Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Семинары книга 2 «Я» в теории фрейда и в технике психоанализа (1954/1955) в редакции Жака-Алзна Миллера




страница19/32
Дата11.01.2017
Размер7.17 Mb.
ТипСеминар
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   32

XVII. ВОПРОСЫ К ПРЕПОДАЮЩЕМУ


Общий дискурс.

Осуществление желания.

Желание спать.

Глагол и потрох.

Вопрос о реализме.

Сегодня мы приблизились к гребню того порой нелегкого на подъем склона, восхождение на который мы в этом году пред­приняли. Мы уже у вершины. Ничто не предвещает, однако, что с этой вершины откроется нам широкая панорама уже пройден­ного нами.

Как я уже говорил вам в последний раз, я попытаюсь связать воедино функцию слова и функцию смерти - не смерти как таковой, потому что это пустой звук, а смерти как той силы, ко­торая сопротивляется жизни.

То, что лежит по ту сторону принципа удовольствия, описы­вается термином Wiederholungszwang. Термин этот неудачно переведен на французский язык как автоматизм повторения -мне кажется, что он гораздо лучше передается предложенным мною понятием настойчивости (insistance), настойчивости упорной и многозначительной. А в этой-то функции как раз и укоренен язык как нечто придающее новое измерение - я не сказал бы, что миру, потому что это и есть то измерение, кото­рое делает мир возможным, если он, мир, действительно пред­ставляет собой вселенную, послушную языку.

Так как же соотносится эта функция с понятием, к которому ведут Фрейда его, в свою очередь настойчивые, размышления -с понятием инстинкта смерти? Ибо в человеческом мире про­исходит соединение между речью, которая определяет собою человеческую судьбу, и смертью, места которой в мысли Фрейда мы указать не можем, не зная, располагается ли она на уровне Реального, Воображаемого или Символического.

Но связывать эти два термина так, чтобы вы смогли вновь и, надеюсь, еще лучше, прочувствовать значение фрейдовского



294

открытия и аналитического опыта как средства, позволяющего помочь субъекту в том откровении, которое делает он для себя о себе самом, я немного повременю.

Мне пришла в голову мысль, которая при всей нелицеприят­ности своей вовсе не является плодом разочарования. Мне по­думалось, что преподавание представляет собой нечто крайне сомнительное и что не было еще ни одного случая, чтобы, заняв место за маленьким столиком, которое теперь занимаю я, чело­век не оказался или, по крайней мере, не казался бы для него подходящим. Другими словами, как заметил один очень достой­ный английский поэт, история еще не знает случая, чтобы пре­подаватель не знал, что сказать. Чтобы занять те минуты, в тече­ние которых приходится выступать с позиции того, кто знает, знания всегда оказывается достаточно. Невиданное дело, чтобы человек, заняв место преподавателя, лишился вдруг дара речи.

А это, в свою очередь, наводит меня на мысль, что настоящим преподаванием может называется лишь то, которое рождает у слушателей настойчивость, то желание знать, которое возника­ет не раньше, чем они сами оценили меру невежества как тако­вого - то есть насколько оно, как таковое, плодотворно - в том числе и со стороны того, кто преподает им.

Поэтому прежде чем произнести несколько слов, которые тем, которых формальные схемы нашего мышления заботят в первую очередь, покажутся заключительными, а для других оз­наменуют лишь новое начало, я хотел бы, чтобы каждый из вас задал мне сегодня вопрос, который можно было бы охарактери­зовать как мой собственный.

Другими словами, пусть каждый по-своему выскажет мне, к чему, по его мнению, я клоню. Пусть теперь, после всего, что я в этом году успел рассказать, каждый объяснит мне, как рисуется ему или как окончательно оформляется для него, или закрыва­ется для него, или уже сейчас вызывает у него сопротивление вопрос в том виде, в каком я его ставлю.

Конечно, это всего лишь точка прицела, и от этой идеальной точки каждый может остаться на том расстоянии, которое предпочтет. Мне кажется, что по самой природе своей она должна быть точкой схождения всех вопросов, которые могут прийти вам в голову, но ничто не обязывает вас метить именно в

295

нее. И все же любой вопрос, который вам предстоит мне задать, каким бы частным, локальным, неопределенным он ни казался, должен будет с этой точкой так или иначе соотноситься.

Если у вас создалось впечатление, что я о каких-то вещах умалчиваю, вы тоже можете, высказавшись случаем, об этом сказать. Это еще раз засвидетельствует по-своему то не способ­ное укрыться от вас постоянство, с которым мы с вами до сих пор избранным мною путем следовали.

Я настойчиво прошу вас принять в этой работе участие. Именно так — я не позволю заполнить часы этого занятия не чем иным, кроме такого вот именно эксперимента.

Начнем с добровольцев. Это испытание представляет собой то наименьшее, что я могу от вас потребовать, - обнаружить себя перед другими. Если вы, будучи аналитиками, неспособны на это - на что вы вообще способны?

Пусть те, кто чувствует, что они готовы высказать, что у них лежит на сердце или срывается с уст, незамедлительно это сде­лают. Это даст другим время собраться с мыслями.


