Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Социолог в поле Санкт-Петербург




страница2/12
Дата25.06.2017
Размер2.58 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
Закон есть закон.

Еще об этике участвующего наблюдения

Один из молодых американских социологов выступил на конференции с прекрасным докладом о своем исследовании нелегальной экстремист­ской организации. При этом он признался, что, взяв на себя одну из ролей в организации, скрыл то, что он исследователь. Ассоциация социологов осудила его действия и подвергла наказанию за нарушение этического ко­декса1, который требует от исследователя честности и, кроме того, ставит условие не нанести вреда своим информантам и исследуемым сообщест­вам. Конечно, можно критиковать жесткие этические кодексы социологи­ческих и антропологических ассоциаций, которые довольно строго регу­лируют отношения социолога с наблюдаемым сообществом. Но закон есть закон, который ко всему имеет вполне рациональную подоплеку.

Я изредка слышу от коллег (равно социологов или антропологов), что наша задача в поле — как можно лучше обмануть информанта по поводу целей нашего исследования. Я категорически с этим не согласен. Социо­лог не должен скрывать своей роли исследователя по этическим сообра­жениям. Дело даже не в том, что «обманывать нехорошо». При скрытом участвующем наблюдении велика вероятность разоблачения. Тайное если не всегда, то очень часто становится явным. Поэтому в процессе исследо­вания растут шансы скорее полностью разрушить стоившее немалых сил исследование (и «испортить поле» для других исследователей!), нежели получить нужную информацию.

Только участвующее наблюдение дает шанс видеть в людях равноправ­ных партнеров по коммуникации. Как правило, исследовательская ситу­ация — это отношения неравенства. Исследователь задает вопросы; ин­формант — отвечает. У социолога существует постоянный соблазн ис­пользовать людей только как источник данных для того, чтобы сделать интересную публикацию и/или написать диссертацию. Но часто социо­лог ощущает себя не только профессионалом, но и одновременно обычным человеком. Мне кажется, что разрешение ролевого конфликта заключает­ся в том, что исследователь честно сообщает о своих задачах информан­там, старается сочетать участвующее наблюдение с диалоговым интер­вью, консультируется с информантами по поводу результатов исследо­вания. Отсюда и мой упрек в некорректности «скрытому наблюдению». Необходимость встраивания в жизнь изучаемого общества ставят новые этические проблемы, о которых невдомек тем социологам, которые прово­дят жизнь за письменным столом, занимаясь комментированием таблиц.

Особенно тяжел, с этической точки зрения, выход из поля. Все стадии полевого исследования сопровождаются попытками близких к социологу членов сообщества обсуждать с ним их проблемы. На исследователя пада­ет большая эмоциональная нагрузка, поскольку он не только должен выслу­шивать, но и пытаться помогать. Нужно считаться с тем, что почти всегда приходится тратить время и силы на реальную помощь. И трудно бросить людей с их проблемами, особенно если Ваши информанты принадлежат к социально исключенным средам (люди и группы, обладающие социальной властью, обычно значительно меньше заинтересованы в поддержании даль­нейших контактов с исследователем). Я бы рекомендовал придерживаться правила сохранять контакты, пусть и в меньшем объеме. По крайней мере, нужно дать понять, что с исследователем всегда можно встретиться.

У социологов возникает немало и других этических проблем в поле, справиться с которыми весьма непросто. Так, Роланд Гиртлер акцентиру­ет внимание на том, что, записывая наблюдаемые разговоры и ситуации, исследователь чувствует себя предателем, так как часто его информанты хотели бы оставить эти факты при себе (представьте, что вы записываете и публикуете слова близких людей!). Чувство вины, предательства, бес­честности сопровождает Вас, несмотря на все псевдонимы и парафразы, при помощи которых Вы пытаетесь избежать возможности идентифика­ции. Исследователь предпринимает все усилия, чтобы в публикации нико­го не «заложить» (Girtler, 1992:128). Да и сам процесс анонимизации за­дает подчас неразрешимые вопросы (например, как создать анонимность при анализе биографии очень известного человека или при исследовании единственного завода в городе?).

