Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Поиски презентации исследования: опыт в Берлине




страница6/12
Дата25.06.2017
Размер2.58 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Поиски презентации исследования: опыт в Берлине

Как нужно вести себя с информантом? Как нужно представить само­го себя, чтобы информанту захотелось с вами общаться? Кем нужно быть или, может быть, кого нужно играть? Я не появляюсь в дверях с короб­кой конфет, не беру интервью на интересную для моего собеседника тему, о которой ему хочется поговорить. Я не исчезаю сразу после интервью. Я надолго вторгаюсь своим исследованием в их повседневный мир, при­чем в мир, которого они, возможно, стыдятся или, по крайней мере, хо­тят скрыть от посторонних глаз. Я прошу разрешения, что буду приходить каждый день и наблюдать за ними. Задача заключается в том, чтобы пра­вильно вести себя на протяжении длительного периода и быть приятным собеседником, а не «назойливой мухой». Это кажется всегда личной про­блемой и личностным заданием.

В Берлине поиск эффективной презентации самой себя занял очень много времени и сил. В Петербурге мне помогало знание культурного кон­текста, родной язык и определенная доля везения. К везению я отношу тот факт, что познакомилась с самым важным своим «проводником» — с жен­щиной, работавшей в свечном киоске при храме. Счастливый случай, ко­торого нужно не ждать, а искать, играет не последнюю роль в поиске ин­формантов и, в конце концов, сказывается на результатах исследования. Я полагала, что в Берлине мне поможет положение аутсайдера, иностран­ки, и я смогу легко познакомиться с интересующими меня людьми. Од­нако в Берлине моя питерская стратегия знакомства на улице с «чисто­сердечным признанием» потерпела неудачу. Внезапность предложения, странная просьба, иностранный акцент сильно настораживали моих собе­седников, и я получала отказ в сотрудничестве: человек просто уходил со своего места, если замечал, что я продолжаю за ним наблюдать издалека.

Моя попытка представить себя журналисткой также провалилась. И вот история об этом. На одной из центральных улиц Берлина просила милостыню пожилая женщина. По некоторым знакам (платок на голове, теплая вязаная кофта, темная юбка, тапочки), по самим практикам поп­рошайничества (она просила милостыню с иконкой и детской игрушкой) ее можно было принять за нищую из России (я видела такой тип в Петер­бурге несколько раз), но оказалось, что она из Югославии. Однажды я по­дошла к ней и подала 50 пфеннигов. Она поблагодарила меня, и я отошла. Через несколько минут я вернулась, решив познакомиться с ней. Посколь­ку я была уверена, что моя собеседница — русская, я заговорила с ней сначала по-русски, но получила в ответ лишь недоуменный взгляд. Затем я спросила по-немецки. Отрицательное качание головой. «Вы из Югосла­вии?» — наконец спросила я снова по-русски. Утвердительный кивок голо­вой. Подумав, что мой опыт презентации себя как молодой исследователь­ницы терпит в Берлине крах, я представилась журналисткой: «Мы делаем репортаж о бедности в Берлине. Можно мы вас сфотографируем?» Пер­вые секунды моя собеседница даже не могла прийти в себя от гнева, что- то бормотала, стала рыться в своих карманах, затем достала 50 пфеннигов (интересно, что она запомнила ту сумму, которую я ей подала) и швырну­ла их мне в лицо. А затем громко и матерно обругала меня на каком-то из славянских языков, что звучало весьма однозначно и примерно так же, как и на русском. Опыт довольно неприятный, как ни уговаривай себя, что такие инциденты закономерны в ходе исследования.

Я решила подойти к моему «полю» иначе: поработать волонтером в од­ной из ночлежек Берлина, полагая, что там мне будет легче завязать зна­комства с интересующими меня людьми, и уже оттуда они сами «пригла­сят» меня в «поле». Эта работа стала для меня серьезным испытанием, так как мне пришлось взаимодействовать на чужом языке с людьми, чье пове­дение было подчас не адекватно моим ожиданиям.

