поле с новы­ми исследовательскими фреймами.

В ходе полевого исследования мы можем познакомиться практически со всеми в сообществе. Расширение сети деревенских контактов, порождаю­щее полифонию источников информации, предоставляет нам ценные дан­ные для анализа процесса функционирования правил повседневных взаимо­действий в деревне. Обличающие, сочувственные, гневные, восхищенные речи наших информантов друг о друге несут в себе сведения о том, с помо­щью каких правил регулируется повседневная жизнь в сообществе, возни­кают социальные связи и решаются конфликты.

Как показывает опыт исследования, «пробелы», которые образуются по причине нашего непостоянного, периодического присутствия в деревне, от­части восполняются за счет рассказов местных жителей о том, «что случи­лось, пока нас не было». Мы можем не наблюдать что-то собственными гла­зами, но знать о событиях из разных источников: от очевидцев, от тех, кто «что-то слышал», от тех, кому «кто-то сказал». Приезжая в деревню, мы вся­кий раз, помимо, казалось бы, недоступной нам событийной информации, собираем ценнейший материал о правилах социального взаимодействия и о законах циркуляции информации в деревенском сообществе. И в этом со­стоит неоспоримое преимущество «циклического» полевого исследования.

Антонина Кулясова



ИСКУШЕНИЕ ПОЛЕМ

Наша группа готовилась к экспедиции в экопоселение «Тиберкуль» [да­лее Тиберкуль. — А. К.]Процесс осложнялся тем, что у нас не было ни почтового адреса, ни номеров телефонов поселения — обычная проблема исследования труднодоступных мест с плохо развитой системой коммуни­кации. Однако мы знали, что Тиберкуль состоит из верующих Церкви По­следнего Завета, община которой есть в Санкт-Петербурге, и обратились к ее лидерам за помощью. Они дали нам необходимую информацию и связа­ли с людьми, побывавшими в Тиберкуле, которые объяснили нам, как луч­ше ехать, что брать с собой, к кому обращаться. Кроме того, нас попросили отвезти коробку церковных свечей и кое-какие мелочи для тамошних жи­телей. Это поручение демонстрировало доверие к нам лидеров городской общины и позволило ехать в Сибирь не как «чужакам».

Тиберкуль находится в Красноярском крае, и добираться поездом от Пе­тербурга до станции назначения нужно пять суток. Денег на исследование было мало, и нам пришлось ехать в плацкартном вагоне. Это было вдвойне тяжело потому, что я вынуждена была взять с собой полуторагодовалую дочь, которую все еще кормила грудью. Путешествие в плацкартном вагоне имеет для социолога и определенные преимущества. Попутчики постоянно менялись, интересно было наблюдать за ними, зачастую, разговорившись, можно было узнать кое-что о том экопоселении, куда мы ехали1. Обычно нам выдавали информацию, почерпнутую из СМИ или слухов, но у неко­торых наших попутчиков были там родственники или знакомые. Такие раз­говоры давали нам представление о том, что думают «обычные» люди о Ти­беркуле.

Когда мы приехали на место, нас поселили в летнем домике с печкой, хотя было начало ноября и уже лежал снег. Для местных жителей такие условия считались вполне нормальными, поскольку многие еще жили в па­латках, вагончиках или времянках, строя новые дома. Однако для нас это стало испытанием, особенно из-за дочери. В домике было тепло, только ког­да топилась печка. К утру же наше жилище выстывало до нуля градусов. Мы спали на низком диване без ножек, от которого несло псиной: до нас там обитали три хозяйские собаки. Мы прожили в этом домике несколько дней в начале и в конце экспедиции.

Тиберкуль (а это несколько деревень и Город на Горе, главный поселок экопоселенцев) разбросан на значительной территории, и мы должны были переезжать с места на место. Поскольку с нами был ребенок, то нас подво­зили на машинах и даже усаживали в кабину, в то время как местные жите­ли или шли пешком по 25 и более километров или ехали в кузове грузовых машин. Когда мы в следующий раз, уже без дочери, приехали в Тиберкуль, то нам пришлось путешествовать как всем. Вместе с другими пассажирами мы в пятнадцатиградусный мороз отправились в Город на Горе в кузове гру­зовика. И хотя все укрылись тентом, было очень холодно. Через час, в сле­дующей деревне, к нам подсели еще десятка два человек с козами. На меня улеглась коза, и стало значительно теплее. В оба приезда нам пришлось подниматься 12 километров в Город на Горе по пешеходной тропе, посколь­ку другого пути туда нет.

