Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Социолог в поле Санкт-Петербург




страница7/12
Дата25.06.2017
Размер2.58 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Вхождение в поле всегда импровизация — для него нет готовых ре­цептов. В моем случае особых препятствий, казалось бы, не существова­ло. Я была полноправным жителем Dwyer. Здесь же находились и мои по­тенциальные информанты — я встречала их в коридоре, на лестнице, в lobby area. Проблема состояла в том, что я совершенно не представляла, каким образом и под каким предлогом можно с ними познакомиться. Dw­yer был абсолютно доступен и одновременно закрыт для меня. Я ощущала себя совершенно чужой, тем более, что местные жители активно обща­лись между собой и, казалось, прекрасно знали друг друга. Сами обитате­ли Dwyer не проявляли никакого стремления к установлению контакта, я была для них просто одной из новеньких. Никто не заговаривал со мной, не расспрашивал, кто я такая и как сюда попала. Даже мой необычный ак­цент (когда я пыталась выяснить, где находится ближайший супермаркет) не спровоцировал любопытства со стороны жильцов.

Те новенькие, которые попадают в Dwyer из night-shelter, очень быст­ро находят общий язык с местными старожилами. Я не раз наблюдала, как вновь поступившие, сидя в lobby area в ожидании собеседования с со­циальным работником, расспрашивали старожилов об условиях жизни в Dwyer, советовались по разным вопросам. Важно, что сами старожилы ни­когда не выступали инициаторами таких разговоров, поэтому мои надеж­ды на проявление какого-то интереса ко мне с их стороны были напрасны. Покружив по зданию, я уходила в город, объясняя себе свое бегство раз­ными «объективными» причинами, например, тем, что нужно сделать ка- кие-то покупки или проверить e-mail в городской библиотеке.

Решив, наконец, проявить активность, я отправилась в местную адми­нистрацию. Работники администрации демонстрировали более для меня понятный и привычный стиль поведения. Они были больше похожи на «своих», я чувствовала себя к ним ближе, чем к жителям Dwyer. Кроме того, мне казалось, что в любом случае будет полезно узнать официаль­ную информацию о Dwyer. Из разговора с уже упоминавшимся м-ром К. я узнала в том числе, что абсолютное большинство жителей Dwyer имели смуглые лица не потому, что они загорели под южным солнцем Сан-Анто- нио, как я предполагала по неведению, а потому, что они hyspanics, или mexican-americans. Здесь же я впервые услышала слово «residents» — так называют жителей Dwyer в официальных документах.

В тот же день я завела свое первое знакомство, которое впоследствии оказалось чрезвычайно полезным. Из полевого отчета:

MARIA (Мария) низенькая и полная mexican-american около 50лет, без передних зубов, со следами контурного карандаша на веках.

...Взяла свое первое интервью — не то, чтобы полноценное интер­вью, но что-то вроде небольшой беседы. И все благодаря своей дур­ной привычке! Я решила пойти вниз покурить. Откровенно говоря, курить мне не очень хотелось, но, как я заметила, многие обитатели Dwyer обычно тусуются на улице перед входом, где они курят и об­щаются друг с другом. Поэтому я решила попытать счастья, взяла свои сигареты и вышла из комнаты. Проходя по коридору, я замети­ла женщину, которая запирала свою дверь. Было очевидно, что она направляется вниз покурить... Мы поздоровались. Я спросила что-то вроде: время перекура? Она согласилась, и мы пошли вниз вместе...

Мне повезло, что я познакомилась именно с Марией. Ее можно отнес­ти к числу тех информантов, которых мечтает найти в поле каждый иссле­дователь. В силу полной незанятости и малой подвижности после перене­сенной операции Мария проводила все свое время в lobby area. Поэтому она была в курсе всего, что происходит в Dwyer, была знакома чуть ли не со всеми постояльцами и охотно делилась со мной своими сведениями.

У нас сложились самые хорошие отношения. Иногда вечером я прихо­дила в ее комнату со своим лэптопом, чтобы воспользоваться телефонной розеткой для выхода в интернет — только у Марии в комнате был теле­фон, который оплачивала ее сестра. В благодарность я угощала ее кофе и выполняла мелкие просьбы: покупала для нее сигареты в магазине, подни­малась в прачечную проконтролировать процесс сушки белья. Она, в свою очередь, рассказывала мне о последних событиях в Dwyer и сообщала, ког­да в lobby area намечается внеочередная бесплатная раздача еды. Несмот­ря на то, что меня не было в списках на питание, она постоянно пыталась убедить меня, что раз я живу в Dwyer, то мне тоже полагается ужин.

После знакомства с Марией я почувствовала себя гораздо увереннее. Поэтому на следующее утро, вооружившись книжкой Culture of Poverty, тетрадкой для записей и словарем, я спустилась в lobby area, где уже си­дела Мария. Она познакомила меня со своими собеседницами, и я уселась рядом с ними на диван. Lobby area оказалось идеальным местом для на­блюдения. Здесь проводили большую часть времени постояльцы, которым не надо было ходить на работу (а это значит почти все1). Сидя в lobby area, можно было наблюдать через прозрачные перегородки за входом в Dwyer и охранниками, сюда выходили из своих кабинетов социальные работни­ки, чтобы побеседовать с постояльцами или пригласить на собеседование новеньких. Рядом в столовой происходила раздача еды и вообще всего, что приносилось и распределялось в Dwyer в качестве социальной помощи. Диван в lobby area стал моим постоянным observation point (пунктом на­блюдения) и лучшего нельзя было придумать. Так у меня появилась хоро­шая возможность получать информацию о каких-либо событиях из разных источников. Из разговоров с Марией я узнавала о том, что происходит в Dwyer и что думают об этом постояльцы. От мистера К. — мнение адми­нистрации об этих событиях. А если уж я совсем чего-то не понимала, то обращалась за советом к Рейзу Рамосу.

Язык и общение. Ведение записей



Серьезным препятствием для меня был язык общения постояльцев' Dwyer. Большинство из них говорили между собой на tex-mex — смеси английского и испанского, который распространен на территориях, близ­ких к мексиканской границе. На tex-mex разговаривает все беднейшее на­селение Сан-Антонио, большинство которого составляют мексиканцы.