И, наконец, в социологической дискуссии нередко обсуждается грани­ца между ролью ученого-наблюдателя и, например, социального работни­ка или психотерапевта. На мой взгляд, это принципиально разные роли. Большинство социологов склоняется к мнению, что психологическая по­мощь исследователя информантам носит ситуационный и побочный ха­рактер и не сопровождается попытками повлиять на систему ценностей и образ жизни наблюдаемого. Цель участвующего наблюдателя — вжиться в исследуемое общество, по возможности, без какой-либо интервенции в структуру жизненного мира других. Большинство авторов этого сборни­ка в процессе своих полевых исследований балансируют между участи­ем и невмешательством в правила игры; сочетают разные исследователь­ские роли, преодолевают дистанцию и вновь обращаются к рефлексивно­му отстранению. Именно такие полевые опыты делают социологическую работу романтической, разнообразной, интересной и творческой.

Литература


  1. Бэкон Ф. (1977) Сочинения в 2 тт. Том 1. Москва: Мысль.

  2. Вебер М. (1990) Избранные произведения. Москва: Прогресс.

  3. Малиновский Б. (1998) Магия, наука и религия. Москва: Рефл-бук.

  4. Тишков В. (2001) Общество в вооруженном конфликте. Москва: Наука.

  5. Шютц А. (2004) Смысловое строение социального мира / / Избран­ное. Мир, светящийся смыслом. Москва: РОССПЭН. С. 687-1022.

  6. Berk RAdams J. (1979) Kontaktaufnahme zu devianten Gruppen // K.Gerdes (Hg.) Explorative Sozialforschung. Suttgart. S. 94-109.

  7. Cicourel A. (1974) Methode und Messung in der Soziologie. Frankfurt- am-Main.

  8. Girtler R. (1992) Methoden der qualitativen Sozialforschung. Wien: Boehlau.

  9. Hamphreys L. (1973) Toiletten-Geschaefte. Teilnehmende Beobachtung homosexuelle Akte //J. Friedrichs (Hg.) Teilnehmende Beobachtung abweichenden Verhaltens. Stuttgart: Ferdinand Enke Verlag. S. 254-287.

  10. Wax R. (1979) Das erste und angenehmste Stadium der Feldforschung / / K.Gerdes (Hg.) Explorative Sozialforschung. Suttgart. S. 68-74.

Бредникова Ольга

«ЧИСТОТА ОПАСНОСТИ»: FIELD-ФОБИИ В ПРАКТИКЕ КАЧЕСТВЕННОГО СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

Приключение исследования

Клод Леви-Стросс писал, что «в профессии этнографа нет места при­ключениям. Они лишь в тягость ей, обременяя плодотворную работу гру­зом недель и месяцев, потерянных в дороге; часами ожидания, голодом, усталостью, иногда болезнью и множеством постоянных, неприятных обя­занностей...» (Леви-Стросс, 1994:6). Очевидно, Леви-Стросса тяготили долгие переезды и рутина, предшествующая и сопутствующая сбору эм­пирического материала, опасности и неожиданности, нарушающие «нор­мальный» ход исследования и пр. Мне представляется, что полевое иссле­дование, выполняемое качественными методами, сродни приключению. Оно почти всегда обещает новые впечатления, интересные знакомства, неожиданное знание. Как и всякое приключение, такое исследование не просто «взламывает» обыденное течение жизни, но может принести ог­ромное удовольствие, связанное и с радостью узнавания нового и с про­цессом творческого осмысления увиденного и услышанного.

Всякий раз, когда начинается новый проект, исследователь как будто отправляется в путешествие по собственному городу и даже по собствен­ной жизни. Когда погружаешься в еще не исследованную тему, глаза как- то иначе «настраиваются». Пространство вокруг неожиданно преобража­ется, и вдруг оказывается, что ты живешь в совсем другом Петербурге. Буквально все начинает «кричать» об объекте исследования: настенные граффити; нечаянно услышанные разговоры в общественном транспорте; заголовки газет; случайные воспоминания знакомых; реклама и темы, об­суждаемые в телевизионных ток-шоу; анекдоты на ежедневной интерне­товской страничке и так далее. Я помню, как было сложно ходить по го­роду с моей коллегой, которая исследовала «русскую идентичность» и то и дело обращала внимание своих попутчиков то на магазинную вывеску «Русские меха», то на «Русскую горчицу» в кафе. Во время полевого эта­па исследователь черпает информацию отовсюду. Кажется, что исследо­вание само «ведет» исследователя, а не наоборот. В какой-то момент оно иначе структурирует жизнь, подчиняя себе жизненное расписание и пог­лощая практически все свободное время, изменяя привычный образ жиз­ни. Меняется освоенное и хорошо знакомое городское пространство, го­род как будто бы расширяется, так как оказываешься в таких местах, куда ранее по собственной инициативе вряд ли забрел. Так, во время исследо­вания мигрантов с Кавказа и Средней Азии нам с коллегой приходилось проводить достаточно много времени на задворках городских рынков, то есть фактически в закрытом для «сторонних глаз» закулисье, или вставать в пять утра — к открытию рынков, — что совершенно невозможно в моей «обычной» жизни.