Условия были для меня очень тяжелыми. Мне приходилось думать не только об исследовании, но и заботиться о дочери. Однако моя маленькая дочь стойко вынесла нашу экспедицию и даже часто нам помогала.

Еще одной проблемой оказалось питание. Жители Тиберкуля придер­живаются веганства1. Формально на нас это правило не распространялось, но мы не хотели создавать лишних барьеров. Кроме того, мы хотели опро­бовать на себе новый способ питания. Сразу отмечу, что все три исследова­теля нашей группы имели уже опыт вегетарианства, и это облегчало адап­тацию к веганской пище. Но мы все равно испытывали некоторый диском­форт из-за однообразия еды.

Во время работы в поле я заметила, что подчас всего одна фраза мо­жет стать, как я это называю, «ключом к доверию», который помогает установить контакт с информантами. Таким ключом может стать общий опыт — «прохождение испытаний». Во время исследования экопоселений в Горном Алтае информанты, прежде чем отвечать на вопросы, спрашива­ли нас: «А вы уже побывали в горах?» Опыт, приобретенный в горах, вы­соко ценился, рассматривался как некий допуск к пониманию ситуации в Горном Алтае. В двух других случаях из нашей практики — в исследова­ниях на Северном Кавказе и в Вологодской области — ключом к доверию послужила общая для информантов и одного из исследователей родина. Та­кие «ключи» применяются интуитивно, и только по прошествии времени их начинают использовать сознательно.

При исследовании Тиберкуля таким ключом к доверию стала моя полу­торагодовалая дочь. Информанты проникались уважением к социологам, которые не только сами переносили тяготы экспедиции, но и делили их с маленьким ребенком. Это означало, что исследователи пришли к ним не как отстраненные ученые, а как заинтересованные и дружественные люди, тем более что в СМИ часто писали о Тиберкуле как о секте и представляли экопоселение как «опасное» место. То, что с нами была моя дочь, помогало нам во многих ситуациях (например, в описанных выше перемещениях из одного поселка в другой). Ради нас нарушали даже некоторые формальные правила, например, нас оставили на несколько ночей в Городе на Горе, что было непринято. Для нас сделали исключение, понимая, что с ребенком очень трудно за один день проделать путь в 12 километров по горной засне­женной тропе, а на следующий день спуститься той же дорогой.

Мне пришлось специализироваться на интервью с женщинами, по­скольку нередко приходилось кормить дочь грудью прямо в процессе ин­тервьюирования. С другой стороны, это создавало непринужденную обста­новку и помогало вести более откровенный разговор, свободно беседовать о тендерных отношениях, о практике домашних родов, принятой в экопо­селении, и многом другом. Однако когда возникала необходимость в офи­циальных встречах, присутствие ребенка могло помешать. Так, во время беседы нашей исследовательской группы с духовным учителем Тиберкуля Виссарионом мне пришлось оставить дочь на попечение его жены.

Местные жители часто оценивают поведение исследователя с точ­ки зрения принятых здесь норм поведения. В Тиберкуле все администра­тивные посты занимали мужчины, мужское доминирование было там нор­мой. В нашей группе был единственный мужчина, и, естественно, именно к нему в первую очередь обращались местные. Для того чтобы не создавать неловких ситуаций, мы представили его руководителем, тогда как в дейст­вительности экспедицию возглавляла женщина.