В Dwyer английский был языком официального общения. На нем раз­говаривали, например, с мистером К., несмотря на то, что сам он был мек­сиканцем по происхождению. На английском общались с социальными ра­ботниками, хотя многие из них также владели tex-mex. Нельзя сказать, что в lobby area совсем не говорили по-английски. Все зависело от того, кто участвует в разговоре и кем он был инициирован. Когда я обращалась к кому-то из присутствующих на английском, то мне отвечали также на ан­глийском, однако в беседах между собой mexican-americans все же пред­почитали tex-mex, что сильно затрудняло мое наблюдение. Для полноцен­ного включенного наблюдения в Dwyer следовало не совершенствоваться в английском, а учить tex-mex.

Мои опасения по поводу недостаточного знания языка для проведе­ния интервью не оправдались. Лексикон большинства обитателей Dwyer был довольно примитивным. Они пользовались в разговоре несложными словесными конструкциями, причастные и деепричастные обороты отсут­ствовали в их речи вовсе. Исключение составляли те постояльцы, которые прежде принадлежали к среднему социальному слою и имели достаточно высокий уровень образования. Однако и с этими информантами несложно было поддерживать разговор, и проблема непонимания не возникала. Го­раздо сложнее оказалось оценить содержание произносимых речей, опре­делить, что в них правда, а что вымысел, рассчитанный на некомпетентно­го и неопытного собеседника. В реальность некоторых историй было труд­но поверить не только мне, но и американскому коллеге Рэйзу Рамосу. Из полевого отчета:

Мария сообщила мне, что одну из наших общих знакомых, кото­рая была беременна, ночью увезли в госпиталь, и она родила девочку. «Но этот ребенок все равно ей не принадлежит, т. к. она его прода­ла», — сказала Мария. Я не могла в это поверить. «Все в Dwyer это знают», — компетентно заявляла Мария. По ее словам выходило, что Джози (так звали мамашу) уже давно сговорилась с одной богатой бездетной супружеской парой. Они хотели усыновить ребенка, но не желали ждать в долгой очереди на усыновление. Поэтому они нашли через посредника Джози и обещали ей деньги, помощь с обстановкой для новой квартиры и даже подержанную машину (о чем Мария упо­минала особенно часто). Джози эта ситуация очень устраивала, по­скольку отца ребенка она все равно не знала и к тому же имела дво­их детей, один из которых был инвалидом. Все было очень похоже на сценарий кинофильма. Невероятность этой истории связана с тем, что в США процедура усыновления находится под строгим контро­лем государственных органов, следящих за соблюдением прав усынов­ляемого ребенка. Поэтому Рэйз Рамос долго убеждал меня, что эту историю Мария специально придумала, чтобы произвести на меня впечатление. Однако впоследствии все оказалось именно так, как го­ворила Мария. Свою новорожденную дочь Джози лишь один раз про­демонстрировала в Dwyer, после чего ее увезли. Зато Джози внезап­но разбогатела настолько, что даже купила у Марии магнитофон, а при переезде нанимала своих бывших приятелей по Dwyer для погруз­ки вещей.

Валидность информации — стандартная проблема в любом интервью, однако в случае общения с иноязыким собеседником она приобретает осо­бую актуальность. Когда недостаток информации не позволяет оценить, насколько рассказ соответствует действительности, исследователь апел­лирует прежде всего к своему личному опыту, к здравому смыслу. Однако то, что расценивается как нормальное в России, может выглядеть совер­шенно парадоксально в Америке. И наоборот. Использование в другом со­циальном и культурном контексте собственного опыта, привычных оценок часто может не помогать, а, напротив, дезориентировать.

Когда знания контекста недостаточно, характеристики самой речи на­чинают приобретать определяющую роль. Это не только намеки, шутки, скрытые смыслы и т. п., которые человек сознательно вкладывает в свой рассказ, но также то, как он говорит, какие использует слова и обороты, интонации, логичность и последовательность изложения, скрытые про­тиворечия, которые улавливаются иногда лишь на уровне нюансов. Если разговор идет на родном языке, то все эти вербальные сигналы восприни­маются и оцениваются автоматически, создавая некоторый образ инфор­манта, формируя у исследователя определенное отношение к собеседни­ку. В иной языковой среде, из-за отсутствия достаточного языкового опы­та, длительной социализации в языковой культуре эти процессы сильно затруднены, если вообще возможны. Поэтому в интервью удавалось по­нять лишь прямую информационную составляющую, в лучшем случае — уловить намеки и оценить шутки. Образ информанта выглядел очень фраг­ментарно и часто противоречиво, что чрезвычайно затрудняло общение. Совершенно неожиданной для меня оказалась еще одна языковая пробле­ма: на каком языке вести полевые записи? Русский язык казался неудоб­ным, несоответствующим ситуации, недостаточным для передачи колори­та Dwyer. Некоторые слова после перевода просто переставали «звучать» или меняли значение. Из полевого отчета:

Выражение «doing dates», если перевести его на русский язык, зву­чит буквально как «делать (ходить на) свидания». Рациональное «doing» придает романтическому «dates» инструментальное звуча­ние. Выражение «doing dates» означает не просто ходить на свидания с любимым человеком, а организовывать свидания с целью проститу­ции. Однако перевести данное выражение как «проституция» было бы не совсем правильно. В русском языке проститутка — это женщина, которая занимается профессионально торговлей своим телом. Это слово имеет резко негативную коннотацию и его используют именно с учетом этого негативного смысла. Doing dates, по крайней мере в контексте Dwyer, не несет в себе такого резкого негатива, хотя зна­чение этого выражения также подразумевает проституцию. Когда я просила Марию уточнить, что означает «doing dates», то в качестве синонима она называла «prostitute», хотя это слово практически не используется в разговорах. Значение выражения «doing dates» шире, чем «prostitute», оно может означать также и просто беспорядочные сексуальные контакты, и неверность в супружестве. Но, главное, у меня сложилось впечатление, что среди беднейших слоев населения doing dates рассматривается как вполне естественный дополнитель­ный заработок, к которому может прибегнуть женщина, если, на­пример, месячного пособия на ребенка не хватило, чтобы дотянуть до следующего месяца. Т. е. это некое обыденное занятие, к которому относятся пускай неодобрительно, но терпимо и с пониманием.