С каждым новым проектом социолог проживает новую «маленькую жизнь». Более того, эта «маленькая жизнь» не заканчивается с окончани­ем проекта, но продолжается и множится, ибо исследователь, так или ина­че, продолжает замечать и коллекционировать всю информацию, связан­ную с его более ранними исследовательскими интересами.

Полагаю, что исследование, проводимое в рамках качественной методо­логии, может быть только комплексным, ибо невозможно провести полно­ценное и качественное (в изначальном смысле слова) исследование, опи­раясь либо лишь на интервью и беседы с людьми, либо лишь анализируя тексты, либо лишь наблюдая. Качественное исследование — это не толь­ко и не столько использование качественных методов сбора информации, которые ныне довольно подробно расписаны в учебниках по социологии. В широком понимании — это составление наиболее полной и насыщенной картины исследуемого феномена, когда необходимо реконструировать все социальные смыслы и контексты, конституирующие и сопровождающие его. Например, обращение к анекдотам и карикатурам дает новое и неожи­данное понимание таких смыслов.

Интересным, при этом неординарным и эвристичным, исследование становится во многом благодаря социологическому воображению. Под со­циологическим воображением Петр Штомпка, вслед за Чарльзом Милл- сом, понимает «умение или способность рассматривать общество под оп­ределенным углом зрения», а именно: «рассматривать все социальные явления как результат деятельности социальных агентов (а); понимать скрытые структурные и культурные ресурсы и ограничения, влияющие на социальную жизнь <...> (б); изучать предшествующие традиции и их вли­яние на настоящее <...> (в); воспринимать общественную жизнь в дина­мике (г)» и прочее (Штомпка, 2001:148-149). Таким образом, специфика социологического воображения связана с особой перспективой видения и интерпретации социальной реальности, казалось бы известных и «всем по­нятных» феноменов. Это не только и не столько умение мыслить, исполь­зуя научный понятийный аппарат, но способность «переступить» уровень обыденного знания, иначе видеть «очевидные вещи», пытаться найти осо­бый социологический фокус, генерализируя особенности частного случая до анализа глобальных социальных феноменов. Например, обыкновенная практика пользования дверными звонками в коммунальной квартире поз­воляет выйти на анализ феномена социальной справедливости (см. Уте- хин, 2004:48), а отношение мигрантов к грязи и мусору — на анализ меха­низмов воспроизводства современной социальной структуры (Brednikova, Pachenkov, 2003) и так далее.

Безусловно, наша профессиональная деятельность включает в себя и массу проблем: сложно первый раз выйти в поле, особенно когда оно свя­зано с маргинальными практиками1; слишком часто случаются неудачи в поисках информантов; порою очень тяжелой и безнадежной кажется ру­тина наблюдения; записи в полевом дневнике иногда представляются бес­конечной и бессмысленной работой. В преодолении этих проблем отчасти могут помочь издаваемые в последнее время зарубежные и российские учебники, посвященные качественной методике и технике исследования. Конечно, такие книги необходимы и необходимы в больших количествах. Тем не менее, «вкус» поля следует испытать самому, самому попытаться найти пути разрешения проблем, связанных с эмпирическим исследова­нием. Именно поэтому в данной работе предложены не методические ука­зания или готовые рецепты и инструкции по проведению полевого иссле­дования, но представлены некоторые размышления о проблемах, возни­кающих в ходе социологического качественного исследования. В статье в свободном жанре эссе я хочу поразмышлять о взаимоотношениях иссле­дователя и информанта, о страхах, которые сопровождают исследователя во время его полевой работы. Я полагаю, что рефлексия подобных фобий очень ценна и информативна не только и не столько для их преодоления, сколько для самого исследования.

