Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


XIV. СНОВИДЕНИЕ ОБ ИНЪЕКЦИИ ИРМЕ (ОКОНЧАНИЕ)




страница15/32
Дата11.01.2017
Размер7.17 Mb.
ТипСеминар
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   32

XIV. СНОВИДЕНИЕ ОБ ИНЪЕКЦИИ ИРМЕ (ОКОНЧАНИЕ)


Воображаемое, Реальное и Символическое.

Что почерпнули вы вчера вечером из доклада Гриоля? Какое он имеет отношение к предметам, которые мы обычно здесь обсуждаем? Кто из вас попытался сделать из него выводы? Како­вы ваши впечатления?

Марсель Гриоль вскользь упомянул об исламизации значи­тельной части населения Судана и о том, что оно функциониру­ет в символическом регистре по прежнему, исповедуя в то же время религиозные убеждения, с прежней системой явно не согласованные. Требования их в этом плане принимают очень конкретную форму.- они требуют, например, чтобы их обучили арабскому языку, потому что это язык Корана. Перед нами жи­вая, издалека идущая традиция, которая культивируется, похоже, самыми разнообразными средствами. К сожалению, однако, ответов на свои вопросы мы в данном случае не получили.

Не надо думать, будто суданская цивилизация имени цивилиза­ции не заслуживает. Ее творческие достижения и ее метафизика засвидетельствованы достаточно, чтобы усомниться в применимо­сти той единой шкалы, с помощью которой мы столь самонадеян­но сравниваем достоинства различных цивилизаций.

Кто из вас прочел последнюю статью Леви-Стросса? Он как раз и дает там понять, что определенные искажения перспекти­вы объясняются тем, что для оценки качества цивилизации, ее своеобразного характера мы всегда пользуемся такой единой шкалой. Условия, в которых эти люди живут, действительно мо­гут показаться, с точки зрения цивилизованности и комфорта, несколько суровыми и опасными, зато в отдельно взятой симво­лической функции они, судя по всему, находят себе твердую опору.

232

На то, чтобы войти в общение с ними, понадобилось много времени. Здесь можно провести аналогию с нашим собствен­ным положением по отношению к субъекту.


1


Вернемся, однако, к сновидению об инъекции Ирме.

Интересно, хорошо ли вы поняли то, что я говорил в про­шлый раз. Что я хотел сказать? Кто-нибудь хочет выступить?

Так вот, насколько мне представляется, я обратил внимание на драматический характер открытия смысла сновидения — открытия, сделанного Фрейдом где-то между 1895 и 1900 гг., т.е. в годы работы над Толкованием сновидений. Настаивая на его драматическом характере, я хотел бы в подтверждение привес­ти отрывок из письма Фрейда Флиссу, написанного сразу же после того знаменитого письма № 137, в котором он в несколько шутейном тоне, хотя на самом деле это необычайно серьезно, предлагает на память о своем сновидении водрузить на доме табличку, гласящую: Здесь 24 июля 1895 г. доктор Зигмунд Фрейд разгадал тайну сновидения.

В письме №138 мы читаем: — Что касается главных про­блем, то все они остаются нерешенными. Все смутно, все плы­вет, какой-то интеллектуальный ад, присыпанный пеплом, а в темной глубине маячит силуэт Амора-Люцифера. Перед нами образ волнения, качки, словно весь мир зыблется воображае­мыми колебаниями, и в то же время образ огня, где появляется силуэт Люцифера, словно воплощающий собой мучительную сторону всего, испытанного Фрейдом. Вот что пришлось пере­жить ему в годы, близкие сорокалетию — в тот решающий мо­мент, когда была обнаружена им функция бессознательного.

Опыт этого фундаментального открытия означал для Фрейда мучительное переосмысление самых основ мироздания. Нам нет нужды в дальнейших указаниях на его само-анализ, тем более что в письмах Флиссу он говорит о нем, скорее, намеками, нежели от­крыто. Он живет в томительной атмосфере, чувствуя опасность, которую несет в себе сделанное им открытие.

Весь смысл сновидения об инъекции Ирме с глубиной этого переживания непосредственно связан. Сновидение включено в



233

это переживание, оно является его этапом. Оно органически входит, именно в качестве сновидения, в сам процесс фрейдов­ского открытия, получая, таким образом, двойной смысл. На второй смысловой ступени сновидение это — не просто объект, который Фрейд расшифровывает, это его, Фрейда, речь. Именно это обстоятельство и придает данному сновидению парадигма­тическую ценность — в противном случае оно навряд ли было бы доказательнее многих других. Основоположная ценность первого расшифрованного сновидения, которую приписывает ему Фрейд, оставалась бы сомнительной, не умей мы прочесть в нем то, что позволило ему дать ответ на вопрос, перед ним сто­явший; она оставалась бы далеко по ту сторону всего того, что сам Фрейд способен был на тот момент нам о нем рассказать.