Английский язык был удобен лишь для коротких полевых заметок — при описании происходящих в lobby area событий, для пересказа услышан­ных разговоров, т. е. там, где имело смысл использовать словесные обороты и выражения самих постояльцев. Аналитические заметки лучше было де­лать по-русски. Эта постоянная борьба русского и английского языка хо­рошо прослеживается в письмах, которые я писала из Dwyer. Часто пись­мо начиналось на русском языке, затем по мере описания событий, текст постепенно насыщался английскими словами и к концу письма становил­ся полностью английским.

Совершенно справедливо считается, что fieldnotes — это важнейший момент полевой работы. Некоторые исследователи рассматривают field- notes как профессиональный badge, символ профессиональной идентич­ности исследователя (Jackson, 1990). Должна признаться, что в этом смысле я не была достаточно профессиональна. Во-первых, ведение запи­сей — даже полевых, не говоря уже об аналитических заметках — ока­залось физически трудным занятием. Сидение в lobby area изматывало больше, чем любая активная деятельность, будь то посещение различных социальных организаций Сан-Антонио или университета, или хождение с Рейзом Рамосом на интервью. Очень трудно было поздно вечером «по- еле тяжелого трудового дня» заставить себя сесть за компьютер. Удобным компромиссом оказались письма родным и друзьям, в которых я подробно описывала свои впечатления и происходящие в Dwyer события1.

Во-вторых, с содержанием полевых записей сразу возникли пробле­мы. Что записывать? Каковы точки фиксации? Описывать ли внешний вид постояльцев, их поведение и разговоры? Как описывать события, происхо­дящие в lobby area, и что считать собственно событием? Следует ли фик­сировать лишь то, что кажется мне понятным или описывать также свое непонимание? Я не могла определить, что представляется важным для мо­его наблюдения. Сыграло свою роль то обстоятельство, что сама идея ис­следования не была четко сформулирована. Несомненно и то, что следова­ло подробнее изучить дискуссию о методе включенного наблюдения перед поездкой в Сан-Антонио. Уже впоследствии я обнаружила, что столкну­лась в lobby area с известной проблемой «научного факта», которая была описана еще в 1916 году Б. Малиновским и сформулирована Гирцем (Geertz, 1988). Эмпирические свидетельства становятся научными лишь путем их интерпретации в определенном ракурсе. «Только законы и обоб­щения [курсив автора. — И. О.] являются научными фактами, а полевая работа состоит только и исключительно в интерпретации хаотической со­циальной реальности, ее подчинении общим правилам»2.

Метод интервью



Интервьюирование изначально задумывалось как основной метод сбо­ра информации. Обдумывая, как я буду брать интервью в Dwyer, я пыта­лась предугадать, с какими проблемами мне придется столкнуться. Я ожи­дала, что брать интервью у бездомных будет непросто. Мне представля­лось, что люди, у которых нет крыши над головой, должны быть нелюдимы и замкнуты, должны находиться в депрессии и с ними сложно установить контакт, тем более убедить их рассказать о своем печальном прошлом. Ре­альность не подтвердила эти ожидания. Большинство обитателей Dwyer выглядели жизнерадостными и активно общались между собой. Я была удивлена и обрадована, когда быстро и легко получила согласие на первую же просьбу дать интервью. Мои опасения, что присутствие диктофона бу­дет сковывать информанта, не оправдались — Мария, которая была моей первой собеседницей, как будто не замечала его. Не все информанты так же спокойно воспринимали диктофон, но после первых 10-15 минут раз­говора переставали обращать на него внимание.

Другое опасение было связано с боязнью психологически травмиро­вать информантов, т. к. интервью, как мне представлялось, могло спро­воцировать тяжелые для них воспоминания. Это опасение подтверди­лось лишь отчасти. Воспоминания о социальном «падении» действитель­но были психической травмой для тех, кто в прежней жизни принадлежал к состоятельным людям, имел свой дом, хорошо оплачиваемую работу, се­мью или состоятельных родителей, но затем по разным причинам — нар­комания, алкоголизм, длительная тяжелая болезнь — оказался без крова и без средств к существованию. Рассказы о прежней «нормальной жизни» постоянно присутствовали в интервью, к прошлой жизни все время воз­вращались как к некоторой точке отсчета. Разговор о том, как информант попал в Dwyer, получался плохо. В ответ либо отговаривались несколь­кими фразами, либо уходили в рассуждения об отвлеченных материях. Пережитые трудности часто сказывались у этих людей на особенностях психики. Некоторые мои собеседники едва сдерживали слезы, когда речь заходила об их прошлой жизни. У других нарушения проявлялись в за­торможенных реакциях, апатии. Иногда уже в ходе интервью выяснялось, что человек просто психически болен. Для этой группы информантов ин­тервьюирование оказалось действительно слишком жестким методом. Из полевого отчета:

НОРЕ (Хоуп) — белая молодая женщина, симпатичная, энергич­ная и разговорчивая блондинка 30-32 лет.

...Сначала ее рассказ был более-менее связным, затем он начал становиться все более эмоциональным, Хоуп начала плакать и, в кон­це концов, так разрыдалась, что я предложила ей продолжить раз­говор в другой раз (хотя, безусловно, не собиралась этого делать — слишком тяоюело эта женщина переносила воспоминания о своей жиз­ни). В итоге Хоуп ушла заплаканная и расстроенная. На следующий день я нашла под дверью письмо Хоуп на 4-х страницах, в котором ее воспоминания о жизни перемежались с извинениями за прерванное интервью и попытками снова и снова рассказать о том, как важно, чтобы человека понимали, чтобы он не был одинок, чтобы радовать­ся жизни и т. д. После мы встречались и разговаривали с Хоуп в lobby area, но интервью я больше у нее брать не пыталась.