Ночлежка открывалась в девять часов вечера. Входящих обыскивали, чтобы они не пронесли алкоголь, оружие или наркотики, и впускали в дом. Мне поручили присматривать в столовой: помочь донести тарелку супа, если ее хозяин уже не в состоянии сделать это сам, беседовать с клиен­тами ночлежки, чтобы они не чувствовали себя одинокими, а также на­блюдать за общественным порядком в помещении. Вначале я чувствовала себя ужасно: стояла посреди комнаты и улыбалась жующим вокруг меня людям. Я чувствовала себя тупым надсмотрщиком. Страха я не испыты­вала, поскольку вокруг были другие социальные работники, но теперь я должна была преодолеть смущение и чужой язык. Из-за языкового барье­ра я очень редко сама была инициатором знакомства. Мои знания немец­кого были более или менее достаточны для работы в университете: лек­ций, семинаров, домашних работ, но их не хватало для работы в этой со­циальной среде. Ситуация усложнялась тем, что многие из клиентов этой ночлежки не придерживались так называемого Hochdeutsch — варианта классического немецкого, а говорили на диалектах тех мест, откуда были родом, совершенно не заботясь о том, понимаю я их или нет. С этим нужно было как-то смириться и продолжать работать дальше.

Со временем я познакомилась с некоторыми людьми и стала чувство­вать себя посвободнее. Постепенно я стала пробовать назначать встречи в городе. При этом, как обычно, я рассказывала довольно много о себе, о сво­ем исследовании и просила помочь мне: рассказать, как выживают бездом­ные на улицах Берлина, как они зарабатывают деньги. Многие откровенно говорили, что они попрошайничают (кажется, более правильный перевод жаргонного словечка «schnorren», употребляемого ими, «стрелять» — как у нас «стреляют» сигареты) и, пока мы разговаривали в ночлежке, не име­ли ничего против, если бы я понаблюдала за ними на следующий день. Поскольку это происходило по вечерам, мои собеседники были, как пра­вило, уже сильно навеселе. На следующее утро у них уже не возникало ни малейшего желания быть моими проводниками в «поле». Даже если я по­являлась перед дверьми ночлежки на следующее утро в восемь часов, как мы условились накануне, мои информанты (возможно, потому, что их му­чило сильное похмелье) исчезали до моего прихода. Одним из самых слож­ных моментов работы в этом «поле» является «необязательность» инфор­мантов. На разъезды по городу и бессмысленные ожидания уходит очень много времени. Практически никогда нельзя что-то точно планировать. Маргинальность моих информантов избавляет их от бесчисленных обяза­тельств, существующих в mainstream society: например, выполнять свои обещания, приходить на встречи, заботиться о «правильной» коммуника­ции, т. е. понятно говорить. Они не подчиняются «нашему» времени. Нуж­но быть готовым к тому, что ты общаешься с людьми, у которых совершен­но другие правила жизни.

Роли информантов: легитимное оправдание

Как уже было сказано выше, необходимую информацию приходится со­бирать по крупицам. Мои партнеры не описывают свои сегодняшние мы­тарства и не рассказывают, как они зарабатывают на хлеб свой насущный. Скорее наоборот, они пытаются представить всю свою предшествующую жизнь для объяснения и оправдания своего нынешнего положения. В Бер­лине я очень часто выслушивала от своих информантов истории о поте­рянной любви, неверных женах или трагической гибели всей семьи. Па- фосные мелодрамы с трагическим концом («Мне нужно очень много люб­ви, а мир не может столько дать») очень сильно бередили душу, но их изобилие одновременно и удивляло. Почему мои информанты предлагали рассмотреть свою жизнь из этой перспективы? В Петербурге «задушев­ные разговоры» скорее касались обмана или предательства, потери квар­тиры и мизерной пенсии. Семья фигурировала только когда ее нужно со­хранить и прокормить именно благодаря попрошайничеству. Возможно, в стране с хорошо развитой системой социальной защиты, лишающей воз­можности прибегать к определенным сюжетам в объяснительных пасса­жах попрошаек, эффективным становится использование некой абсолют­ной «ценности». Так, в обществе современной Германии, существующем по жестким законам конкуренции, легитимным оправданием социально­го падения может быть, например, одна из максим человеческого бытия — любовь. Впрочем, среди берлинских информантов я выделяла людей из бывших ГДР и ФРГ, так как несколько моих знакомых «из ГДР» называ­ли причиной своего падения потерю ими работы как следствие сокраще­ния рабочих мест после объединения Германии. Легитимные оправдания всегда основаны на неоспариваемых экономических обстоятельствах или неких базовых ценностях. При длительном общении легитимные оправда­ния могут сопровождаться исполнением определенной роли, стать частью презентации человека. Я покажу это на следующем примере.