1


М-ль Рамну: - Когда я прочла главу Фрейда, у меня сложилось представление о Я как защитной функции, которую следует мыслить расположенной на поверхности, а не в глубине, и ко­торая действует сразу на два фронта - против травм, при­чиняемых внешним миром, и против побуждений, идущих из мира внутреннего. После Ваших лекций мне больше не удается представлять себе вещи подобным образом. И я задаюсь вопро­сом о другом, лучшем определении. Я думаю, что можно было бы говорить о фрагменте общей речевой практики. Так ли это? И еще один вопрос. Мне удалось было понять, почему то, из чего возникают  настойчивые  симптомы,  Фрейд  называет  ин­стинктом смерти. Мне удалось это понять, потому что по­вторение это представляет собою род инерции, а инерция -это возвращение к неорганическому состоянию, то есть к прошлому самому отдаленному. Я понимаю, таким образом, почему Фрейд мог усвоить это инстинкту смерти. Однако, обдумав Вашу последнюю лекцию, я увидела, что принуждение

296

это исходит из своего рода бесконечного, полиморфного, бес­предметного желания, желания ничего. Я очень хорошо это понимаю, но чего я тогда не понимаю, так это смерти.

Лакан: - Совершенно ясно, что все, о чем я вам рассказываю, заставляет задуматься над справедливостью расхожего престав­ления о ситуации Я во фрейдовской топике. Поставить Я в фокус поля зрения, как современное направление анализа это делает, значит пойти на одно из тех очередных отступлений, которыми бывает чревата любая попытка усомниться в месте, которое человек занимает. Составить представление о том, что, собст­венно, каждый раз, когда способ говорить о человеке бывал пе­ресмотрен, происходило, дело нелегкое, ибо с течением време­ни суть такого пересмотра неизбежно оказывалась смягченной, затушеванной, так что на сегодняшний день слово гуманизм по-прежнему представляет собой мешок, в котором тихо гниют сваленные друг на друга трупы сменявших друг друга револю­ционных взглядов на человека. Что-то похожее готовится сей­час произойти и на уровне психоанализа.

Вот о чем напомнило мне этим утром журнальное сообще­ние об одном из тех откровенных выступлений, с которыми периодически сталкиваемся мы в наши дни всякий раз, когда возникает по поводу того или иного более или менее плохо мотивированного преступления вопрос об ответственности. Мы становимся свидетелями панического страха психиатра, его отчаянных попыток зацепиться за что-нибудь, найти защиту от опасения, что, не подтвердив ответственность совершившего преступление лица, он может открыть дорогу резне, доходящей до беспредела. Конечно, лицо это совершило что-то такое, что, несмотря на возможности, которые для подобного поступка каждую минуту предоставляются, за рамки привычного выходит — хватило, скажем, о тротуар и исполосовало ножом существо, связанное с ним самыми нежными узами. И вот психиатр, по­ставленный с этой пустотой, с этим зиянием лицом к лицу, ока­зывается вынужден занять какую-то позицию. Случилось на сей раз что-то из ряда вон выходящее, один из тех невероятных случаев, которые убеждают нас, что шанс-таки действительно может выпасть. Психиатр, которому следовало бы объяснить людям, что заключением о полной ответственности преступни-



297

ка вопрос не решается, от этого решения уходит. Вместо этого мы слышим поразительную речь, произносящий которую скри­вив губы объясняет нам, что у преступника налицо все возмож­ные нарушения эмотивной сферы, что он неконтактен и вооб­ще омерзителен, но что содеянное им целиком относится, при всем том, к сфере общей речевой практики и должно караться по всей строгости закона.

Свидетелями чего-то подобного становимся мы и в психо­анализе. Возвращение к Я как центру и общей мере ходом рас­суждений Фрейда отнюдь не подразумевается. Напротив — чем дальше он рассуждает, чем дальше следуем мы за мыслью Фрей­да на третьем этапе его творчества, тем яснее предстает у него Я в качестве миража, в качестве суммы идентификаций. Конечно, Я действительно располагается в месте того достаточно бедного синтетического образования, к которому субъект сводится в собственном о себе представлении, но оно в то же время являет собой и нечто иное, оно находится и в другом месте, оно имеет и другой источник, причем верно это именно с точки зрения принципа удовольствия, как раз и позволяющего нам задаться вопросом о том, что же именно кроется за той символической нитью, за той в основе лежащей фразой, которая настаивает на себе вопреки всему тому, что нам в мотивации субъекта может оказаться доступно?

Да, существует речевая практика, и притом, как Вы выражае­тесь, общая. Говоря об Украденном письме, я высказал, может быть, в несколько загадочной форме, ту мысль, что письмо это на какое-то время и в границах маленькой сцены, Schauplatz, как сказал бы Фрейд, в границах разыгранного перед нами Эдгаром По кукольного спектакля, было бессознательным различных субъектов, поочередно сменявших друг друга в качестве его обладателя. Бессознательное - это само письмо, написанная на клочке бумаги и гуляющая на свободе фраза. Это с очевидно­стью вытекает из моих наблюдений над окраской, которую приобретают один за другим персонажи истории по мере того, как пробегает по их лицу и фигуре отблеск письма.

Вас это, возможно, не удовлетворяет. Не забывайте, однако, что бессознательное Эдипа как раз и представляет собой ту ле­жащую в основе речь, благодаря которой история Эдипа и ока-

298

залась со времен давних, времен незапамятных, записанной, а мы теперь ее знаем, в то время как сам Эдип, с самого начала действовавший по ее сценарию, не знает о ней ничего. Все это уходит в далекое прошлое - вспомните, что оракул предостере­гает его родителей, что сам он оказывается изгоем, подкидышем. События действительно разворачиваются в соответствии с ора­кулом и определяются тем обстоятельством, что на деле он со­всем не тот, чем представляется он себе в своем мнимом про­шлом - сын Лайа и Иокасты, он вступает в жизнь, оставаясь о своем происхождении в совершенном неведении. Все перипе­тии его драматической судьбы обусловлены от начала и до кон­ца тем искажением речи, которое, хотя он об этом не знает, и есть реальность.