Мы не хотели выделяться, поэтому я и другие участницы наших экспе­диций, как все местные женщины, носили длинные юбки. Собственно, мне это не доставляло неудобства, поскольку я и раньше часто так одевалась, хотя и не в походных условиях. После подъема в Город на Горе я поняла, что носить длинные широкие юбки всегда удобно, поскольку в них теплее и комфортнее. Теперь я практически не ношу брюки, более того, чувствую себя в них дискомфортно. Со временем меня переставали воспринимать как исследователя. Если мое поведение, речь и образ были близки инфор­мантам, то на меня начинали смотреть или как на одного из потенциальных экопоселенцев или как на гостя-друга. Если я много рассказывала о моих экспедициях в другие экопоселения и демонстрировала знание сельской жизни, то на меня смотрели как на жителя другого экопоселения, который имеет полезный опыт и у которого можно попросить совета.

Погружаясь в поле, я старалась увидеть мир глазами своих информантов. Они же представляли его полным опасностей, стоящим на пороге экологи­ческой и социальной катастроф. Жизнь в городах виделась им как минимум негармоничной. Я получала массу информации о различных духовных иде­ях и представлениях. Как исследователь я старалась беспристрастно опи­сать свои наблюдения, но как обыватель не могла избежать влияния тех или иных взглядов и верований информантов. Нет, информанты не навязы­вали нам свои представления, по крайней мере, явно. Но я чувствовала, что уже просто не могу слышать про духовные учения, составляющие основу их мировоззрения. Мне приходилось подавлять внутренний протест, ста­раться не вступать в полемику и не давать оценок. В тех же случаях, ког­да мое собственное мировосприятие, мой жизненный опыт сближались со взглядами информантов, мне было сложно сохранять беспристрастность и надо было прилагать усилия уже для того, чтобы не раствориться в поле. Подчас я с трудом заставляла себя делать записи в дневнике наблюдений, так как ощущала «никчемность и суетность» этих действий. Я поняла, что означает фраза «исследователь не вернулся из поля». Даже по прошествии нескольких лет я продолжаю глубоко переживать увиденное в Тиберкуле, пытаюсь переосмыслить свою жизнь. Это исследование стало для меня се­рьезным испытанием. Я включила в свою жизнь некоторые практики, о ко­торых узнала в экспедиции, мои представления о жизни обогатились новы­ми идеями, почерпнутыми у моих информантов. Начиная новые исследова­ния, я теперь не могу быть уверена, что «вернусь» из поля.

Опыт исследований экопоселений ставит передо мной и моими колле­гами серьезную методологическую проблему. С одной стороны, мы, будучи специалистами в вопросах социальной экологии и участниками экологи­ческого движения, не можем игнорировать тот факт, что наши информан­ты оставляют без внимания вопросы внешней экологии. С другой стороны, будучи социологами, мы должны минимизировать влияние нашего «втор­жения в поле» на жизнь наших информантов. Имеем ли мы право дейст­вовать акционистскими методами: стимулировать дискуссию, объяснять свои взгляды, делится знаниями о международном опыте экопоселений и экологического движения? Этот вопрос снова и снова встает перед нами, и мы не всегда уверены в правомерности того или иного решения.

Олег Паченков

НЕСОВЕРШЕННАЯ ИНСТРУКЦИЯ ДЛЯ УЧАСТВУЮЩЕГО НАБЛЮДАТЕЛЯ

Социологическое эссе о свободе и ответственности



«То, что антропологи предпочитают быть самоучками во всем, даже в усвоении теорий, преподанных им в колледже, есть професси­ональная болезнь, которая связана с чрезвы­чайно трудными условиями полевой работы» М. Мид/ «Культура и мир детства»

«Наблюдайте за наблюдателями» Черная надпись на красном стикере неизвестного происхождения

Введение



Жанр этого текста — эссе, записанные «мысли вслух». Мысли по поводу работы социолога или антрополога методом «участвующего наблюдения»1. На нашем профессиональном языке это принято называть «саморефлекси­ей исследователя». Существует масса литературы по методологии и мето­дам участвующего наблюдения (см. библиографию), но подавляющее боль­шинство книг и статей на эту тему написаны на любых языках, кроме рус­ского. С недавнего времени стали появляться работы и на русском языке (Ковалев, Штейнберг, 1999, Семенова, 1998, Готлиб, 2002), однако собст­венно участвующему наблюдению в них уделено немного места, кроме, по­жалуй, первой из названных работ.