Совершенно другой тип представляли те постояльцы, что выросли в бедных семьях, никогда не имели прежде собственного жилья. Обладание отдельной комнатой в Dwyer, продуктовой карточкой (food stamps), бэйд- жем с фотографией уже являлось для них серьезным жизненным достиже­нием и почти предметом гордости. Меня удивило, что, несмотря на низкий уровень образования, эти постояльцы довольно складно излагали в интер­вью свои истории. Причем в каждой из этих историй рассказчик всегда вы­ступал самым праведным персонажем и наиболее страдающей стороной. У меня иногда возникало ощущение, что речь идет о каком-то другом че­ловеке. Информанты подробно и практически без эмоций описывали свои беды, рассказывая о неблагодарных детях и злых родственниках, которые выгнали их на улицу или не поддержали в трудную минуту, или о злых мужьях, которые их били и унижали. По мере накопления таких интервью у меня крепло подозрение, что эти истории были уже многократно изло­жены в письменной и устной форме в процессе длительных бюрократичес­ких процедур при переходе из Sam's shelter в Dwyer.

Интервьюирование оказалось не самым эффективным методом получе­ния информации из-за психического травмирования одних информантов и заведомой неискренности других, которые излагали мне готовые биогра­фии, предназначенные для ушей социальных работников. Интервьюирова­ние имело важное ритуальное значение прежде всего для меня самой. Оно оправдывало мое пребывание в Dwyer, давало ощущение проделанной ра­боты. Интервью компенсировало чувство изолированности, создавая ил­люзию сокращения дистанции между мной и обитателями Dwyer. Поиск информантов для интервью создавал смысл моего «сидения в lobby area», особенно в самом начале исследования. Интервьюирование должно было естественным образом дополнять мой имидж исследователя в глазах по­стояльцев, однако с течением времени все больше стало казаться мне чем- то надуманным, неестественным. Из полевого отчета:

TED (Тэд) —■ белый, лет 35, инвалид, до Dwyer провел несколько лет в тюрьме за распространение наркотиков.

Это было очень странное интервью, тот случай, когда использо­вание диктофона, да и сама форма общения в виде вопросов и отве­тов оказались абсолютно бессмысленными. Тэд не то чтобы не отве­чал на вопросы, он существовал сам по себе во время разговора. Я пы­талась спрашивать о его жизни до тюрьмы и о том, как ему жилось в тюрьме. Для меня это была экзотика. Он что-то отвечал из веж­ливости (выглядело это примерно так: «да это не очень интересно, ну, что там было...»/говорит несколько фраз, потом надолго замол­кает]. После паузы: «Вы лучше расскажите о себе...». И я рассказы­ваю тоже. Постоянное возвращение к вопросам, которые меня инте­ресовали, казалось мне слишком неуместным и назойливым. После не­скольких попыток «пробиться» через его нежелание отвечать, я вдруг почувствовала усталость от своих бессмысленных усилий, какую-то их искусственность — человек пригласил меня в гости, для него это действительно СОБЫТИЕ, а я пристаю с какими-то дурацкими воп­росами про бездомность.

...«Интервью» проходило так: Тед сидел на своей лежанке, я в крес­ле, мы крутили сигареты (он положил рядом со мной на столик та­бак, бумажки; на его пять, а то и семь ровненьких сигарет приходи­лась одна кривая моя, затем я просто прекратила этот бесполез­ный перевод материала), по телевизору почти без звука шел фильм «Звездные войны» — я попросила сделать звук потише, чтобы можно было разговаривать. Происходило неспешное общение, прерываемое молчанием, иногда довольно надолго. Но оно не казалось тягостным. Странно, но я чувствовала себя на удивление естественно и даже комфортно с того момента, когда решила больше не задавать вопро­сов. Я перестала включать и выключать диктофон, как я это дела­ла в начале своего визита, пытаясь следовать за странным ритмом нашего разговора, решила просто оставить диктофон включенным, пока не закончится кассета. Получилась довольно странная запись, которую я не знаю, как транскрибировать: полтора часа непонятно­го — даже не разговора —- совместного времяпрепровождения.

Преодолеть страх перед информантом



Успешность включенного наблюдения зависит не только от того, на­сколько информанты признали исследователя «своим», но также и от того, как сам исследователь воспринимает информантов. Иными словами, гра­ница «свои/чужие» конструируется как со стороны поля, так и со сто­роны исследователя. Препятствием могут служить неосознанные страхи, недоверие к информантам, высокомерие или, напротив, преувеличенный пиетет, с которыми исследователь приходит в поле и которые могут изме­няться со временем. Интересно проанализировать мои предрассудки, ко­торые мешали установлению контакта с жителями Dwyer.

Считается, что выбор объекта исследования определяется нашим бес­покойством о собственной профессиональной и эмоциональной безопа­сности (Kleimann, Сорр, 1993). Судя по составу попавших в мою «выбор­ку», я чувствовала себя эмоционально более комфортно с женщинами, чем с мужчинами, и со светлокожими постояльцами (белыми и hispanics) лучше, чем с чернокожими1. Контактов с чернокожими я избегала, осо­бенно в начале пребывания в Dwyer. Мужчин опасалась вдвойне — к ним даже подходить было страшно, хотя причины этого страха я не могла бы объяснить. Я испытывала постоянное раскаяние за свои политнекоррект- ные чувства, но ничего не могла поделать. Существовали и объективные обстоятельства, влиявшие на мой выбор информантов. Установить кон­такт с мужчинами было сложнее, чем с женщинами. Они реже находились в lobby area, заглядывая сюда лишь по пути домой или в город, и долго не засиживались. Также проблематично было познакомиться с african-ameri- cans, они держались в Dwyer обособленно. Женщины редко ходили в оди­ночку, в lobby area они приходили группой — мамаши с детьми — и обща­лись в основном между собой.

По отношению к светлокожим жителям Dwyer я не испытывала явно­го страха, однако, когда впервые возник вопрос, где проводить интервью, я почувствовала себя очень неуютно от перспективы оказаться в чужой комнате один на один с информантом мужчиной. Я предпочла свою комна­ту — так мне казалось безопаснее. Постепенно страхи исчезли, я уже не боялась брать интервью в комнате информантов, даже стремилась к это­му, т. к. жилище может много рассказать о своем хозяине. Вместе со стра­хами проходили недоверие и настороженность по отношению к жителям Dwyer. Собираясь в Сан-Антонио, я не хотела, чтобы кто-то в shelter знал, что у меня есть лэптоп. Поэтому при переезде я упаковала его не в специ­альный чехол, а в сумку вместе с прочими вещами. Выходя из комнаты, я каждый раз прятала лэптоп под подушку и накрывала одеялом. Но до­вольно скоро перестала это делать и даже «обнародовала» свой компью­тер, показывая местным детям, как играть в игры.

