Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Литература Публичная социология: круглый стол (2007) / / Журнал социологии и социальной антропологии. Том X. № 4. С. 5-26. Мария Кудрявцева




страница5/12
Дата25.06.2017
Размер2.58 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Литература

Публичная социология: круглый стол (2007) / / Журнал социологии и социальной антропологии. Том X. № 4. С. 5-26.

Мария Кудрявцева

«ВЫ КОГДА-НИБУДЬ ПОПРОШАЙНИЧАЛИ? — ДА, ОДНАЖДЫ...»

В этой статье проанализирован мой полевой опыт, полученный в исследовании современных форм попрошайничества в Петербурге и Берлине.

Введение

Качественные методы незаменимы при изучении маргинальных групп. Но как это тяжело! И это еще тяжелее для молодой женщины, социализи­рованной по «стандартной тендерной схеме» в благополучной семье, без опыта знакомства с маргинальными формами жизни. В этом случае у ис­следовательницы, с одной стороны, множество предрассудков и страхов перед будущим «полем», и с другой — отсутствует необходимая когнитив­ная карта, создаваемая человеком на базе накопленного опыта и предлага­ющая определенный набор знаний и навыков, помогающих толковать си­туацию и правильно себя в ней вести. Такие знания приходится приобре­тать в «поле».

Иногда я ненавижу свою работу и не хочу идти в «поле». Это нежела­ние возможно объяснить самому себе и преодолеть, но для этого требует­ся время и рефлексия, на которую тратится много внутренних сил. Мои партнеры по исследованию — мои информанты — своим внешним обли­ком не всегда соответствуют тем гигиеническим нормам, к которым при­выкла я. Случается, что мои респонденты хотят меня угостить, обнять или даже поцеловать при встрече. И несмотря на радость от теплого приема, вспоминаются предостережения о том, что девяносто процентов всех без­домных больны туберкулезом и сифилисом. Часто после «поля» по профи­лактическим соображениям следует принять горячий душ. Я готова согла­ситься с профессором Гиртлером, что нужно есть жареных жуков, чтобы достичь необходимого доверия в «поле» (Girtler, 2001: 90). И, может быть, жареного жука я и съела бы, но пить с моими информантами из одной бу­тылки я не хочу. А ведь случается, что требуется и это. Бывало по-насто­ящему страшно, когда в поисках выхода в «поле» нарвешься на «не того парня», и совершенно выживший из ума и пропивший рассудок человек (как действительно казалось в тот момент) смотрит на тебя налитыми кро­вью и ненавистью глазами, и невозможно представить, что произойдет в следующую минуту: «убить — не убьет, но головой об дерево стукнет».

А сколько уходит времени! В наблюдении проходят часы, дни, а то и месяцы, копится информация о повседневности изучаемого феномена, ко­торую на самом деле нудно наблюдать — до тех пор, пока не произойдет что-то неожиданное, вроде «гарфинкелевской поломки», вскрывающей ру­тину и во многом объясняющей структуру самого феномена.

Это «поле» забирает очень много душевных сил на самоуговоры и на постоянное эмоциональное и интеллектуальное напряжение в поисках правильной линии поведения. Мне кажется, я никогда не буду искренне принимать участие в повседневной жизни моих информантов и поэтому никогда не стану для них настолько «родной и близкой», чтобы они с безо­глядной радостью делились со мной своими сокровенными тайнами и так называемыми «техниками манипуляции попрошайничества». Мой жиз­ненный мир слишком отличается от их мира. Я прекрасно отдаю себе от­чет в том, что эти строки не соответствуют гуманистической идее каче­ственной методологии: через нивелирование различных по объему влас­ти позиций «ученый» — «изучаемый» преобразовать объект исследования в субъект и рассматривать представителей изучаемой группы как равно­правных партнеров по проекту. Я всегда буду чужой для многих моих ин­формантов и, наверное, с этим нужно просто смириться и работать из этой перспективы — из перспективы постоянного контроля над самим собой и осознания собственной исследовательской позиции.

Я не думаю, что любое изучаемое «поле» можно полюбить, но, конеч­но, в нем можно многому научиться. Можно встретить людей, которых в обычной жизни ты никогда бы не встретил.