Позже, когда мы будем снова говорить о смерти, я попытаюсь объяснить вам развязку драмы Эдипа — в том виде, в котором предстает она нам у великих трагиков. Хорошо бы, если бы вы прочли к следующей лекции Эдипа в Колоне. Вы увидите там, что последнее слово в отношениях человека с неведомой ему речью — это смерть. И нужно обратиться к творениям поэтическим, чтобы открыть для себя, до какой напряженности может дойти в своем осуществлении идентификация между этой скрытой фи­гурой умолчания и смертью как таковой, в самом чудовищном ее облике. Разоблачение, которое не несет в себе навязчивой мысли о загробной жизни и заставляет любые слова умолкнуть. Как ни поучителен для нас Эдип-царь, должны аналитики знать и то потустороннее по отношению к любой драме, что нашло выражение в трагедии об Эдипе в Колоне.

Как определить место Я по отношению к общей речевой практике и тому, что лежит по ту сторону принципа удовольст­вия? Вот вопрос, с которого Вы начинаете, и мне кажется, что он действительно наводит на размышления. В конечном счете, между субъектом-индивидом, с одной стороны, и субъектом смещенным по отношению к центру, субъектом по ту сторону субъекта, субъектом бессознательного, с другой, устанавливают­ся своего рода зеркальные отношения.

Само Я является лишь одним из элементов той общей для всех речи, которая и есть речь бессознательная. Именно в каче­стве самого себя, в качестве образа, включено оно в цепочку

299

символов. Оно представляет собой необходимый элемент вве­дения реальности символической в реальность субъекта, оно связано с зиянием, которое налицо в субъекте с самого начала. В этом, первоначальном своем смысле оно оказывается в жизни человеческого субъекта ближайшей, интимнейшей и самой дoc­тупной формой, в которой является ему смерть.

Связь между собственным Я и смертью-исключительно тесна, так как собственное Я представляет собой точку пересечения между общей для всех речью, в плену у которой оказывается отчужденный субъект, с одной стороны, и психологической реальностью этого субъекта, с другой.

Воображаемые связи у человека искажены, ибо в них возни­~ кает то зияние, посредством которого обнаруживает свое при­сутствие смерть. Мир символа, в самой основе которого лежит явление настойчивого повторения, является для субъекта отчу­ждающим — точнее говоря, он служит причиной того, что реа­лизует себя субъект лишь там, где его нет, и что истина его все­гда в какой-то части от него скрыта. Я лежит на пересечении того и другого.

В почве символизма заложена склонность к образности, к чему-то, что напоминает нам о мире или природе и наводит тем самым на мысль о наличии в них чего-то архетипического Впрочем, в приставке архе нужды нет - типического вполне достаточно. Совершенно ясно, однако, что речь вовсе не идет о чем-то таком, что, наделяя его субстанцией, преподносит нам в качестве архетипа теория Юнга. Его архетипы сами выступают

не иначе, как в форме символической, они включены в то, что вы назвали общей для всех речью, они суть фрагмент этой речи. Я согласен - это прекрасное определение, и термином этим я

воспользуюсь, так как к определению собственного Я все это имеет самое непосредственое отношение.

Что касается вашего второго вопроса, то я надеюсь, что в по­следнюю нашу встречу дал вам почувствовать ту разницу, что существует между настоятельностью и инерцией.

Чему соответствует в аналитической процедуре сопротивле­ние? Оно соответствует инерции. Как таковая эта последняя имеет свойство не нести в себе никакого сопротивления. Со­противление, в смысле Widerstand, препятствия, препятствия

300

усилию, следует искать лишь в нас самих и нигде более. Кто применяет силу, тот вызывает сопротивление. На уровне инер­ции сопротивления нет и в помине. Измерение, в котором ле­жит все то, что связано с переносом, принадлежит совсем иному регистру - регистру настоятельности.

Вы прекрасно поняли также, что хотел я сказать, когда упо­мянул в прошлый раз о желании - о том желании, которое рас­крывает себя у Фрейда, на уровне бессознательного, как жела­ние ничего.

Вчера вечером вы могли стать свидетелями того, как излагал­ся ошибочный, нередкий среди читателей Фрейда взгляд, со­гласно которому всякий раз обнаруживается одно и то же озна­чаемое, причем означаемое диапазона довольно узкого - мож­но подумать, что желание сновидения, на которое указывает Фрейд в Traumdeutung, подытоживается, в конечном счете, спи­ском влечений, причем довольно коротким!

Ничего подобного. Прочитайте Traumdeutung еще разок, от корки до корки, и вы убедитесь в противоположном. Хотя Фрейд и исследует в этой книге множество эмпирических форм, которые желание может принять, в ней не найти ни одного ана­лиза, в итоге которого то или иное желание оказалось бы сфор­мулировано. В конечном счете, желание в ней так ни разу и не раскрыто. Все, что происходит в ней, происходит на различных ступенях, этапах, подступах к его обнаружению. В одном месте Фрейд даже посмеивается над заблуждением тех, кто, прочтя Traumdeutung, проникся убеждением, будто реальное содержа­ние сновидения есть последовательность скрытых в нем помы­слов. Фрейд сам говорит, что будь дело именно так, реальность эта никакого интереса не представляла бы. Что действительно интересно, так это этапы выработки сновидения, ибо именно в этом процессе обнаруживается то, что мы в истолковании этого сновидения ищем, тот х, который представляет собой, в конеч­ном счете, желание ничего. Готов поспорить, что вы не найдете мне в Traumdeutung ни одного места, где делался бы вывод: субъ­ект желает вот этого.