Я приехала в Сан-Антонио с романтизированными представлениями о том поле, которое мне предстояло исследовать. Я заочно сочувствовала моим будущим информантам, сожалела о тех страданиях, которые им при­шлось пережить, об их тяжелой судьбе. Однако наблюдения за жизнью постояльцев Dwyer, информация о системе социальной помощи в Амери­ке, общение с социальными работниками существенно изменили мое от­ношение к бездомным. Для России бедность и нищета, как правило, со­седствуют с безысходностью. При той системе социальной помощи, ко­торая существует в Америке, можно вполне беспроблемно жить будучи бедным и бездомным, что и делали многие обитатели Dwyer: они не осо­бенно старались искать работу, существуя на самые разные социальные пособия. Характерно, что пособия воспринимались ими как нечто само со­бой разумеющееся. Я даже испытывала обиду, что бездомные в Америке живут лучше, чем, например, многие российские пенсионеры. Постепен­но романтические представления улетучились, и возникло даже некото­рое раздражение по отношению к бездомным. Однако оно не мешало мо­ему хорошему отношению к жителям Dwyer — к каждому информанту в отдельности я по-прежнему чувствовала сострадание и жалость.

Сложно оценить, как воспринимали жители Dwyer меня. Уже перед са­мым отъездом я узнала, что постояльцы называли меня между собой «Rus­sian lady». Я была для них экзотическим персонажем — многие слышали лишь название страны, из которой я приехала, но не представляли точ­но, где она находится («где-то на севере»). Возможно, вначале меня могли считать человеком администрации, чему способствовали мои частые визи­ты на территорию дирекции в первые дни пребывания1.

Ряд событий, произошедших ближе к концу моего пребывания в Сан- Антонио, я расцениваю как свидетельство того, что жители Dwyer меня приняли. Так, Мария стала курить при мне в своей комнате. Курение в Dwyer, как и распитие спиртных напитков, было строжайше запрещено. Нарушение этого правила грозило строгим наказанием вплоть до изгна­ния из Dwyer. Поэтому тот факт, что Мария курила при мне, можно счи­тать проявлением высокой степени доверия. Кроме того, я считаю важным отметить и то, что со временем некоторые постояльцы стали «стрелять» у меня деньги. Занимать друг у друга небольшие суммы — два-три дол­лара — нормальная практика, принятая среди жителей Dwyer, при этом долг, как правило, не возвращается. Денег никогда не просят ни у работ­ников администрации, ни у вновь приходящих, поэтому можно считать, что я если не стала своей, то, по крайней мере, преодолела барьер недове­рия и перестала восприниматься как чужая. Хотя мое пребывание в Dwy­er напоминало скорее экзотический ego-trip (Gans, 1999), чем тщательно спланированное полевое исследование, проведенные наблюдения оказа­лись чрезвычайно полезными для реализации моих исследовательских ин­тересов. Месяц, проведенный в Dwyer, дал мне новый исследовательский опыт включенного наблюдения в другой культурной и языковой среде, из которого я получила гораздо больше представления о жизни бездомных и бедных, чем из всей прочей деятельности в рамках проекта.

Литература



Gans Y. J. (1999) Participant Observation in the Era of «Ethnography» / / Journal of Contemporary Ethnography. Vol. 28. No 5. P. 540-548.

Geertz C. (1988) Works and Lives: the Anthropologist as Author. Stan­ford, California. Stanford University Press.

Jackson J. E. (1990) «I am a fieldnote»: Fieldnotes as a symbol of profes­sional identity / / R.Sanjek /ed. Field notes: The Making of Anthropology. Ithaca, NY: Cornell University Press. P. 3-33.

Kleinmann S., Copp M. (1993) Emotions and Fieldwork. Qualitative Re­search Methods. V. 28. SAGE Publications.

Ирина Костерина



ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ИЛИ ПОСТОРОННИМ В...: ПУТЕМ КАСТАНЕДЫ

Для того чтобы понять глубинные смыслы, которыми молодые люди на: деляют те или иные формы собственного досуга, метод участвующего на­блюдения является незаменимым. Это становится особенно очевидным на примере изучения пространства наркотизации. Поскольку господствую­щие представления об употреблении наркотических веществ отпечатаны в обыденном сознании,1 табуированные в публичном дискурсе практики употребления наркотиков тщательно скрываются от окружающих. Моло­дежные компании выстраивают жесткие границы по отношению к «миру взрослых». «Взрослые» (родители, правоохранительные органы, учителя) ассоциируются с репрессивными функциями и воспринимаются враждеб­но; их не допускают в закрытое молодежное пространство (тусовку).

Исследователю, желающему проникнуть в этот закрытый мир, следу­ет быть предельно тактичным и толерантным к культуре и ценностям ту­совки и не брать на себя функции «взрослого». Представляется, что толь­ко молодой ученый может достигнуть достаточной степени включеннос­ти в тусовку, так как одним из значимых элементов допуска в изучаемую среду становится, прежде всего, визуальный код2. Включение новых чле­нов в группу обычно происходит через некую инициацию — проверку, ко­торая подразумевает если не участие в общих практиках употребления наркотических веществ, то по крайней мере совместное обсуждение нар­коопыта. Разговоры на «запрещенные» темы ведутся исключительно внут­ри молодежной компании, границы которой защищены ритуалами входа и для стороннего наблюдателя часто непроницаемы.

Именно эту проблему — как «молодые изучают молодых» — мне хоте­лось бы обсудить в этой статье, а также поделиться своими размышлени­ями над достижениями и ошибками. Многое я делала интуитивно, пола­гая, что мой возраст и достаточный уровень толерантности помогут мне достичь успеха в общении с изучаемой группой. На одном из этапов ис­следования мне и двум моим коллегам из НИЦ «Регион» предстояло полу­торамесячное этнографическое погружение в «поле»3. Мы должны были войти в компанию/компании молодых людей, «сопереживать», разделять их практики и затем описать пространство молодежных компаний из пер­спективы открытости/сопротивления наркотизации. При этом все мы еще достаточно молоды4 (по крайней мере так себя ощущаем и позициони­руем и так нас воспринимают окружающие), т. е. общаться нам предсто­яло почти что со своими ровесниками, но имеющими другой культурный опыт и часто другой сценарий социализации.