Выше написанные строки более чем не этичны по отношению ко мно­гим моим партнерам по проекту, к людям, согласившимся рассказать о себе. Поэтому я заранее хочу извиниться перед теми информантами, с кем было легко и приятно работать. Однако по ходу проекта мне прихо­дилось встречаться и с теми, кто меня обманывал, использовал, кого я бо­ялась, общение с кем было для меня весьма проблематичным.

Данная статья написана из перспективы, рассматривающей включен­ное наблюдение — метод, который я считаю наиболее адекватным в подоб­ных исследованиях — прежде всего как взаимодействие, общение между исследователем и интересующими его людьми, а самого социального ис­следователя как своеобразный инструмент по сбору данных. Возможно, сильные негативные эмоции, отраженные в этой статье, можно объяснить тем, что в проекте был задействован не совсем подходящий «инструмент» (т. е. исследователь), который пришлось приспосабливать к работе. По­этому здесь я расскажу о самых обычных человеческих ощущениях, воз­никающих у исследователя в «поле». На ряде эпизодов будет показано, как развивалось личное и исследовательское отношение к изучаемому фе­номену, с какими трудностями я столкнулась и как пыталась их преодо­леть. Я полагаю, что сила и характер эмоций, испытываемых исследовате­лем в полевой работе, могут — через концептуализацию — стать вкладом в научное понимание феномена.

За последние десять лет тема нищенства стала популярной. В 1993- 1994 годах в петербургской и московской прессе начали появляться за­метки о нищенской мафии, об уровне доходов городских попрошаек, об «университетах» для нищих, где старшие коллеги за справедливую плату обучают новичков искусству попрошайничества. Я не ставила своей не­пременной задачей развенчать или подтвердить эти истории. Нищенство (попрошайничество) рассматривается мной как символическое и эконо­мическое (взаимо)действие, а инициирующие его агенты — люди, прося­щие на улице подаяние — не как слой «самых бедных», а как символичес­кая группа, организующая посредством своих телесных практик особое смысловое пространство, при создании которого очевидно оперирование значимыми социальным категориями (ценностями): здоровье, работа, се­мья, дом. Продуманное использование знаков (мимики, жестов, одежды, вербальных кодов, дистанции и пр.) может сделать нищенство успешной экономической деятельностью. Изучение социального взаимодействия между просящим и подающим возможно только через подробное изуче­ние мелких деталей. Смысл такой работы на микроуровне я вижу в «на­сыщенном описании»1, открывающем доступ к миру символов и их зна­чений, которые определяют поведение вовлеченных в действие лиц. Опи­сания должны быть выполнены из той же перспективы, из которой люди сами интерпретируют свой опыт. По мнению американского социального антрополога Клиффорда Гирца, антропологическое исследование заклю­чается в том, «чтобы искать общий язык, а не заставлять людей говорить на языке исследующего их социолога» (Гирц, 1997).

Методы исследования: наблюдение и беседы

Необходимыми инструментами для достижения поставленных мною задач являются качественные методы — наблюдение и интервью. Послед­ние имеют форму длительных бесед с информантами без жестких правил структурированного интервью2. Эти методы позволяют работать в про­блематичных или, по меньшей мере, необычных ситуациях, когда доступ к изучаемому объекту ограничен и не может быть достигнут количествен­ными методами. Проведение стандартизированного опроса среди нищих не может привести к тем результатом, на поиск которых направлено дан­ное исследование, поскольку формализованный опрос многократно увели­чит и так существующую социальную дистанцию.

Выбор способа наблюдения зависит от позиции социолога. Исследова­тель может быть совершенно «незаметным» в изучаемой среде как, напри­мер, американские социологи И. Гоффман и А. Стросс; может активно при­нимать участие в жизни исследуемой группы и открыто обсуждать интере­сующие его вопросы подобно австрийскому ученому Р. Гиртлеру; а может проникнуть в среду фактически в качестве шпиона как писатель-исследо­ватель Г. Вальраф (Reichertz, 1989:89). С выбором открытого или скрытого типа наблюдения связаны стратегические проблемы, а именно в какой сте­пени социолог готов открыть «свои карты» в «поле» и сообщить о своих фак­тических исследовательских интересах. Преимущество скрытого включен­ного наблюдения заключается в том, что оно может значительно быстрее привести к результатам, достижение которых при других типах наблюде­ния потребовало бы больше времени, если было вообще возможно. Выбор данного типа наблюдения зависит не только от занимаемой исследовате­лем этической позиции, но и от его личных качеств: нужно быть готовым к определенного рода опасности — быть рассекреченным, последствия чего могут быть более чем неприятными. Необходимы способность к силь­ной концентрации, умение держать ситуацию под контролем и справляться с внутренним напряжением, талант к перевоплощению.