В поисках «инаковости»: властные отношения между исследователем и информантом

Недавно студентка факультета социологии одного из университетов Пе­тербурга при обсуждении фокуса своего дипломного исследования сказа­ла: «Для хорошего исследования нас всегда учили искать другое, иное, что-то отличное...». Эта фраза, на мой взгляд, отчасти может иллюстри­ровать представления о «призвании» социальных наук. Леви-Строссу, эт­нографам и антропологам начала прошлого века в поисках объекта иссле­дования приходилось ездить в дальние экспедиции. Другой был прежде всего удален географически. Сегодня поиск иного несколько затруднен: «Мы живем после оргии открытия, исследования, нахождения «Другого», после оргии различия <...> Инаковость осталась как остаток закона спро­са и предложения, действующего на рынке. Она стала редкостью. Отсюда ее значимость на бирже структуральных ценностей» (Марков, 2000:57). Инаковость остается «ценностью» и для социальных наук, но ныне ее на­учились находить и видеть не только на отдаленных территориях, но и внутри «своих» обществ. При этом политика фондов, финансирующих ис­следования, во многом провоцирует и задает подобный подход. Определяя и поддерживая финансирование исследований социально незащищенных, «проблематичных» (а фактически выбивающихся из мэйнстрима) групп, эксперты фондов выделяют группы иных, которые в основном и становят­ся объектами внимания социальных исследователей. Определение объек­та исследования как иного\ да и сама ситуация социологического или ан­тропологического исследования делит всех участников на исследовате­лей и исследуемых. Такое распределение ролей, безусловно, выстраивает иерархические, субъектно-объектные отношения.

Если количественные исследования сейчас, в современном их понима­нии, более связываются с техниками регуляции, учета и контроля, столь необходимыми государству для его успешного функционирования, то ме­тодология качественных исследований в более широком смысле вписыва­ется в правозащитный дискурс, связывается с исследовательской интен­цией «услышать исследуемого», реконструировать его жизненный мир. Насколько это удается качественным исследованиям — другой вопрос. Тем не менее, в этих исследованиях предпринимаются активные попытки сделать социологию «гуманно ориентированной», то есть хотя бы отчасти преодолеть огромную дистанцию между исследователем и исследуемым.

Безусловно, избежать властных, иерархических отношений меж­ду «действующими лицами» исследования невозможно. Однако, на мой взгляд, возможно установление если не «симметричных» и равноправных, то партнерских отношений. Искренний, неподдельный интерес исследо­вателя к жизни информанта, вовлечение в его жизненные проблемы по­могает снимать некоторое напряжение и собственное ощущение того, что «кто-то кого-то использует». При этом такой интерес не стоит понимать как безусловный и равноправный «обмен интимностями». Ричард Сен- нет, анализируя современные трансформации публичной сферы, описыва­ет ситуацию, когда «начинающие интервьюеры часто стремятся показать, что видят в опрашиваемых реальных людей, а не "источники данных". <...> Всякий раз, когда опрашиваемый открывает некоторые подробности и чувства своей личной жизни, интервьюер в ответ открывает свои. Отно­шение к кому-либо как к реальной личности в этой ситуации становится похожим на рыночный обмен интимностью. <...> Интервьюеры стремят­ся уйти от этого "маркетинга" взаимных откровений, когда начинают за­мечать, что, открываясь сами, они теряют возможность выяснить чувства субъекта» (Сеннет, 2003:16-17).

Действительно, я помню свои ощущения, когда в ответ на откровения информанта хочется отвечать ему тем же; когда «обнажение» исследуе­мого вызывает чувство собственной «нечистоплотности», создает впечат­ление, что ты используешь информанта в своих «корыстных целях», в то время как он совершенно искренен и открыт перед тобой. Однако дистан- цированность позволяет видеть больше, в то время как некоторое отож­дествление себя с информантом, как показывает опыт, непродуктивно и бессмысленно. При этом надо иметь в виду, что если информант уже со­гласился на интервью или свободно общается с исследователем, позволяя находиться рядом в различных жизненных ситуациях, то такое «присутс­твие рядом» ему вовсе не в тягость.