Учиться этнографии или делать этнографию?



За несколько дней перед поездкой в рамках рабочего семинара мы об­суждали превратности, специфику и возможные трудности участвующего наблюдения, пытаясь определить степень погружения и нашу готовность включиться в повседневные практики наблюдаемой группы. Поскольку это было первое подобное исследование в моей социологической практике, я сильно переживала, как все получится. Чтобы подготовить участников исследования к полю, устроили семинар-тренинг, где нас «обрабатывали» информацией и примерами из истории этнографических исследований, убеждали логикой и, с помощью моделирования возможных ситуаций, пы­тались научить справляться с психологическим дискомфортом, быть тер­пеливыми, толерантными и коммуникабельными. Но мы, трое «обречен­ных на этнографию», как заговоренные, твердили фразу: «там все будет по-другому!».

Так все и было. Но многое из того, что мы обсудили — саморефлексия и роль исследователя, дистанция между исследователем и информантом, этические проблемы, — безусловно играло роль «будильника», когда «за­носило» слишком далеко.

Итак, напичканная принципами «этической» этнографии и иллюзией собственных высоких коммуникативных способностей, я приехала на ме­сто моего будущего «поля» в город Сочи.

Здравствуйте, можно войти?



В литературе по этнографии и социологии часто пишут о сложностях доступа в поле1. Этот этап самый трудный, иногда самый неприятный и вместе с тем самый важный: именно здесь определяется, успешным или нет будет исследование. В моем случае дело осложнялось (хотя на первый взгляд казалось, что облегчалось) тем, что меня должна была принять мо­лодежная тусовка. Для меня это означало, что от того, верно ли я «угадаю» правила и ценности компании, зависит, будет мне открыт доступ без про­блем или же придется осаждать «объект изучения» долгие дни, а то и неде­ли. Из моего собственного социального опыта было ясно, что в каждой мо­лодежной компании есть свои нормы и правила. Так, например, значимы­ми кодами в тусовке выступают определенный музыкальный стиль, марка одежды или аксессуар, приверженность определенному напитку или марке сигарет. Правильно проинтерпретировав этот код, можно предположить, какие ценности разделяются этой группой, какие ритуалы и правила облег­чают коммуникацию, что поможет найти удачный предлог для вхождения в тусовку. Эти «предполевые» знания, во многом основанные на моем лич­ном тусовочном опыте2, очень пригодились мне: понимая стилевые особен­ности моих информантов, я легко находила с ними общий язык. Так, напри,- мер, для знакомства с первым информантом я предложила пойти посидеть и попить пива, что, как оказалось, считается в их компании самым «пра­вильным» для ритуала знакомства и установления контакта.

Однако мой собственный жизненный опыт иногда, напротив, очень ме­шал мне. Я «знала все ответы заранее» или спешила интерпретировать сло­ва и поступки информантов, исходя из своей перспективы, если происхо­дящее казалось мне уже знакомым. Скажем, во время разговоров я часто слышала: «мы пошли курить», «пошли накурились». Привыкнув к тому, что курение марихуаны в моем культурном окружении называли другими, часто жаргонными, словами, я не обращала внимания на подобные замеча­ния и интерпретировала их как курение сигарет, в то время как мои инфор­манты подразумевали под этим именно употребление марихуаны. Поэтому постоянно приходилось узнавать подлинное значение тех или иных слов, но делать это, не вызывая недоумения у информантов своей некомпетен­тностью.

Когда хорошие варианты не срабатывают



До приезда в Сочи планировалось найти некую девочку Наташу, у ко­торой мои коллеги уже брали интервью на предварительном этапе иссле­дования. Тогда она охотно дала свои координаты и выразила готовность сотрудничать в дальнейшем. Казалось бы, лучшего начала и придумать нельзя: есть «подготовленный» информант — готовый пропуск в тусовку. Но... ее телефон потерялся. (После этого случая я стала педантично запи­сывать все телефоны информантов сразу в социологический дневник — мало ли что...) Оставалось одно — ехать к Наташиному колледжу и искать ее там. Пользоваться «властным» ресурсом и обращаться к администрации колледжа я не стала; предпочла потусоваться среди студентов, ненавязчи­во расспрашивая, не знает ли кто рыжеволосую Наташу с первого курса. Проведя там около полутора часов, я ее так и не нашла, но познакомилась с весьма «субкультурным» мальчиком из этого же колледжа, у которого, как оказалось, мои коллеги тоже когда-то брали интервью. И это интервью я читала! Поэтому я сразу взялась за Андрея, решив, что он вполне адек­ватная замена Наташе. Я сказала ему, что изучаю молодежные компании и попросила помочь1. Он охотно согласился, но посоветовал сразу не рас­крывать цель приезда и предложил представлять меня своим приятелям как старую знакомую, приехавшую ненадолго в Сочи. Итак, первая зацеп­ка была найдена.

Несмотря на активность и готовность сотрудничать, демонстрируемые во время первых встреч, мне не удалось вызвать в Андрее сочувствия и же­лания помочь исследованию «ради науки». Тут нужна была другая моти­вация, и спустя неделю я ее нашла, когда стала искренним и благодарным слушателем историй жизни Андрея — из меня получился неплохой психо­терапевт. Но и здесь оказалась оборотная сторона: Андрею стало интерес­но общаться со мной больше, чем со своими приятелями. Вместо того что­бы ввести меня в свою тусовку, он попросту перестал проводить с друзьями время вне колледжа. И хотя его истории были крайне интересны и несом­ненно полезны для исследования, я приуныла: спустя неделю пребывания в городе я так и не продвинулась дальше общения с одним-единственным человеком и смотрела на его компанию исключительно его глазами2. Дело осложнялось тем, что закончить все исследование мне предстояло за месяц с небольшим3. Мне же нужно было не только войти в компанию, но и по­наблюдать практики, выяснить роль компании в выборе или отказе от упо­требления наркотиков, понять групповые контексты наркотиков и не-нар- котиков, а также общее отношение компании к экспериментам с наркоти­ками. Сколько времени на это потребуется, я даже не представляла.