Ирвинг Гоффман утверждал, что участвующее наблюдение — это не столько отдельный метод, сколько целая самостоятельная форма соци­ального исследования, при которой ученый «подвергает себя, свое тело, свою личность и свою социальную ситуацию непредвиденному влиянию» (Goffman, 1996:263). На мой взгляд, социальный исследователь, работа­ющий в качественной методологии, является сам по себе своеобразным рабочим инструментом. Помимо профессионализма, т. е. квалификации специалиста, параметрами такого «инструмента» становятся как личност­ные качества человека (решительность, сообразительность, чувство юмо­ра), так и испытываемые им чувства (брезгливость, страх или отвраще­ние). Чтобы полноценно описать феномен, нужно откровенно рассказать о чувствах, которые испытывал исследователь в «поле». Социолог должен занять позицию осознанной рефлексии к своему исследованию как к ин- теракционному процессу, опутанному сетью разнообразных взаимодейс­твий, которые он наблюдает, анализирует и о которых пишет (Hughes, 1971). Методологические правила, которые устанавливает для себя соци­олог в «поле», это также и правила общения, т. е. планомерного, рассчи­танного на партнера по коммуникации, события (Lindner, 1981: 51).

Безусловно, открытое участвующее наблюдение — этичнее по отно­шению к людям, с чьей жизнью социальный исследователь хочет позна­комиться и, опубликовав текст, выставить ее таким образом на всеобщее обозрение. Но я убеждена, что есть «поля», где нужно или повременить с откровенным признанием или несколько изменить исследовательскую легенду, цель своего прихода, поскольку «открытый» исследователь своим вторжением серьезно трансформирует «поле».

Типы наблюдения в разные фазы исследования

В зависимости от степени внутренней готовности и обстоятельств я ра­ботаю как методом скрытого (не участвующего), так и открытого (участ­вующего) наблюдения. Следует отметить, что я сразу установила себе за правило сообщать при непосредственном знакомстве с информантом о своих исследовательских намерениях. Но в начале проекта самым слож­ным оказалось преодолеть в себе страх. Я боялась. Я должна была преодо­леть в себе страх подойти и заговорить на улице с незнакомыми и чужды­ми людьми. Трудности были связаны прежде всего с неприятием объекта, обусловленным маргинальной позицией группы и постоянно «подогрева­емым» уговорами родных и друзей «уйти от нищих»1. Поэтому свой пер­вый этап полевой работы я называю фазой «простого наблюдения» или «неструктурированного не участвующего наблюдения», когда я не пыталась познакомиться с интересующими меня людьми.

Страх социолога, работающего в незнакомой социальной среде, объ­ясним и давно стал предметом научной рефлексии. По мнению немецкого этнолога Рольфа Линднера, самые известные полевые антропологические исследования, объектом внимания которых стали феномены индустриаль­ных обществ, начинались, когда социальный исследователь, принадле­жащий среднему классу, обращал внимание на гетто, на общественные низы, на бедные кварталы, на «outcasts». Исследователь всегда был пу­тешественником от своего класса к классу, который он изучает. Он поки­дал уютный, защищенный четырьмя стенами кабинет и оказывался лицом к лицу с незнакомыми формами социальной жизни. Испытываемые при этом страхи могут выразиться в нарушениях психосоматического харак­тера (например, учащенное сердцебиение, потеря аппетита и сна), а так­же в постоянном откладывании момента выхода «в поле», вплоть до «на­кручивания» бесконечных кругов по кварталу, где находится необходи­мый исследователю объект (Lindner, 1981:58).