А детские сновидения? — возразят мне. Это единственное, вокруг чего в Traumdeutung возникают недоразумения. Я еще вернусь к этому и покажу вам, что коренится это недоразумение

301

в склонности Фрейда (которая всегда была самым слабым ме­стом в его творчестве) вставать слишком часто на генетическую точку зрения. На возражение это можно ответить. Принципи­альное значение имеет то, что, когда Фрейд говорит о желании как истоке различных - начиная от сновидений, включая все­возможные факты из психопатологии обыденной жизни и кон­чая проявлениями остроумия - символических образований, речь у него всегда идет о моменте, когда то, что посредством символа получает существование, еще не поименовано и нико­им образом поименовано быть не может.

Другими словами, если за именуемым что-то есть, то оно не­именуемо. И в силу неименуемости своей (во всех оттенках смысла, которые в слове этом можно расслышать) сближается с неименуемым по преимуществу - смертью.

Перечитайте Traumdeutung, и вы обнаружите это на каждом шагу. Все, чему можно дать имя, обнаруживается там исключи­тельно на уровне выработки сновидения. Выработка эта пред­ставляет собой символизацию со всеми ее закономерностями -закономерностями значения. Я говорил об этом в прошлый раз, напомнив вам о партитуре значений, многозначности, сгуще­нии и всех терминах, которыми Фрейд пользуется. Все это от­носится к порядку сверхдетерминации, или, как можно еще вы­разиться, к порядку мотивации, обусловленной значением. На­чиная с момента, когда желание в этот порядок вступает, когда оно всецело повинуется диалектике отчуждения, находя в жела­нии признания и признании желания единственное свое выра­жение, как может оно настичь то, чего еще не было?

Почему, собственно, это должна быть именно смерть? Вот предельная форма вашего вопроса, свидетельствующего о вер­ном понимании того, что было здесь мною сказано.

2


Валабрега: - Вопрос по поводу того, что Вы только что ска­зали о сновидении. На самом деле верно и то, и другое. С одной стороны, Вы совершенно правы, придавая главное значение выработке сновидения.

302

Лакан: - Фрейд категорически заявляет, что это единствен­ное, что в сновидении действительно важно.

Валабрега: - И все же не единственное, так как он же ут­верждает, что в сновидении происходит реализация желания. Я полагаю, Вы правы, обращая особое внимание на выработку сновидения, потому что именно она позволяет обнаружить значение его. В противном случае, к сновидению существовал бы готовый набор ключей - идея, от которой Фрейд доста­точно ясно отмежевался. Но это не значит, что реализацию желания мы должны игнорировать. Примеры ее можно найти не только в сновидениях детей, но и в галлюцинаторных явле­ниях.



Лакан: - Это один и тот же вопрос. Можете ли Вы на этом и остановиться ?

Валабрега: - Конечно, нет; когда сновидение переходит в галлюцинацию, довольствоваться этим нельзя - это отсыла­ет нас ко всему процессу выработки сновидения и рассуждать тут приходится именно так, как Вы это и делаете. Необходи­мо, однако, принять в расчет и желание спать, интерес к ко­торому в последнее время вновь оживился. Ведь это одновре­менно один из первых и один из последних мотивов сновидения. О вторичной переработке сновидения Фрейд не говорит — вы­работка имеет место в сновидении, которое налицо и о кото­ром идет рассказ. Затем, в окончательном плане, имеется также желание спать, представляющее собой одно из оконча­тельных значений сновидения. Вследствие этого, на одном кон­це мы имеем реализацию желания, на другом - желание спать. Я полагаю, что истолкования, предложенные в недавнее время, которые в Traumdeutung и в других, позднейших работах Фрей­да оставались лишь слабо намечены, и, в частности, истолко­вание желания спать как желания нарциссического, идут именно в этом направлении. В сновидении налицо две реальности - реализация желания, которое у вас, похоже, потихоньку тает бесследно, и выработку означающего.



Лакан: - Вы говорите о реализации желания спать. Я вернусь для начала к первому из этих терминов.

303

Что мы, говоря о реализации желания, можем иметь в виду? Похоже, Вы не вполне уяснили тот факт, что реализация пред­полагает реальность и что речь здесь может идти поэтому лишь о реализации метафорической, иллюзорной. Здесь, как и в слу­чае любого галлюцинаторного удовлетворения, о месте функ­ции желания приходится говорить в форме очень проблема­тичной. Что такое вообще желание, если оно представляет со­бой источник галлюцинации, иллюзии, то есть способа удовле­творения, который удовлетворению прямо противоположен? Если мы дадим термину желание функциональное определение, если станем рассматривать его как напряжение, возникающее в цикле поведенческой реализации, независимо от характера этого последнего, если мы впишем его в биологический цикл, то желание всегда стремится у нас к удовлетворению реальному. Если же оно довольствуется удовлетворением галлюцинатор­ным, то это свидетельствует о существовании другого регистра. Желание удовлетворяется вовсе не там, где ждет настоящее удов­летворение. Оно является истоком, фундаментальным началом фантазма как такового. Мы являемся здесь свидетелями иного, не ориентированного на какую бы то ни было объективность порядка, который со всеми вопросами, поставленными в регистре вообра­жаемого, определяется самостоятельно.