Для «разруливания» ситуации я решила максимально расширить круг знакомых, а затем, если удастся, затусоваться в нескольких компаниях в на­дежде, что хоть один вариант сработает. Поэтому я настояла, чтобы Андрей познакомил меня с наконец-то приехавшей Наташей (как выяснилось, они хорошо знали друг друга и часто встречались в одной компании). Я попро­сила ее свести меня со своими приятелями, взять куда-нибудь, где они обыч­но проводят время. Компаний у Наташи оказалось две: первая состояла из одногруппников, они общались обычно на переменах в колледже и раза два в месяц собирались «попить пива». Вторая компания была из спортивного клуба и общение там сводилось к совместным тренировкам и периодичес­ким выездам на соревнования. Я не вписывалась ни в первую, ни во вторую. Вообще, как оказалось, мой теоретически удачный способ попадания в ту­совку был весьма нелепым: в большинстве компаний так было не принято. «Нормально», легитимно — попасть в тусовку через общих знакомых. Это дает своеобразную гарантию, рекомендацию. Само знакомство должно про­исходить по приемлемым и привычным правилам, в определенных местах, что-то должно связывать этих людей: общее место учебы, жительства, об­щее прошлое, место проведения досуга и т. д. И мое желание тусоваться с ними выглядело неискренним: общаться, чтобы «получать информацию», было не принято — нужно было общаться «просто так».

В это же время я познакомилась еще с одной девушкой, Катей. Ее теле­фон дали мои знакомые, которые хорошо знали Катиных родителей. Я не рассчитывала на свободное и искреннее общение, но искала возможность выхода на Катиных приятелей. (Этот «вариант» сработал только через полторы недели: я познакомилась и стала общаться с друзьями Кати, хотя близкого контакта так и не получилось).

«Вся этнография на фиг»1: в поисках объекта



Таким образом, спустя десять дней с момента приезда я познакомилась с тремя различными людьми, которые не могли или не хотели ввести меня в свои компании. Мной овладевало отчаяние. Я злилась на моих инфор­мантов за то, что они — несмотря на все обещания помочь — избегали меня, когда я просила о встречах, демонстрировали сильную занятость и не желали общаться со мной иначе, нежели tet-a-tet2.

Я решила предпринять решающую попытку войти в компанию «по реко­мендации» и, в случае неудачи, искать знакомства на улице, что, по моим представлениям, исключило бы возможность получить одобряемый статус в тусовке и полностью погрузиться в «поле». Гуляя с Наташей по Сочи3, мы пришли на площадь, где катались на скейтах и роликах несколько человек. Другие сидели на лавочках рядом. Среди них Наташа заметила своего дав­него приятеля. Мы подошли, поздоровались и заговорили. Она представи­ла меня как свою знакомую, которая пишет книжку о сочинской молоде­жи4. Такая экстравагантная презентация вызвала бурный интерес ко мне: двое молодых людей стали рассказывать про свою компанию, последова­тельно представляя всех и сопровождая рассказ комментариями, которые, по их мнению, могли заинтересовать меня. Общий смысл презентации сво­дился к тому, что все они здесь (имелась в виду их компания) «деградан- ты», праздно проводят время и употребляют наркотики. Я спросила, можно ли приходить к ним каждый день, т. к. хотелось бы узнать о них побольше. Получив разрешение, я подумала, что самое страшное позади.

С тех пор — не считая пары дней, когда шел сильный дождь — я ре­гулярно приходила на площадь и постепенно знакомилась с тусовкой. Со мной подружилось несколько девочек, которых было мало в этой компа­нии, и поэтому часто я оказывалась там единственной, с кем им можно было поговорить и «посекретничать», пока мальчишки катались на скей- тах5. Постепенно отношения с тремя девочками стали настолько близки­ми, что они начали приглашать меня в гости и не отпускали вечером до­мой. Мы ходили с ними гулять отдельно от остальной компании, сидели в кафе, ходили на концерты. Каким-то образом я восполнила существующий у них дефицит общения, а будучи старше и информированнее, была для них источником новых знаний и жизненного опыта. Чувствовала я себя настоящим психотерапевтом: мне рассказывали про личную жизнь, про­блемы с родителями, учителями, разборки в школе, а насыщенность нар- ративов о наркотических практиках — собственных и чужих опытах — превосходила все мои первоначальные ожидания. Некоторые члены этой компании — те, кто появлялся нечасто — восприняли меня как «новень­кую» и спрашивали, из какого я района и кто меня привел.

Чужая или все-таки своя?



Одним из самых волнующих в исследовании стал эпизод, когда двое мальчиков, наиболее активно экспериментирующих с наркотиками, поз­вали меня курить с ними траву. Не скажу, что предложение было для меня неожиданным, т. к. еще задолго до поля я размышляла о том, как далеко смогу зайти, насколько готова включиться в общие практики. Употребле­ние наркотических веществ противоречило моим ценностям и представ­лениям о безопасности. Буду откровенной: наркотики всегда вызывали у меня внутренний протест, и мне было крайне неприятно общаться с «на­куренными» людьми, не говоря уже о том, чтобы самой попробовать. Но я исследователь, и отказ может вызвать недоверие и подозрение, т. к. я окажусь единственной «некурящей», а значит — «не такой как все». Кроме того, без личного наблюдения (подразумевающего участие) трудно узнать важные этнографические подробности и групповые ритуалы, сопровожда­ющие эту практику. В той непростой ситуации было много моментов, ког­да я буквально усилием воли заставляла себя что-то делать. Думаю, лучше будет привести отрывок из моего исследовательского дневника:

«Вся тусовка сидела, нехотя о чем-то разговаривая. Ждали Г. с Р. Они пришли часов в семь. Поздоровались «как обычно» со всеми, при­сели на лавку. Потом Г. говорит мне: «Вы не хотите с нами прогу­ляться?» Мне это показалось очень странным, т. к. они редко обща­лись со мной. Спрашиваю «Куда?» — «Да вот тут недалеко, мы вам что-нибудь порассказываем». — «Ну, пойдем». Мы втроем пошли за угол — на «стенку». Меня охватило чувство тревоги — чувствовал­ся какой-то подвох — почему мы ушли от всех, почему оставшиеся не просились с нами, сидят молча, почему всегда отстраненные Г. и Р., единственные до сих пор называющие меня на «Вы», неожиданно ре­шили пообщаться именно со мной? Больше всего меня напрягало то, что все было НЕ ТАК, КАК 0ББ1ЧН0. Завернув за угол, они резко ожи­вились, стали выяснять между собой, все ли они взяли — сигарету, зажигалку, бутылку, фольгу. Выяснили, что у них нет ничего остро­го — обратились ко мне: «У Вас есть что-нибудь типа иголки?» Я сня­ла из уха серьгу и протянула. По «джентльменскому набору» я поня­ла, что мы идем курить траву через бульбулятор, только какая роль отведена мне в этом: наблюдателя или участника? Что делать? По­чему они решили привлечь меня: это означает, что меня приняли, или это «проверка», а может быть просто ничего не значащий жест? — в последнем я была абсолютно не уверена...