До проекта я не собирала никаких материалов о нищенстве — ни о его прошлом, ни о настоящем. Я начала свое исследование с минимальным представлением о том, на что смотреть и за чем наблюдать. Единственным выходом было впитывать все увиденное и услышанное, «как губка». Я на­блюдала за нищими со стороны и фиксировала увиденное в полевом днев­нике: записывала тексты с табличек нищих и их устные обращения, услы­шанные в транспорте, старалась внимательно рассмотреть их действия, мимику, жесты, одежду. Также я заносила в дневник всяческие истории о нищих, которые рассказывали мои знакомые. Так я хотела получить не­кое обывательское представление о попрошайках. Я знакомилась с «по­лем», собиралась с духом и разрабатывала варианты знакомства.

Поскольку я не доверяла своим будущим информантам и боялась их, моим первым партнером в проекте стала женщина, не представлявшая со­бой экстремальный тип нищенки. Она работала в одном из подземных пе­шеходных переходов в Петербурге и собирала деньги при помощи своей по цирковому наряженной собачки. Эта женщина занимала, скорее, проме­жуточную позицию между попрошайкой и уличной актрисой. Она не каза­лось мне настолько чуждой, как другие люди, просящие на улице деньги. К тому же, у нее была собака, которая стала некой зацепкой, предметом разговора. Мы познакомились, и я стала с ней работать. Одновременно я продолжала постоянно рассказывать о своем проекте друзьям и знако­мым и так вышла на женщину, работающую в свечном киоске при одном петербургском храме. Она познакомила меня с целой группой церковных нищих. Постепенное погружение «в поле», привыкание к объекту иссле­дования и накапливаемый опыт в общении с интересующими меня людьми придали мне силы и смелость пытаться завязывать контакты с будущими информантами прямо на улице без посредников.

Вероятно, одним из самых сложных этапов в полевом исследовании яв­ляется этап получения доступа к «полю» и завоевания доверия. Я отдава­ла себе отчет, что мои информанты, как всякая маргинальная группа, бу­дут воспринимать меня очень настороженно, и завоевать их доверие будет нелегко. Поэтому довольно много времени я уделила своей методике по­степенного знакомства. Я подходила к интересующему меня человеку, представлялась студенткой университета, которая пишет работу о «бед­ности, милосердии и сострадании», и спрашивала разрешения постоять и понаблюдать. Чтобы не «испугать» потенциального партнера по проек­ту, я сместила свой интерес с практик попрошайничества и говорила, что мне интересно узнать, кто чаще подает — мужчины или женщины, в какое время суток и проч. Так я приходила каждый день, всегда подавала мило­стыню, становилась невдалеке от информанта с клочком бумаги и наблю­дала, как он работает. Постепенно ко мне привыкали и, поскольку целый день «стоять» в одиночестве довольно скучно, мы начинали разговаривать и знакомиться ближе. Я довольно много рассказывала о себе, чтобы со­здать как можно более неформальную и откровенную атмосферу. Со вре­менем наши отношения становились, на мой взгляд, вполне дружескими. Например, от меня перестали принимать милостыню: больше я не была анонимным прохожим, от которого не стыдно брать подаяние.

Эту фазу уже можно обозначить как «открытое участвующее на­блюдение»: я брала на себя какую-то роль, обещания, обязательства, об­суждала с моими информантами происходящее, могла задавать вопросы. Мои информанты могли попросить меня посторожить их вещи, купить для них кофе или обращались за поддержкой, если возникало недоразумение с прохожими. По мнению М. Швартца и Ч. Швартца, участвующим на­блюдением является подчиненный научным целям процесс присутствия наблюдателя в социальной ситуации. Наблюдатель находится в непо­средственном личном контакте с наблюдаемыми, разделяет их жизненное пространство и сам является частью находящегося под наблюдением кон­текста. При этом наблюдатель не только модифицирует контекст, но и сам находятся под его влияниием (Schwartz and Schwartz, 1955:344).

К преимуществам открытого участвующего наблюдения относит­ся своеобразное противостояние между наблюдающим и наблюдаемым: «В действительности этнографы совершили свои величайшие откры­тия благодаря изучению того, как они воспринимаются информантами, благодаря их противодействию погружения ученого в поле» (Буравой, 1997:165). Я пытаюсь отслеживать, как мое присутствие влияет на наблю­даемую ситуацию, какие формы моей презентации приводят к определен­ным результатам. Знакомясь со своими информантами, я всегда немного занижала свой академический статус и не говорила, что пишу кандидат­скую диссертацию, полагая, что таким образом наши беседы будут менее «тяжеловесными». Но, например, при очень коротком интервьюировании только что подавших милостыню людей, что тоже входило в план моей ра­боты, оказалось важным очень быстро, в течение нескольких секунд, про­извести на них серьезное впечатление. И в данном случае как раз выруча­ло обращение: «Простите, я пишу диссертацию», настраивавшее прохоже­го на ответственное соучастие в проекте.