Валабрега: - Вот почему Фрейд пользуется понятием мас­кировки; вот почему, высказав свое первое положение, сновиде­ние представляет собой реализацию желания, он тут же берет на вооружение представление о желании как реализации замас­кированной. Тем не менее реализация эта вполне реальна, только реализована она в скрытой, замаскированной форме.

Термин маскировка является лишь метафорой, оставляющей незатронутым вопрос о том, что же, собственно, в случае симво­лического удовлетворения оказывается удовлетворено. Дейст­вительно, существуют желания, единственное удовлетворение которых состоит в том факте, что их признают, то есть в них сознаются. У птицы, которая в результате маневров противника уступила, наконец, ему право на своего партнера, начинают порою лосниться ухоженные перья, что является эктопией брачной игры. В этом случае позволительно говорить о под-



304

ключении к другой цепи, что может вызвать цикл превращений, формирующих образ замещенного удовлетворения. Можно ли считать символическое удовлетворение явлением того же по­рядка? Все дело в этом. И понятие маскировки нисколько не помогает нам в этом разобраться.

Что касается другого термина, которого вы только что кос­нулись, желания спать, то это, разумеется, чрезвычайно важно. Неслучайно в последней главе той части своей книги, что по­священа выработке сновидения, главе, где речь идет о вмеша­тельстве в сновидение эго как такового, Фрейд особо указывает на связь этого желания со вторичной обработкой.

Я полагаю, что здесь есть две вещи, которые путать не следу­ет. Есть потребность поддерживать сон в течение какого-то времени, потребность, обеспечивающая продолжительность сна, оберегая его от всех внешних и внутренних возбуждений, которые в принципе могли бы его нарушить. Рождается ли эта потребность именно в собственном Я, имеет ли она отношение к той бдительности, которое это последнее проявляет, чтобы состояние сна защитить? Да, это действительно одно из обна­ружений присутствия собственного Я в сновидении, но далеко не единственное. Вспомните хорошенько главу, на которую Вы ссылаетесь - именно там впервые появляется у Фрейда понятие о бессознательном фантазме. Все, что относится к регистру собственного Я как инстанции бодрствующей происходит на уровне вторичной обработки, но Фрейд не может отделить ее от фантазматической функции, в которую это Я интегрировано. Перед нами чрезвычайно нюансированная серия сопоставле­ний, целью которых является проведение различия между фан­тазмом, сновидением и грезами наяву; причем в определенный момент роли, по закону своего рода зеркального отражения, меняются. Греза наяву в том виде, в котором возникает она на уровне собственного Я, представляет собой воображаемое, ил­люзорное удовлетворение желания; ее функция узко локализо­вана, она, как только что выразилась м-ль Рамну, лежит на по­верхности. Какова же связь между этой грезой Я наяву и другой, располагающейся в ином месте, подавленной? Здесь впервые появляется у Фрейда понятие бессознательного фантазма. Я



305

объясняю вам, насколько сложным желание остаться спящим является в действительности.

Именно на этом уровне игра в прятки с собственным Я дос­тигает своей кульминации, и узнать, где же именно оно нахо­дится, необычайно трудно. В конечном итоге, только на уровне собственного Я и можем мы засвидетельствовать функцию, принадлежащую в формировании сновидения грезам наяву. И лишь отправляясь от собственного Я можем мы путем экстрапо­ляции прийти к мысли о том, что существуют где-то и грезы без Я, что существуют бессознательные фантазмы. Как это ни пара­доксально, но понятие бессознательной фантазии и фантазма­тической активности возникает лишь тогда, когда мы движемся по отношению к Я обходным путем.

3


Г-жа Одри: - Мой вопрос очень близок к тому, о чем спраши­вала Клеманс Рамну, потому что он тоже касается Я. Если Я представляет собой фрагмент общего дискурса, то происхо­дит это именно в анализе. До анализа это всего-навсего вооб­ражение, мираж чистой воды. Анализ, следовательно, равно­значен демистификации этого предшествовавшего ему вооб­ражаемого. В результате же происходит следующее: как только мистификация завершена, мы оказываемся β присут­ствии смерти. Остается лишь ждать, созерцая смерть. Вопрос мой может показаться слишком позитивным, или утилитар­ным, но это так.

Лакан: - Почему бы и нет? Неужто сейчас, когда я ничто, я становлюсь человеком, — говорит Эдип в Эдипе в Колоне. Это и есть конец психоанализа Эдипа - психоанализ Эдипа заверша­ется лишь в Колоне, в момент его ослепления. Это и есть тот главный момент, который сообщает его истории смысл; с точки зрения Эдипа это не что иное, как acting-out, отыгрывание, что и сам он имеет в виду, говоря: я все же был в гневе.

Г-жа Одри: - Путь того, что может занять место гуманиз­ма, лежит между я — ничто и смертью?



306

Лакан: - Именно так. Того, что принимало на протяжении веков самый разный облик и делает само слово гуманизм столь трудным для обращения.

4


Дюранден: - Я тоже хотел бы задать вопрос, хотя и не со­всем вправе его задавать, потому что регулярно ваших семи­наров не посещал.

Лакан: - Что касается меня, то я попросил бы у вас объясне­ния по поводу вчерашней девербализации.