В этой же связи мне представляется несколько искусственной и наду­манной проблема как и что одевать при выходе в поле, вполне серьезно обсуждаемая в учебниках и работах по качественным методам. При всем своем желании исследователь не сможет стать одним из тех, кого он ис­следует, именно поэтому, на мой взгляд, невозможна и неэтична «полевая мимикрия», связанная, в частности, с особой одеждой во время полевых наблюдений. Такая ситуация лишь воспроизводит и усугубляет властные отношения между исследователем и исследуемым. Эту мысль подтвердил мой недавний опыт исследования в деревне. В поездку я взяла с собой не слишком новую и не слишком «модную» рубашку. На мой взгляд, она аб­солютно не выбивалась из общего стиля одежды жителей деревни и была вполне там органична: полдеревни ходило именно так. Тем не менее хо­зяйка нашего дома, при искреннем расположении и симпатии к нам, как- то сказала: «Ой, а я все гляжу на вас и думаю, что это за бомжики по дерев­не ходят». Эта женщина знала меня как городского жителя, как «чужака», приехавшего исследовать деревню. У нее есть совершенно устоявшийся образ «городских» и, очевидно, «социологов». В данной ситуации для этой женщины граница между нами была «нерушима» и даже необходима для поддержания представлений об окружающем мире. Я для нее была «при­езжей» и «социологом» и не могла стать «своей», даже если бы вдобавок к неадекватной моему образу рубашке я сменила бы джинсы на трениро­вочные штаны и ходила бы по деревне в тапочках, как это делают практи­чески все местные жители. «Нормальными» отношения могли оставаться при соблюдении взаимной, но не «разрушительной» дистанции. Исследо­ватель может завоевать столь необходимое для качественного исследова­ния доверие, не притворяясь и даже не пытаясь стать «своим».

Тесные и долговременные отношения исследователя и информанта проходят различные стадии развития. Можно даже говорить об опреде­ленной «карьере исследователя», в ходе которой исследователь много­кратно меняет свои роли. Например, в исследовании мигрантов с Кавказа и из Средней Азии мы первое время были «чужаками», которые восприни­мались с опаской и с которыми неохотно шли на контакт. Затем, со вре­менем, наша роль изменилась, мы стали «почетными гостями» — людьми, которые пользуются уважением, но не допускаются в сферу приватного, т. е. реальной, а не показной жизни. На этом этапе развития наших взаи­моотношений нас приглашали домой, но лишь на праздничные застолья, угощали «азербайджанской» едой и вполне «интернациональной» водкой, рассказывали об «азербайджанской» культуре. Тем не менее, в закулисье повседневной жизни, в сферу приватного и неформальных правил вход пока был закрыт. Следующим этапом наших отношений стали роли, кото­рые условно могут быть названы «социальные работники». Информанты привлекали нас к решению своих социальных проблем, при этом мы вы­ступали в качестве «проводников» в «чужой мир». Например, помогали им устраивать детей в школу, водили их в поликлинику и так далее. Настоя­щим достижением в нашей «карьере исследователей» стал момент, когда информанты стали воспринимать нас как «равных». Когда мы приходили на рынок или к ним домой, нас уже не воспринимали как гостей, могли даже не замечать. Мне удалось получить разрешение женщин помогать им в приготовлении еды и стоять на рынке за прилавком, торгуя зеленью. Тогда же нам предложили стать партнерами по бизнесу. Таким образом, наши отношения с информантами претерпевали значительные изменения и постепенно «выравнивались». Взаимный инструментализм, сопровожда­емый настороженными и отчасти недоверчивыми отношениями, сменился искренней дружбой.

Необходимо отметить, что каждый их этих этапов был важен не только как путь к взаимному доверию, но и информативен в исследовательском смысле. Так, будучи «почетными гостями», мы познакомились с некоторы­ми правилами публичной репрезентации, услышали мифы, востребуемые при конструировании воображаемых сообществ и прочее. Затем, когда мы помогали нашим информантам интегрироваться в жизнь крупного города, мы увидели те реальные структурные ограничения, а также ксенофобию, с которыми сталкиваются вновь прибывающие мигранты. На более позднем этапе, когда у нас уже установились вполне партнерские отношения, мы получили возможность исследовать неформальные правила и практики, закрытые для «стороннего наблюдателя». Каждый раз мы узнавали что-то новое о жизни наших информантов, получали доступ в разные сферы их жизни. Таким образом, хотя преодоление субъектно-объектных отноше­ний было невозможно, однако длительность и искренность отношений по­могли сделать их скорее партнерскими, необходимыми и информативны­ми для самого исследования.

Field-фобии в практике качественного социологического исследования

Аргументы за выбор профессии социолога для меня были не просто убедительными, но сокрушительными: удовлетворение интересов и любо­пытства, да еще и деньги за это получать! Безусловно, быть социологом невероятно интересно и увлекательно, тем не менее в профессии сущест­вует и огромное количество проблем, одна из которых — страхи. Я знаю и по собственному опыту, и по признанию коллег, что довольно часто быва­ет страшно выйти первый раз в поле, страшно заговорить с незнакомыми людьми, страшно оказаться навязчивым и нарушить границы приватного, страшно быть непонятым — то есть внятно объяснить, зачем, собственно говоря, тебе нужно проводить исследование и что ты хочешь, в конечном счете, понять, и так далее. Довод: «твое исследование нужно для науки» — убедителен лишь в научном сообществе, да и то не всегда. Попытка объяс­нить информанту, что, возможно, исследование поможет изменить жизнь к лучшему, даже самому исследователю кажется наивной.