Мой текст адресован прежде всего тем, кто только начинает карье­ру полевого исследователя, хотя и не только им. Мои собственные поле­вые исследования начались шесть лет назад2. Переживания еще свежи, и я ощущаю их достаточно остро, чтобы попытаться передать эти ощуще­ния другим. Кроме того, часть проблем, о которых пойдет речь, до сих пор не решена мною окончательно. У меня есть собственные подходы к их ре­шению, но я осознаю, что эти «ключи» носят отнюдь не универсальный ха­рактер, и сам каждый раз подбираю их заново.

У всех полевых исследователей возникают собственные конкретные сложности, но существуют проблемы, с которыми сталкиваются практи­чески все. Я понял это, читая статьи своих коллег, слушая их доклады на конференциях, просто обсуждая их текущую работу. Сколь бы ни был ис­следователь искусен и профессионален сегодня, было время, когда он впер­вые столкнулся с первым в его жизни «полем»; то, что он испытал тогда, запоминается на всю жизнь. В такой момент очень велика потребность в совете опытного коллеги. Не являлись исключением и будущие класси­ки антропологической науки. Маргарет Мид, описывая свои студенческие впечатления, сетует: «Тогда я очень плохо представляла себе, что такое по­левая работа. Курс лекций о ее методах, прочитанный нам профессором Бо- асом, не был посвящен полевой работе как таковой. Это были лекции по те­ории. <...> Рут Бенедикт провела одно лето в экспедиции, занимаясь груп­пой совершенно окультуренных индейцев в Калифорнии, куда она забрала на отдых и свою мать. Она работала и с зуньи. Я читала ее описания пейза­жей, внешнего вида зуньи, кровожадности клопов и трудностей с приготов­лением пищи. Но я очень мало почерпнула из них сведений о том, как она работала. Профессор Боас, говоря о квакиютлях, называл их своими «доро­гими друзьями», но за этим не следовало ничего такого, что помогло бы мне понять, что значит жить среди них» (Мид, 1988:6).

Со временем возникает потребность поделиться с другими своими пере­живаниями, узнать, что испытываешь их не ты один, что другие сталкива­лись с чем-то очень похожим, что тем не менее все преодолели или стара­лись преодолеть возникающие трудности. Это очень важный опыт, и я не вижу причин не поделиться им со своими коллегами по счастью быть соци­ологом (антропологом); возможно, кому-то это поможет преодолеть свои собственные трудности. Существует достаточно большое количество все­возможных проблем, от глобальных методологических до банальных быто­вых, с которыми сталкивается социолог в процессе полевой работы и из­бежать большей части которых не удается никому, к этому просто нужно быть готовым.

Описывая личный опыт, я буду обращаться к некоторым базовым ме­тодологическим представлениям, лежащим в основе научной парадиг­мы, которую принято называть социальным конструктивизмом и кото­рая тесно связана с другими известными в социальных науках подходами: с «понимающей социологией»("Verstehen" — понимание — термин и сам подход предложен и развит М. Вебером); с феноменологией (социально- философская традиция, берущая начало от Э. Гуссерля и развитая А. Шю- цем), с этнометодологией (подход, предложенный в 1967 году американ­ским ученым Г. Гарфинкелем и развившийся в самостоятельную школу) и др. Причина обращения к указанной парадигме не только в том, что я сам являюсь сторонником перечисленных подходов. Именно на них в значи­тельной степени основывается метод «участвующего наблюдения», о кото­ром здесь пойдет речь. Дабы не вгонять читателя в тоску, я буду старать­ся разнообразить рассуждения и методологические пассажи примерами из собственной исследовательской практики. Любые мысли, в особенно­сти записанные, требуют упорядоченности. В этом эссе я буду описывать трудности, поджидающие исследователя в поле, в той последовательно­сти, в которой они возникают в процессе работы. При этом я не претендую ни на полноту перечня возникающих проблем, ни на исчерпывающее опи­сание их возможных решений.

1.



Очень часто работа в поле начинается с преодоления себя или — точ­нее —
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12