Дюранден: - В этой истории с девербализацией ничего голо­воломного нет. Это вписывается в какой-то степени в непо­средственные данные сознания. Язык - это не просто выраже­ние чего-то уже известного, это средство общения. Это инст­румент, в соответствии с которым сознание ребенка форми­руется. Уже потому, что ребенок живет в обществе, он кроит мир посредством языка, откуда и проистекает вербальный реализм. Человек начинает верить, будто там, где есть слово, что-то есть и на самом деле, а если слова нет, то, по его мне­нию, ничего и на самом деле не существует - он даже не дает себе труда поискать.



Лакан: - Давайте облечем в плоть то, что Вы только что сказали. Вчера Вы предложили для обсуждения такой тип вопроса: интере­сно, я дал это по своей щедрости или по своей трусости?

Дюранден: - Такие вопросы мне часто задает мой больной. Ответить ему было бы невозможно, потому что он колеблет­ся между вещами бессодержательными, которым никакая ре­альность не соответствует. Он чувствует потребность пове­сить этикетки на все, что он думает и испытывает, но даже если бы все это не было столь бессодержательно, сама потреб­ность разложить вещи по полочкам и дать им названия пред­ставляет собой нечто застывающее, мертвящее. В большин­стве случаев это заранее готовые мысли. И по мере того, как мы заставляем субъект вступать в контакт, по мере того, как мы отвечаем ему в уклончивой форме, чтобы поощрить его к продолжению...



307

Лакан: - И вы думаете, что достаточно снять с него готовое платье, чтобы он оделся в костюм по мерке?

Дюранден: - Конечно, нет. Но необходимо поощрить его к тому, чтобы он разглядывал свою наготу, осознал ее. Это не устраняет необходимости в речи, которая придет позже. Вы­ражение девербализация было, возможно, неудачным. Мне важ­но было сказать, что язык является своего рода матрицей, в которой отливаются наши мысли, наши понятия, наши спосо­бы этим миром пользоваться.



Лакан: - То, что Вы говорите, похоже, предполагает, будто существует два вида мыслей - те, что Вы называете готовыми заранее, и другие, таковыми не являющиеся. Причем этим по­следним свойственно являться не вполне мыслями, а мыслями девербализованными. Вы взяли в качестве примера случай, в нашей области распространенный, когда субъект задается во­просом, лежащим в регистре психологии Ларошфуко: то хоро­шее, что я делаю, делаю ли я это для своей славы или для блага в потустороннем мире?

Дюранден: - Да, речь идет именно об этом регистре.



Лакан: - Но почему думаете Вы, будто есть в этом что-то та­кое, что Вы могли бы связать с речью пустой или бессодержа­тельной? Не кажется ли Вам, что вопрос остается вполне закон­ным? Вы находите себе место в том же регистре, что и Ларош­фуко, и не случайно Я становится в эту эпоху столь важной про­блемой. Что бы Вы ни думали, в какой бы форме ни пытались мыслить (а это всегда, как бы ни пришлось это не по душе, будет форма словесная), вопрос этот всегда свое значение полностью сохранит. Ибо пока субъект остается в регистре собственного Я, он всецело находится во власти нарциссических отношений. Не это ли мы имеем в виду, говоря, например, что в любом даре есть нарциссическое измерение, исключить которое невозможно? Неужели Вы думаете, что субъект сможет найти путь, оставив этот вопрос без ответа? Если да, то как?

Дюранден: - Осознав его и перефразировав заново.



Лакан: - Но как? Какие у Вас соображения относительно того, как можно его переформулировать?

308

Дюранден: - Если он задает себе вопрос, пользуясь понятия­ми щедрость и трусость, то, вероятно, оттого, что принимает эти понятия всерьез, как вещи.



Лакан: - Но ведь можно воспринимать их всерьез, не вос­принимая при этом как вещи.

Дюранден: - Это делать неудобно.



Лакан: - Вы совершенно правы. Склонность к овеществле­нию существует.

Дюранден: — Поэтому работа с языком может стать ра­ботой по переформулированию мысли. Исходя из чего? Исходя из опытного переживания того факта, что мы попадаем в этом случае в область вещей в какой-то степени таинствен­ных и невыразимых. Это, в какой-то степени, реальность. А осознается реальность по мере того, как ее выкраивают, ар­тикулируют. Но ведь и до того, как стать поименованной, она что-то собой представляет.



Лакан: - Она представляет собой неименуемое.

Дюранден: - То, что происходит в нутре, действительно не­именуемо, но в конечном счете оно оказывается поименовано.



Лакан: - Но все, что вы, вплоть до самого нутра, как Вы спра­ведливо выражаетесь, чувствуете, даже простых ваго-симпати­ческих реакций не вызывало бы без той последовательности вопросов, которые Вы ставите. В этом как раз ваша принадлеж­ность к человеческому роду и состоит. Все ваши особенности, странности, самый ритм ваших ваго-симпатических реакций зависят от того, как именно, с того момента, как появился у вас дар речи, поставлены были в вашей историографирующей и историографируемой истории эти вопросы. Все это выходит далеко за рамки воспитания путем простой дрессировки.

Поднимая часто затрагиваемую самим Фрейдом тему, можно сказать, что именно в силу значимого характера, приданного некогда тому случаю, когда вы впервые наложили себе в штаны, может случиться так, что впоследствии, в возрасте, когда это уже не делается, вы вновь возьметесь за старое. Идет ли речь о поте­ре достоинства или об эротическом переживании, но оплош­ность эта была интерпретирована как знак - перечитайте-ка Че-



309

ловека с волками! Оно принимает там значение в контексте определенной фразы, значение историческое, значение симво­ла, независимо от того, будет ли он совершать ее в дальнейшем или же нет. Но в любом случае, именно от той значимости, ко­торую получила реакция вашего нутра в первый раз, будет за­висеть происходящая на уровне ваших внутренностей и вашего пищеварительного тракта дифференциация, именно благодаря ей возникнут в цепочке причин и следствий необратимые изме­нения. И если психоанализ не научил нас этому, то он не научил

нас ничему.