В гостях



...«Дедушка» научил меня слушать диксиленд»

Я открыла для себя, что «эти люди» — люди, которые стоят и попро­шайничают на церковной паперти или на Невском проспекте — обычные, не чужие и понятные. Чувство страха сменилось удивлением. Хорошей иллюстрацией, на мой взгляд, может быть рассказ о том, как я была в гос­тях у двух бездомных нищих («истинных», как они себя называли), по­прошайничавших у одного петербургского собора. Тогда я была плохо зна­кома с этими людьми, и испытываемые мной ужас и отчаяние от предсто­ящего поступка можно объяснить тем, что приглашавшие звали меня в трущобы и сами выглядели как «классические» обитатели этих трущоб. На всякий случай я предупредила друзей и попросила позвонить мне вече­ром, чтобы в случае моего отсутствия поднять тревогу.

В общении с этими людьми особое удивление у меня вызывала «обыч­ность» всех ситуаций. По дороге домой мы зашли в магазин. Я обратила внимание, что они покупают более или менее дорогие продукты и хоро­шую, дорогую водку1. Дом, в котором они жили, находился в районе Сен­ной площади. Это был старый, полупустой, кажется, стоящий в планах на снос дом. Мы поднялись по жуткой лестнице и оказались в огромной за­хламленной квартире, где-то под крышей. Здесь мои информанты снимали две комнаты. (Несмотря на запущенность и дикость, у квартиры был хозя­ин.) Плату мои информанты платили ежедневно с собранных при церкви денег. В месяц эта сумма равнялась средней городской стоимости арен­ды комнаты. Помещения были маленькие, со старой сломанной мебелью, а стены обвешаны вульгарными плакатами с изображением голых «баб» (мне объяснили, что раньше эти комнаты снимали кавказские торговцы с рынка и плакаты они «унаследовали» от них), везде валялась грязная по­суда, объедки. Хозяйка извинилась за беспорядок: «Может быть, Вам тут покажется очень страшно». Даже извинение удивило меня: жен­щина понимала, что хаос и необустроенность в этих комнатах способны напугать «обычного» человека. Я подумала, что она живет одновременно в «старом» и «новом» мире: с одной стороны, в мире норм прежней обеспе­ченной «обывательской» жизни, понятных и разделяемых мной, а, с дру­гой стороны, в мире норм, где аккуратность и чистота жилища не имеет никакой ценности. Хотя моя собеседница выглядела как человек, от кото­рого эти нормы бесконечно далеки, она понимала, какое впечатление мо­жет произвести этот дом на меня, и разделила со мной мир моих ценностей переживанием «извините, у нас не убрано». Я испытывала неловкость, не знала, куда себя деть, о чем говорить, и вызвалась помыть для ужина по­суду. Впрочем, это мое действие было продиктовано еще и брезгливостью: я знала, что мне придется есть из этих тарелок. Отмывание посуды от ста­рой затвердевшей грязи под ледяной водой без какого-либо хозяйственно­го средства осталось одним из незабываемых ощущений вечера.

Моя хозяйка разогрела вчерашние макароны, приготовила салат из огурцов и помидоров, поджарила котлеты: «Мария, у нас тут все про­сто, не стесняйтесь». Хозяин рассадил нас за столом: <<Ты, Маша, са­дись сюда, а ты, 3., сюда. Она ведь все равно бегать будет», — сказал он как об обычной хозяйке, принимающей гостей и вынужденной посто­янно уходить на кухню. Меня снова удивило традиционное распределение ролей, рассаживание за столом, обращения: «Слушайте, что вы сидите, меня слушаете! Что вы, кушать не хотите уже? Ставь чайник! Когда вы чай-то будете пить? Торт стоит», — ведь я ожидала нечто совер­шенно иного. Мы разговаривали почти обо всем: о жизни, о джазе («Де­душка [прозвище гостеприимного хозяина] научил меня слушать дик­силенд»), но очень мало о попрошайничестве. Приходится уделять много времени обсуждению вроде бы посторонних тем не только для того, чтобы завоевать доверие информантов. Выуживание по крупицам необходимой информации из оговорок, замечаний, сплетен, собственных наблюдений является одним из сложных моментов этого «поля». Так из жалоб на дру­гих нищих я узнала о сильной конкуренции, существующей на паперти.