Один из моих немецких знакомых — бездомный, продающий газеты в помощь бездомным и принимающий в том числе подаяния — согласился встретиться со мной, рассказать свою историю и показать «свой» Берлин: места, где он продает газету, где ему приходиться ночевать, встречаться с друзьями и проч. Однако мои ожидания — в который раз! — не оправда­лись. Предварительно нужно вкратце рассказать его жизненную историю, являющуюся довольно показательным примером «поломанной» судьбы немца из ГДР после объединения Германии. Во времена ГДР он работал высококвалифицированным типографским рабочим, наборщиком. После объединения Германии ему еще какое-то время удалось там проработать. Он стал зарабатывать деньги, ездить отдыхать за границу: побывал в Ита­лии, на Кубе. Но вскоре типография перешла на компьютерный набор. По его словам, профсоюз не позволял таким высококвалифицированным спе­циалистам, как он, занимать менее квалифицированные рабочие места, поэтому на работу в типографии он больше не мог рассчитывать. Он рабо­тал в магазине, собирая там стеллажи, но долго не продержался и начал пить. Сейчас этот человек страдает сильной алкогольной зависимостью, много раз пытался лечиться, но безрезультатно.

У меня сложилось о нем впечатление как о человеке, желающим пред­ставить себя образованным и «не простым». Его легитимным оправданием стала не «любовь», а потеря рабочего места. (Впрочем, о любви он гово­рил со мной тоже.) Я получила соответствующую экскурсию, которая ста­ла подтверждением его презентации, т. е. экскурсия практически никак не касалась предмета моего интереса. Мой информант провел меня по из­вестной, туристской части города с характерной для бывшего гражданина ГДР ностальгической нотой: здесь продавалось мороженое за семь пфен­нигов, а булочки тогда стоили пять пфеннигов, а в этой школе училась моя сестра. Желая построить наши отношения как равный с равным, он хотел говорить со мной о высоком, о культуре: например, о «Повести о настоя­щем человеке» Полевого или о «Как закалялась сталь» Островского. В ка­кой-то момент, когда я захотела расспросить его об Унтер ден Линден — улице, на которой он продает свои газеты — он переметнулся к находя­щейся там Государственной опере. Тогда мы стали говорить о Вагнере и о ценах на билеты в театр. Он не хотел рассказывать мне о своей нынеш­ней жизни бездомного, хотя прекрасно знал, какова цель нашей прогулки. Мой информант хотел играть роль человека другого круга. Он с большим удовольствием играл роль экскурсовода. Когда он не знал, куда идти даль­ше, он извинялся, что забыл свой план, по которому обычно ведет экскур­сии: «Кстати, — не уставал он повторять в течение шести часов нашей прогулки, — обычно я беру за такие экскурсии 30 евро, но для тебя это бесплатно». В то, что он проводит такие экскурсии за деньги, едва ли мож­но поверить. Он создавал передо мной новый образ. В конце экскурсии я заплатила ему пять евро, чему он был очень рад. Мне показалось интерес­ным, как гибко реагирует человек на возможный заработок и как умеет оформить свою просьбу о деньгах, пытаясь сохранить свое достоинство.

Принцип работы качественными методами, как его видит Р. Гиртлер, заключается в том, чтобы попытаться наладить с информантами друже­ские и партнерские отношения (Girtler, 2001). Информант становится со­трудником, участником проекта, работающим вместе с исследователем на результат. Но как заинтересовать «нового знакомого» в подобном сотруд­ничестве — часто становится проблемой. Установление взаимного ин­тереса требует со стороны исследователя разного рода вкладов: времен­ных, эмоциональных, финансовых. Выслушивание тяжелых жизненных историй становится серьезной эмоциональной работой, нередко обора­чивающейся для исследователя внутренними потрясениями. Если иссле­дователь согласился помогать деньгами, нужно быть готовым к тому, что одолженные деньги назад не вернутся. Эмоциональное и финансовое ис­пользование исследователя нередко становится обратной стороной меда­ли, вручаемой в награду за работу качественными методами.