В конечном счете в термине девербализация заключена та мысль, что любые проблемы, которые речь субъекта формули­рует — ложны. Невозможно и представить себе, чтобы идея эта способна была разрешить то, что кроется в вопросе, который субъект перед собой ставит. Не следует ли, напротив, помочь ему осознать то, насколько проникнуты были в данном конкретном случае его речи диалектикой самолюбия? Помочь осознать, что вопрос он ставит правильно, поскольку его Я действительно играет в человеческих отношениях свою роль и делает это в силу своей истории, которую ему надлежит восстановить во

всей ее полноте?

Так, у больного неврозом навязчивых состояний, например, все, что относится к разряду дара, оказывается включенным в нарциссическую сеть, выпутаться из которой он не способен. Чтобы он сумел найти из диалектики нарциссизма выход, не следует ли исчерпать ее до последнего термина? Что лучше -трубить отбой, не позволяя ему больше сказать ни слова, или наоборот, подталкивать его речь к ее последним пределам, под­талкивать таким образом, чтобы вся история субъекта вошла в нее без остатка? Суть истории больного навязчивыми состоя­ниями заключена в том, что он полностью отчужден в господи­не, чьей смерти, не зная, что тот уже мертв, ожидает, так что в результате он не может сделать ни шага. Не кажется ли вам, что надежда на разрешение подобной ситуации лежит как раз в том, чтобы помочь субъекту дать себе отчет в том, что он является рабом и пленником господина мертвого? И вовсе не заставляя его от своих речей отказаться, а, напротив, побуждая его дове­сти их логику до высшей степени диалектической строгости,

310

позволите вы понять ему, что он с самого начала был в своих ожиданиях жестоко обманут. Чем больше вещей он позволяет себе, тем больше позволяет он их на деле ему, этому мертвецу, навеки лишаясь тем самым всякой возможности обладания и наслаждения ими сам. И пока он этого не поймет, никакого шанса помочь ему из этой ситуации выйти у вас нет.

Вы объясняете ему, что все это просто искусная выкройка. А дальше? Неужели вы думаете, что подобная философия уже сама по себе даст эффект катарсиса? Конечно же нет. Какое бы пре­зрение к вопросу субъекта вы ни испытывали, вы неизбежно станете свидетелями его бесконечного воспроизведения. Ника­кой причины лишиться вдруг своего Я у субъекта нет. Это может произойти с ним лишь в ситуации поистине крайней - вроде той, в которой под конец своей жизни оказался Эдип.

Никто никогда не изучал еще последние минуты больного навязчивыми состояниями. А это стоило бы труда. Не исключе­но, что минуты эти приносят ему подлинное откровение. И если вы хотите, чтобы он получил это откровение несколько раньше, на отказ от речи надежд возлагать не стоит.


5


Лефевр-Понталис: - Я испытываю некоторую неловкость. Здесь много говорят о символическом и воображаемом, но вот о реальном упоминают редко. И последние вопросы показывают, что реальное мы немного упустили из виду. То, что говорила здесь Колетт Одри, поразительно - хорошо, что Эдип не узнал слишком рано все то, что ему предстояло узнать в конце, ведь нужно же ему было так или иначе пройти свой жизненный путь! Увидеть, что множество вещей, которые поначалу при­нимали было за нечто реальное, включены в сеть, в систему с не­сколькими входами, где занимает свое место и собственное Я -это хорошо. Но где же находится реальность, если не в движе­нии между всеми этими измерениями? Необходимо, другими сло­вами, чтобы признание желания проходило через ряд опосредова­нии, перевоплощений, воображаемых образований, через незнание или игнорирование символического порядка. Не это ли, в конечном счете, называете Вы реальностью?

311

Лакан: - Разумеется. Именно это все реальностью и называют. Лефевр-Понталис: - И все же в реальности - если взять ее не как вещь, а как категорию, как норму - есть что-то большее, нежели в других разрядах. Реальность не есть совокупность символов.

Лакан: — Я хочу задать Вам вопрос. Замечали ли Вы, до какой степени редко реальные качества или недостатки любимого лица оказываются для любви непреодолимой помехой?

Лефевр-Понталис - Я не берусь это отрицать. Я не берусь ут­верждать и того, что это задним числом возникающая иллюзия. Лакан: - Так вот, я говорю вам, что это случается редко. Но даже в случаях, когда это происходит, похоже, что речь идет о предлогах. Люди хотят верить, что реальность имела к этому какое-то отношение.

Лефевр-Понталис: - Но из этого следуют далеко идущие вы­воды. Получается, что истинных представлений не бывает вовсе, что мы вечно движемся от поправки к поправке, от при­зрака к призраку.

Лакан: - На самом деле я полагаю, что в регистре интерсубъ­ективности, где весь наш опыт, собственно, и лежит, дело обсто­ит именно так. Возьмите хотя бы реальное столь простое, как те пределы индивидуальных способностей, которые все психоло­гические науки тщатся установить, - разве удалось нам хоть раз к нему прикоснуться?