Приведу свежий пример из моей исследовательской практики, свя­занный со страхами выхода в поле. Для меня исследование деревенских реалий представляется более сложным, чем городских. В городе, с его анонимностью и общественным невниманием, в негласном поведенчес­ком «кодексе» отношений между незнакомыми людьми считается «нор­мальным» не заводить разговоров и просто не замечать незнакомых лю­дей. В сельской местности проводить «неучаствующее наблюдение», ос­таваться длительное время незамеченным и невовлеченным в контакты практически невозможно. По приезде в деревню мы (я и две мои колле­ги) некоторое время обживались и привыкали — овладевали деревенски­ми бытовыми практиками, просто слонялись по деревне. При этом завя­зывать контакты, просто так, «беспредметно» знакомиться с людьми на улице представлялось глупым, нелепым и навязчивым. Я опасалась, что это будет выглядеть праздным любопытством, и наши приставания будут отвлекать занятых делом людей. В поисках «публичного места», где мож­но было бы знакомиться с людьми, сразу не «вваливаясь» в сферу приват­ного, мы обнаружили, что в деревне есть место, где местные жители по вечерам встречают с пастбища коз и овец. Обычно туда приходят зара­нее, чтобы не пропустить возвращение животных, и в процессе ожидания ведется общая неспешная беседа. Мы стали приходить на «место сбора» ежедневно и присоединяться к ожидающим. Для меня это был один из са­мых напряженных моментов начала полевого исследования: честно гово­ря, я чувствовала себя не слишком комфортно, так как казалось, что все смотрят на нас подозрительно, чего-то ожидают и так далее. Однако мы упорно изо дня в день ходили туда, преодолевая неловкости и длинноты ситуации, пытаясь вступить в общий разговор о погоде или пользе пижмы. Через несколько дней одна пожилая женщина, появившаяся там впервые, спросила соседку о том, кто мы такие. Та ей ответила: «Да девчонки при­ходят так, с нами похуевничать1». При этом диалог был не «тайным» или скрытым, но явно ориентированным на всех окружающих: наше присутс­твие было объяснено, проговорено и принято участниками коммуникации. Мои страхи быть «отторгнутой» и непринятой скорее были моими фобия­ми в новой и непривычной ситуации. Кстати, во время этих «посиделбк» мы познакомились со многими жителями деревни, что и стало нашей стра­тегией «вхождения в поле».

Так или иначе, основные страхи в практике социолога связаны с опасе­ниями пересечения границы приватности, чужого, недозволенного, с бо­язнью нарушить некие правила, за что, возможно, последуют санкции, не­приятные для исследователя или даже разрушающие весь ход исследова­ния. Однако без попыток «заглянуть» в приватность не узнаешь правила и санкции, которые в принципе и должны стать предметом исследования.

В преодолении страхов, на мой взгляд, важную роль играет работа в «команде». Во время исследования мигрантов, работающих на рынках Пе­тербурга, мы работали вдвоем с коллегой. Прежде всего, такая совмест­ная работа снимала напряжение и ощущение незащищенности, создавала необходимый кураж, позволяла сводить взаимные страхи к шутке. Вдвоем было не так страшно идти в гости к незнакомым людям, выходить торго­вать на рынке и так далее. Однако надо иметь в виду, что работа в группе более двух человек, на мой взгляд, уже малоэффективна и может нару­шить коммуникацию информант - исследователь хотя бы в силу численно­го перевеса и, следовательно, явного доминирования последних.

Наши страхи, связанные с полевыми исследованиями, информативны. Рефлексия и анализ собственных страхов помогают многое узнать об изу­чаемом феномене, ибо социолог сам является носителем обыденного зна­ния. Ниже я попытаюсь проанализировать «информативность» двух field- фобий, связанных с боязнью грязи и тендерными страхами.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

  • Бредникова Ольга
  • В поисках «инаковости»: властные отношения между исследователем и информантом
  • Field-фобии в практике качественного социологического исследования