Я на личном опыте ощутила сильное внутреннее противоречие: мне было сложно рассматривать своих информантов в качестве равноправных партнеров, поскольку они сами не доверяли мне, использовали меня, не приходили на встречи, вытягивали деньги. Установление взаимного инте­реса стало для меня в «берлинском поле» настоящей проблемой. Мне ка­жется важным показать неоднозначность этой исследовательской такти­ки — ссужать информантов деньгами и относится к этим тратам, как к оп­лате за получаемую информацию, как советует Р. Гиртлер.

В моей практике был случай, когда я потеряла очень интересного ин­форманта именно благодаря тому, что стала одалживать ему деньги, пола­гая, что таким образом смогу не только отблагодарить его за помощь, но и укрепить наши отношения, быть ему полезной. Поняв, что от меня мож­но получить деньги, мой информант стал просить их у меня все чаще. Он несколько раз одалживал у меня деньги под разными предлогами: напри­мер, ему нужно купить корм собаке, которую он только что нашел, или не­обходимо обезболивающее лекарство, а у него последняя стадия рака же­лудка (обычно он получает эти лекарства бесплатно, но сейчас по каким- то причинам не получилось), или ему нужен уголь, чтобы протопить свою палатку. На такие просьбы мне лично сложно ответить отказом и дело до­шло до довольно приличной суммы. Он долго обещал вернуть мне деньги и, в конце концов, просто исчез, поменяв место продажи газет. Так, мне кажется, я совершила стратегическую ошибку: из приятной собеседницы я превратилась в кредитора, от которого нужно скрыться.

Петербургские и берлинские нищие

Прежде чем перейти к сравнению петербургских и берлинских по­прошаек, я хочу напомнить тезис, предложенный в начале: сила и харак­тер эмоций, испытываемых исследователем в полевой работе, через реф­лексию и теоретизацию могут стать вкладом в научное осмысление фе­номена. Я предполагаю, что степень и качество эмоциональных затрат исследователя при изучении социальной группы могут быть своеобразны­ми критериями уровня включенности или исключенности данной группы «в»/ «из» mainstream society. Так, достигнуть доверия между исследовате­лем и исследуемым значительно быстрее и проще, если группа включена в «большое общество».

Безусловно, эмоциональный опыт, полученный при работе в Петербур­ге и в Берлине, различен. В Германии я должна была справиться с двойным, а то и тройным отчуждением: преодолеть не только социальный барьер, но также культурный и языковой. Если можно говорить о каких-то измеряе­мых долях чувств, кажется, что страха и неуверенности я испытала больше в Берлине, поскольку непонимание, «нечувствительность» к повседневно­сти ситуаций рождает страх и отторжение непонятного. И все же я пред­полагаю, что петербургские нищие (попрошайки) являются менее исклю­ченной социальной группой, нежели их коллеги в Берлине. В Петербур­ге мне удалось самостоятельно и достаточно быстро установить контакт с людьми, которые просят на улице милостыню. Поискав и поспрашивав по знакомым, «у нас» возможно найти «знакомого нищего» и довольно быстро установить с ним «партнерские» отношения. Мои петербургские знакомые хотели произвести на меня «хорошее» впечатление. Отсюда я сделала вы­вод, что мое мнение им не безразлично. Другим критерием определенного отношения ко мне стала подаваемая мной милостыня: с течением времени петербургские информанты перестали принимать от меня деньги, а пару раз даже приглашали в кафе, не разрешая мне платить за них. За сравни­тельно небольшой промежуток времени я стала «своей», возможно потому, что сами информанты не чувствовали дистанции между нами и принимать милостыню от меня стало «не хорошо». Конечно, в Петербурге у меня зна­чительно больше контактов для поиска доступа к полю. В Берлине через знакомых я могла выйти разве что на панков, которые нищими как таковы­ми не являются, хотя и используют «попрошайничество» как один из воз­можных заработков. Попытки знакомства, сближения с уличными нищими без посредника потерпели неудачу. Мне удалось найти информантов лишь через соответствующую организацию (ночлежку), но ими стали люди, вы­бравшие легитимный способ сбора милостыни через продажу газет в поль­зу бездомных. Но даже после установления с информантом «хороших от­ношений», у меня складывалось впечатление, что меня не воспринимают серьезно как возможного партнера по коммуникации. Мы были по разные стороны барьера, поэтому меня можно было «обманывать»: не возвращать деньги, не приходить на встречи. Берлинские информанты не чувствовали по отношению ко мне никаких моральных обязательств, поскольку обяза­тельства и доверие возможны среди своих. Совесть существует только для своих, а я воспринималась как совсем чужая.