Моя первая запись в дневнике после этого вечера: «Впечатление — как от нормальной семьи». Сколько раз я видела попрошайничавших бездом­ных у церквей, на улицах города, но я никогда не представляла себе их повседневность: где и как они живут, о чем и с кем говорят, и проч. Без­условно, передо мной было разыграно представление: торт, галантность а-ля «Мария, вы позволите, я закурю» и т. п. Все это никак не вязалось с внешним обликом моих информантов, со сценой, где разыгрывался спек­такль, с их рассказами о пьянстве, драках, алкоголизме. Но я увидела гиб­кость мира современного российского underclass, отсутствие жестких норм, присутствие старых и новых правил. В какой-то мере я открыла для себя их мир, а открыть другие жизненные миры в собственной культуре — одна из целей современной социальной антропологии (Knoblauch, 1996).

Эксперимент: акционистское наблюдение



Несмотря на растущее доверие и более или менее искренние отноше­ния, многие вопросы оставались не выясненными, например, кем и как контролируются люди, собирающие подаяние на Невском проспекте. Я решила провести эксперимент, переодевшись в попрошайку. Многие со­циологи рассматривают эксперимент как особый независимый метод, при­нципиальное отличие которого от наблюдения заключается в том, что эк­сперимент подразумевает осознанное манипулирование предметом иссле­дования (Gruemer, 1974; Girtler, 2001). В приведенном ниже отрывке из полевого дневника я опишу свой собственный опыт.

«30 декабря. Невский проспект. Ветер, косой снег, серое низкое небо, холод. Очень не хочется идти работать... но надо. Переодевшись в подворотне в рабочую одежду, я побрела от станции метро «Мая­ковская» по Невскому в поисках «приличного уголка». Кажется, в этот день здесь не очень много прохожих. Обычно — значительно больше.

Я очень тепло одета, так как надо будет довольно долго непод­вижно стоять. На мне коричневое пальто «времен бабушкиной моло­дости». Шерстяные шапка и шарф практически полностью закрыва­ют лицо. Не очень хочется, чтобы бывшие одноклассники меня узна­ли, а то пока объяснишь, как дошла до жизни такой, представляешь встречу класса и расспросы: кто кого когда и где последний раз видел, и тут: «А я тут недавно Машку Кудрявцеву видел. Она на Невском попрошайничает». Неплохо.

Я бреду по Невскому, выбирая место, стараюсь вжиться в роль, вспоминаю, что уже видела у других нищих: представляю себя ма­ленькой, сутулюсь, втягиваю голову в плечи, прячу глаза.

Наконец решила встать на Невском проспекте недалеко от угла с Литейным. Остановилась, достала свою табличку: «Люди добрые, помогите, пожалуйста», сняла перчатки (замерзшие руки вызывают больше жалости, подумала я), взяла табличку в левую руку, а правую протянула вперед. Попрошайничаю. И смех, и грех. Пока прохожие смотрят на меня, как мне кажется, скорее с любопытством, нежели с жалостью. Смотрят и проходят мимо. Может, место не очень хо­рошее? Необходим второй план, какая-то логическая ниша. Еще поис­кать? «Макдональдс». Вот это ниша! Люди платят бешенные деньги за какую-то ерунду, неужто не помогут бедному человеку.