Дошли до места. Г. стал делать бульбулятор: взял пластиковую бутылку из-под «Пепси» (0,6), сверху сделал крышечку из фольги от сигаретной пачки с углублением; в углубление насыпал траву из спи­чечного коробка (он был у Г. в кармане), накрошил туда табака из пачки сигарет. Внизу сбоку бутылки прожгли дыру горящей сигаре­той (примерно на расстоянии 3 см от низа). Потом Г. стал раскури­вать, вдыхая через эту дыру и одновременно поджигая смесь вверху зажигалкой. Ничего не разгоралось — Р. пытался помочь своей зажи­галкой. Они стали переругиваться, что один мешает другому. Потом вроде все получилось — внутри бутылки образовался густой дым. Г. затянулся и передал бутылку Р., тот тоже вдохнул и передал мне. Я сказала, что не буду. Они (с выражением недоумения на лицах): «Почему?» — «Мне не хочется». — «Но мы же Вас специально позва­ли!» Г. стал делать жалобное лицо, настаивать, канючить. — Все это делалось очень быстро, они оба возбужденно махали руками, говори­ли судорожно, очень быстро и нервно. У меня в голове творилось непо­нятно что — за секунду пробежала сотня мыслей: «Не хочу. Почему я должна это делать? Почему они хотят меня заставить? Мне же в отличие от них не 15 лет — почему я должна поддаваться на эти уловки и следовать их капризам? Я просто могу постоять рядом, я не против, чтобы они курили, но я не хочу!!!» И тут Р. сунул мне бутыл­ку в руки: «Вдыхайте глубже и задерживайте дыхание». Еще секунду поколебавшись, подумала: «Я исследователь! — если я собираюсь де­лать только то, что хочу — надо сидеть дома, а сейчас я на работе» и сделала затяжку...».

Думаю, что любой исследователь попадает время от времени в подоб­ную ситуацию выбора между исследовательской необходимостью и собст­венными ценностными установками. И однозначного ответа, что стоит предпочесть, наверное, не существует, т. к. даже заранее принятое реше­ние может корректироваться «на месте».

Трансформация идентичности: за что боролись...



В итоге двухнедельного интенсивного общения наблюдаемый мной объект разросся до пяти довольно многочисленных и очень различных между собой компаний, две из которых вдобавок тусовались в одном мес­те, но враждовали друг с другом (что выражалось в демонстративно-пре­зрительном поведении, а иногда и в групповых «разборках»).

Все они были мне крайне интересны, т. к. представляли совершенно разные сообщества, насыщенные яркими индивидуальностями, специфи­ческими практиками, и, что самое важное для моего исследования, раз­личными наркотическими установками. В итоге, в последние 10 дней мо­его пребывания желание успеть везде и получить как можно больше ин­формации вынудило меня разрываться и бегать в течение дня из одной компании в другую. Я была не в состоянии запомнить огромное количест­во разрозненной информации и при любом удобном случае делала помет­ки в блокноте (что часто вызывало неодобрительные взгляды моих инфор­мантов и желание «подсмотреть»), а на заполнение исследовательского дневника уходило от четырех до пяти часов в день: часть я писала поздно вечером, часть — утром.

Наше общение с информантами превратилось в «приятельские» встре­чи, поэтому часто мне было крайне неловко, когда я должна была уходить в разгар общения, т. к. была назначена другая встреча в малоизвестной мне компании. Это стало вызывать ревность у моих информантов: в них проснулся интерес к общению со мной и делить меня с другими, тем более враждебными компаниями они не хотели. Все чаще мне приходилось слы­шать вопрос: «Как ты можешь общаться с ЭТИМИ (или ТАКИМИ) людь­ми?» Меня перестали воспринимать как исследовательницу и ждали от меня таких же оправданий как и от любого другого члена компании в слу­чае подобного «предательства». Андрей звонил мне теперь каждый вечер часов в девять проверить, дома ли я. Если меня там не оказывалось, пере­званивал на сотовый. Он все чаще стал предъявлять претензии, что я про­вожу в компании скейтеров гораздо больше времени, чем с ним, иронично говорил: «Пока ты никого не знала в городе — я был тебе нужен, а те­перь и некогда со старым другом встретиться. А я уже к тебе при­вык!». И я была с ним абсолютно согласна — его откровенность и откры­тость заслуживали большего внимания, однако мои попытки оправдаться «работой» представлялись ему совершенно неубедительными1. Я совсем увязла в отношениях с этими людьми. Плюс ко всему неожиданно объ­явился знакомый Кати (это тот самый поздно сработавший вариант), ко­торый искренне хотел поучаствовать в моей работе и показать мне другой, «настоящий Сочи», а его компания представляла собой «нормальную»1молодежь, которой мне как раз и не хватало — я многого еще не знала о них, не понимала и хотела до отъезда успеть все по максимуму.

Мои чувства к информантам плохо вязались с представлением о «рабо­те»: к некоторым я испытывала сильную симпатию и привязанность, к дру­гим — неприязнь и отвращение. Все труднее становилось записывать глу­боко личностные откровения в свой дневник — опубличивать их2, я сама начинала расценивать это как предательство. Мне доверяли (просто как человеку) такие секреты, обнародовав которые, я могла серьезно повли­ять на судьбу моего информанта. Так, когда я фотографировала одного из активистов скинхэдовского движения, его друг попытался воспрепятство­вать этому: «Ты что? Сейчас она с этой фотографией в ментуру как заявится!». На что тот ответил: «Она же
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12