Заключение

Мое исследование имеет две истории: эмоциональную и профессио­нальную. Эмоциональная история отразилась в чередовании фаз личного отношения к людям, с которыми я работала: сначала «страх и недоверие», затем «удивление», «понимание», отсюда «чрезмерное доверие»1, даже «обида» (как на равноценного партнера)2, и, наконец, «установление про­фессиональных границ», т. е. попытка сведения к минимуму личных от­ношений в нашем общении3. Профессиональный рост выразился в накоп­лении знаний как эмпирического, так и теоретического характера. Через рефлексию и анализ эмоциональная история может также стать частью профессиональной истории. Личным результатом исследования стало то, что если раньше я, скорее, не замечала нищих, разве что подавала мило­стыню и шла дальше, забыв про них, то теперь я вижу в нищем Человека. Эти люди стали частью моих представлений о жизни.

Литература



Буравой М. (1997) Развернутое монографическое исследование: меж­ду позитивизмом и постмодернизмом / / Рубеж. № 10-11. С. 157-175. 1

Гирц Кл. (1997) «Насыщенное описание»: в поисках интерпретативной теории культуры / / Антологии исследования культуры. СПб.Универси­тетская книга. Т. 1.С. 171-203.

Devereux G. (1976) Angst und Methode in den Verhaltenswissenschaften. Muenchen.

Hughes E. C. (1971) The social eye. Selected papers. Chicago/New York P. 505.

Girtler R. (2001) Methoden der Feldforschung. Wien; Koeln, Weimar.

Girtler R. Rotwelsch. (1998) Die alte Sprache der Gauner, Dirnen und Vagabunden. Wien; Koeln, Weimar.

Girtler R. (1980) Vagabunden in der Grossstadt. Stuttgart.

Goffman E. (1996) Ueber Feldforschung / / Knoblauch H. (Hg) Kommu- nikative Lebenswelten. Zur Ethnographie einer geschwaetziger Gesellschaft. UVK Universitaetsverlag Konstanz. S. 261-268.

GruemerK.-W. (1974) Beobachtung. Stuttgart.

Knoblauch H. (1996) Einleitung: Kommunikative Lebenswelten und die Ethnographie einer > geschwaetziger Gesellschaft < / / Knoblauch H. (Hg) Kommunikative Lebenswelten. Zur Ethnographie einer geschwaetziger Ge­sellschaft. UVK Universitaetsverlag Konstanz. S. 7-27.

Lindner R. (1981) Die Angst des Forschers vor dem Feld. Uberlegungen zur teilnehmendnen Beobachtung als Interaktionsprozefi / / Zeitschrift fur Volkskunde.Bd. 77. S. 51-66.

Reichertz J. (1989) Hermeneutische Auslegung von Feldprotokolen? — Verdriesslieches ueber ein beliebtes Forschungsmittel / / Teilnehmende Beobachtung. Werkstattberichte und methodologische Reflexionen. Frank­furt/New York, Campus Verlag.

Schwartz M. S., Schwartz Ch. G. (1955) Problems in Participant Obser­vation / / American Journal Sociology, LX. January. S. 344.

Ирина Олимпиева



СТАТЬ БЕЗДОМНЫМ В АМЕРИКЕ

Официальное название Dwyer Center — «Инновационный переходный обучающий центр, предназначенный для поддержки бездомных семей и индивидов»1. Обитатели Центра в разговорах между собой называют его просто Dwyer или apartments. Ни разу за месяц моего пребывания я не слышала, чтобы его назвали приютом ("shelter"). Словом "shelter" обозна­чают night-shelter (ночлежку), в котором бездомные получают ночлег на одну ночь и который они должны покинуть на следующее утро. Большин­ство обитателей Dwyer попали сюда из такой ночлежки.