Впрочем, установить их совсем не просто, так как с момента, когда индивидуальные качества рассматриваются на достаточ­но высоком уровне и делаются попытки определения каких-то постоянных величин - конституций, темпераментов, - с помо­щью которых можно было бы охарактеризовать индивидуаль­ные различия как таковые, вопросы меры с трудом находят в области индивидуальных качеств какие-либо ориентиры. Но несмотря на все это, я не сказал бы, что наивная психология в принципе обречена на бессилие - ведь каждый человек, по­скольку он психолог, дает своим современникам оценку и опыт показывает, что он вполне на это способен. Приходят же к оп­ределенным выводам, опрашивая коллектив относительно од-



312

ного из его членов и прося каждого дать оценку тому или иному из его качеств или предполагаемых недостатков!

Я не хотел бы поэтому утверждать, что любые попытки при­близиться к реальному через интерсубъективность в принципе неадекватны. Дело лишь в том, что человеческая драма как тако­вая лежит совершенно вне сферы подобной оценки. Драма каж­дого - то, с чем каждый в жизни имеет дело и что служит порою причиной патологии или отчуждения - представляет собой явление иного порядка, нежели эти, по своему очень полезные, оценки реального.

Я не ставлю существование реального под сомнение. Суще­ствует множество реальных ограничений. Совершенно ясно, что я не могу поднять этот стол одной рукой, есть множество вещей, которые поддаются измерению.

Лефевр-Понталис: - Вы рассматриваете реальное исклю­чительно под углом его враждебности, как источник сопро­тивления, как помеху.

Лакан: - Мне не помеха, что я не могу поднять этот стол, -ясное дело, мне придется его обойти, но и это мне не помеха; я не думаю, что смысл того, что я объясняю вам, различая между Символическим, Воображаемым и Реальным, заключается именно в этом.

Та важнейшая часть опыта человека, которая как раз и пред­ставляет собой, собственно говоря, опыт субъекта, та, благодаря которой субъект этот и существует, лежит в плоскости возник­новения символа. Вспомним понятие, отголоски которого, бэ­коновские отголоски, можно найти в развитии научной мысли, понятие инвентарной описи - об этом никогда не думают, но ведь оно предполагает возникновение измерения, совершенно отличного от измерения Реального. Помечая что-то как налич­ное, вы помещаете его тем самым на фоне его возможного от­сутствия. Я пытаюсь сейчас представить свою мысль в нагляд­ной форме, потому что отвечаю на вопрос о реализме, постав­ленный человеком, идеалистом которого никак не назовешь. Никто не пытается утверждать, что Реальное не существовало заранее. Просто оно не порождает из себя ничего, что было бы в области субъекта действенным. Реальность субъекта, поскольку



313

он действительно существует, поскольку он свое существование поддерживает, субъекта, с которым вы ведете в анализе диалог и которого искусством слова исцеляете, состоит по сути своей в соединении реальности с появлением инвентарной описи. Это не значит, что именно он эти описи и создает. Напротив; я толь­ко и делаю, что внушаю вам, что описи эти как раз давно готовы. Игра уже сыграна, кости уже брошены. Да, брошены, с той лишь оговоркой, что мы можем взять и бросить их снова. Партия дав­но началась. Все, на что я обращаю ваше внимание, успело стать частью истории, о которой можно делать любые прорицания, какие только можно вообразить. Вот почему авгуры, увидев друг друга, не могут удержаться от смеха, а вовсе не оттого, что гово­рят один другому — ты, мол, шут гороховый. Тиресий, обнару­жив присутствие другого Тиресия, разражается смехом. Беда лишь в том, что обнаружить присутствие другого он не может, потому что слеп, и на то есть причины. В самом факте, что кости уже брошены, не чудится ли вам нечто комичное, смехотвор­ное?

Лефевр-Понталис: - Это не дает ответа намой вопрос. Лакан: - Мы к нему еще вернемся. Что поразительно, так это то, в какую страшную растерянность способны повергнуть нас малейшие колебания - очень заметные, но совсем не там, где вы обыкновенно их появления ожидаете, потому что порядок ве­щей остается, напротив, поразительно неизменным - во взаи­моотношениях символа и Реального. Честно говоря, если бы меня попросили дать вам характеристику — я говорю не о вас, здесь присутствующих, но о людях вашего времени вообще - я сказал бы, что меня поражает в них то, в какое множество вещей

они верят.

Я нашел специально для вас одно очень интересное поста­новление 1277 года. В эти времена невежества и веры приходи­лось подвергать наказаниям тех, кто на студенческой скамье — в Сорбонне и других университетах - открыто хулил во время Святой Мессы имена Марии и Иисуса. Вы этого уже не делаете -вам и в голову не придет хулить имена Марии и Иисуса. Что же касается меня, то я знавал еще людей, которые, будучи закон­ченными сюрреалистами, скорее позволили бы повесить себя,

314

чем опубликовали бы кощунственную поэму о Пресвятой Деве, ибо были уверены, что безнаказанно им это с рук не сойдет.

Самые же суровые наказания ожидали тех, кто играл на алта­ре в кости во время освящения Святых Даров. Подобные вещи напоминают, мне кажется, о существовании измерения чего-то действенного, чего нашей эпохе особенно не хватает.

Я вовсе не случайно толкую вам об игральных костях и за­ставляю играть в чет и нечет. В игре в кости на алтаре, да еще во время Святой Мессы, действительно есть нечто скандальное. По-моему, однако, сам факт, что это было возможно, наводит нас на мысль о способности, которая в среде, к которой мы все принадлежим, утрачена гораздо безнадежнее, чем это нам пред­ставляется. И называется она просто-напросто способностью критической.



12 мая 1955 года.
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   32