Я перешла на другую сторону улицы и встала на углу Невского и Рубинштейна. Замерзать начала практически сразу. От холода ве­дешь себя еще «естественнее»: больше сжимаешься, чтобы сохра­нить тепло, и выглядишь еще жальче. Стою пару минут, поглядываю из под шапки на публику. Мимо проходят два молодых человека: «Ну че, подай девушке-то», — говорит один другому. Тот подал. Я сму­тилась, растерялась и вроде сказать что-то надо, а кроме «спаси­бо большое» ничего в голову и не приходит. Очень непрофессионально себя веду. Но уже около рубля у меня есть. Стою еще несколько ми­нут. Ничего. Кажется, что затея моя неудачная, но в это время ко мне один за другим подошли три человека и каждый подал по рублю1. Подействовало! Тут-то все и началось. Практически каждую мину­ту прохожие стали подавать мне мелочь. Кто-то проходил и давал мне деньги мимоходом, кто-то останавливался в нескольких шагах, роясь в кошельке, в поисках мелочи. «Массовка» повлияла на девуш­ку, только что покинувшую американский общепит и кого-то еще до­жидающуюся. Она некоторое время смотрела на меня, что-то наду­мывала себе, потом выгребла из кармана мелочь и подала еще три-че- тыре рубля. Мимо прошел человек, остановился в двух шагах, достал кошелек, вернулся и подал мне в руку свернутые в рулончик десятки жестом, как будто пряча от всех. «С Новым годом», — сказал он мне с акцентом, похлопал по плечу и пошел дальше. Я постояла еще, до­считала до 100 и отошла в одну из подворотен, чтобы перевести дух, так как чувствовала себя очень неловко. Я пересчитала то, что полу­чила, и это оказалась сумма в 68 рублей, которую я собрала за 10-12 минут. Через какое-то время я вернулась. Стою снова. Становится все холоднее и холоднее. Будучи неподвижным, сохранить тепло прак­тически невозможно. Люди проходят мимо. Дети смотрят, как всег­да, очень непосредственно и с большим интересом. Один мальчик по­интересовался у мамы, правильно ли я расставила запятые в своем обращении на табличке. Мне нелегко смотреть людям в глаза, хотя как «профи» знаю, что визуальный контакт очень важен.

Через какое-то время возвращается «мой» иностранец и протяги­вает, так же как в прошлый раз, скрывая от всех, свернутые в тру­бочку деньги. 500-рублевая купюра. Совесть моя не выдержала: я не могла так просто взять эту сумму, я отталкивала ее, а он протя­гивал ее мне снова и снова, повторяя: «Говори Христос, говори Хри­стос». Эта перепалка длилась несколько мгновений, наконец я вы­давила из себя «Христос» и взяла деньги. Мой благодетель ушел. За 35 минут я собрала 568 рублейСосчитав еще раз до 100, чтобы не срываться с места сразу, я ушла».

На проведение такого эксперимента я не могла решиться около четырех лет. Кто контролирует попрошаек, выяснить так и не удалось. Возможно, если бы я постояла подольше или стала бы попрошайничать на этом мес­те изо дня в день, я получила бы нужную информацию, но чувства стыда и страха не позволили мне продолжать эксперимент. Однако полученные результаты подтвердили ряд других предположений.

Я собрала очень большую сумму, но не буду утверждать, что каждый нищий на Невском проспекте получает такие деньги ежедневно. Но если принять во внимание те 15-20 рублей, которые я получила в течение по­лучаса от своих сограждан, то в час эти деньги превращаются в 40 рублей, за пять часов — в 200 рублей, при пятидневной рабочей неделе — в 1000 рублей... В итоге за месяц «работы» получается сумма, значительно пре­вышающая прожиточный минимум — 4000 рублей. Этот среднеарифме­тический расчет не противоречит данным, собранным мной ранее, когда я наблюдала за деятельностью моих информантов со стороны, видела по­лучаемые ими суммы и обсуждала с ними происходящее. Я не соглашусь, что такое событие, как крупная милостыня от иностранца — единично. Люди, просящие подаяние на Невском проспекте, рассчитывают на тури­стов. Старушка у итальянской мороженицы «Джина Джинелли» на канале Грибоедова обращается к иностранцам не иначе как на английском языке: «Help me please». Это — «туристский» бизнес, вернее, «интуристский». Мой случай — исключение, которое подтверждает правило. Данные, по­лученные в результате эксперимента, подтвердили один из моих тезисов: попрошайничество может быть весьма успешной экономической страте­гией. Величина сборов зависит от модели попрошайничества. Мой экспе­римент позволил выяснить, что молодая, видимо здоровая женщина тоже может стать успешной моделью попрошайничества.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

  • Методы исследования: наблюдение и беседы
  • Типы наблюдения в разные фазы исследования
  • Эксперимент: акционистское наблюдение