Sam's shelter — типичный приют, постояльцы располагаются по 20-30 человек в больших комнатах с двухъярусными кроватями, большой общей столовой, общественной прачечной и т. д. Попасть с улицы внутрь можно лишь после процедуры регистрации у маленького окошка во входной две­ри, перед которой к пяти часам вечера — моменту открытия ночлежки — уже выстраивается очередь. Днем на прилегающей территории можно на­блюдать группы людей не очень привлекательного вида. Они валяются под железнодорожным мостом, что находится недалеко от приюта, сидят на лавке у входа или на земле, слоняются вокруг здания, курят, переговари­ваются в ожидании, когда начнут пускать внутрь. Постоянные клиенты Sam's shelter — безнадежные алкоголики и наркоманы, женщины, живу­щие проституцией, нищие — люди, у которых уже нет желания изменить свою жизнь. Те же, кто готов вступить на долгий бюрократический путь получения субсидированного жилья (subsidized housing) и кто может про­демонстрировать наличие хотя бы небольшого дохода, будь то временная работа или социальное пособие, встают в городскую очередь на получение жилья и, если повезет, могут поселиться за умеренную плату в «переход­ном центре», каким и является Dwyer.

По сравнению с Sam's shelter Dwyer кажется просто отелем. Бездом­ные живут здесь в отдельных комнатах, где есть все необходимое: кровать (часто двухъярусная для семей с детьми), туалет и раковина, небольшой шкаф для посуды со встроенной электрической плиткой (kitchenette), хо­лодильник и шкаф для одежды. На каждом этаже имеются душевые ка­бины, прачечная и таксофон. Согласитесь, что для человека из России, имеющего опыт проживания в студенческом общежитии, условия жизни в Dwyer выглядят более чем нормально. Оказавшись в Dwyer, я была удив­лена фешенебельным фойе (lobby area), никак не соответствующим моим представлениям о приюте для бездомных. Вопреки ожиданиям увидеть мрачное темное помещение казенного типа со старой обшарпанной обста­новкой, я оказалась в светлом просторном фойе с диваном и креслами, сто­ликами и стульями и даже с живой пальмой в углу.

Lobby area — парадная часть Dwyer. Судя по вывешенным здесь прави­лам поведения, оно служит местом отдыха и общения (socializing). Поми­мо своего прямого назначения, фойе призвано демонстрировать благопо­лучие и успешность центра для чиновников из городской администрации, в подчинении которой находится Dwyer Center, а также для социальных работников (case-workers), которые приходят сюда на организуемую ад­министрацией Dwyer учебу.

Жилая часть Dwyer скрыта от посторонних, т. к. находится на верх­них этажах, куда можно попасть только по пропуску-бэйджу. Здесь все выглядит уже иначе, без претензии на фешенебельность: узкие коридоры с крашенными желтыми стенами и длинным рядом дверей. Пока мою ком­натку поливали дезинфицирующими средствами, м-р К., руководитель со­циальных работников, провел экскурсию по Dwyer и продемонстрировал несколько только что освободивших комнат, ожидавших очереди на убор­ку и дезинфекцию. Чувство брезгливости, возникшее во время этой экс­курсии, уже не покидало меня до конца пребывания в Dwyer. Вид голых прорезиненных матрасов, брошенной старой одежды и обуви, остатков де­шевой еды, пластиковых и бумажных упаковок из-под продуктов, каких-то вещей с помоек, поломанных детских игрушек внушал невероятное отвра­щение. И, конечно, запах — вездесущий запах дезинфекции, которым про­питано, кажется, все в Dwyer, включая постель, одежду и тебя саму, и от которого невозможно избавиться никакими дезодорантами.

После экскурсии мне, как вновь прибывшей, был выдан стандартный набор для бездомного (женский вариант, включающий маленькую упаков­ку стирального порошка, шампунь, крем, зубную пасту, кружку с аббре­виатурой Dwyer, гигиенические средства, разовые упаковки соли и сахара и пакетик с конфетами). Я получила также хилую подушку, две простыни и страшное жесткое, тяжелое одеяло, похожее на солдатскую шинель. За месяц, проведенный в Dwyer, я так и не смогла обжиться в своей комнате и возвращалась туда каждый раз с большой неохотой.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

  • Роли информантов: легитимное оправдание
  • Петербургские и берлинские нищие