Собственные его оценки, итоговый смысл, который он в этом сновидении обнаруживает, несопоставимы с историче­ской ценностью, которую он признает за ним, судя по тому мес­ту, которое оно занимает в Traumdeutung. Для понимания дан­ного сновидения это очень существенно. Это как раз и позволи­ло нам — я искал тому подтверждения в ваших ответах и не знаю, как мне истолковать ваше молчание, — предложить ин­терпретацию достаточно убедительную, чтобы к ней не было, надеюсь, нужды возвращаться.

Я все же вернусь к ней, но в несколько иной плоскости.

Мне хочется подчеркнуть, собственно говоря, что я не огра­ничился рассмотрением самого сновидения, повторно обра­тившись к предложенному Фрейдом истолкованию, а рассмот­рел сновидение и толкование в совокупности, учитывая при этом особую функцию, которую выполняет это истолкование в том, что представляет собой не что иное, как диалог, который Фрейд ведет с нами.

Вот где заключается главный момент — мы не можем отде­лить от истолкования тот факт, что именно это сновидение Фрейд представляет нам как первый шаг к разгадке тайны сно­видения вообще. Именно к нам обращается Фрейд, предлагая это истолкование.

Внимательное изучение этого сновидения способно прояс­нить тот скользкий вопрос относительно регрессии, который был нами поставлен на позапрошлом занятии.

234

Мы пользуемся этим понятием все более привычно, хотя ми­мо нашего внимания не может пройти тот факт, что всякий раз мы как бы накладываем друг на друга в высшей степени различ­ные между собой функции. На самом же деле далеко не все в регрессии обязательно принадлежит одному и тому же регист­ру, на что указывает нам уже эта, открывающая данную тему глава, говоря о топическом различии (которое, безусловно, со­храняется) регрессии временной и регрессий формальных. На уровне топической регрессии галлюцинаторный характер сно­видения вынудил Фрейда артикулировать его, в соответствии с предложенной им схемой, в виде регрессивного процесса, ко­торый позволил бы свести определенные психические нужды к самому примитивному, лежащему на уровне восприятия спосо­бу выражения. Способ выражения, имеющий место в сновиде­нии, оказался бы тем самым отчасти подчинен требованию ис­пользования элементов изобразительных — элементов, которые все более сближались бы с уровнем восприятия. Но почему про­цесс, который протекает обычно в направлении поступатель­ном, должен непременно упереться в мнезические рубежи, ко­торые представляют собой образы? От качественной плоскости, где восприятие имеет место, образы эти все более и более уда­ляются; все более скудные, они принимают характер все более и более ассоциативный; все туже сплетаясь в символический узел сходства, тождества и различия, они оказываются по ту сторону того, что принадлежит уровню ассоциаций.

Действительно ли наш анализ изобразительного (figuratif) содержания сновидения об Ирме обязывает нас интерпретиро­вать его в подобном духе? Действительно ли мы должны согла­ситься с тем, что все происходящее на уровне ассоциативных систем S1, S2 S3 и т. д. вновь возвращается к порогу исходного восприятия? Действительно ли перед нами нечто такое, что вы­нуждает нас все-таки принять эту схему со всей ее — как пра­вильно заметил Валабрега — парадоксальностью? Ведь говоря о переходе бессознательных процессов в сознательные, мы обя­заны помещать сознание на выходе, в то время как восприятие, от сознания в принципе неотделимое, оказывается на входе.

Феноменологическое исследование сновидения об инъек­ции Ирме позволило выделить в нем две части. Первая из них



235

завершается появлением кошмарного, внушающего безотчет­ный страх образа, поистине головы Медузы, откровением чего-то воистину неизреченного, глубин этого горла, чья сложная, не поддающаяся описанию форма делает из него и пучину женско­го органа, этого первоначального объекта по преимуществу, этого источника всякой жизни, и прорву рта, поглощающего все живое, и образ смерти, где все находит себе конец, — образ, воз­никающий в связи с болезнью, едва не оказавшейся смертель­ной, его дочери и со смертью одной из его больных, случившей­ся вскоре после этой болезни и воспринятой Фрейдом как некая расплата за профессиональную недобросовестность (одна Ма­тильда вместо другой, — пишет он). Перед нами, таким обра­зом, явление образа, который внушает ужас, воплощая и соеди­няя в себе все то, что по праву можно назвать откровением Ре­ального в самом непроницаемом его существе, Реального, не допускающего ни малейшего опосредования, Реального окон­чательного — того объекта, который, собственно, больше и не объект уже, а нечто такое, перед лицом чего все слова замирают, а понятия бессильны: объект страха по преимуществу.

В первой фазе сна мы, таким образом, наблюдаем Фрейда за выговором, который он делает Ирме, упрекая ее в невнимании к тому, что хочет он ей дать понять. Он рассуждает здесь точь-в-точь в стиле отношений, сложившихся у него в реальной жизни, в стиле страстной — мы бы сказали даже, слишком страстной — исследовательской заинтересованности, и, если судить фор­мально, один из смыслов этого сновидения здесь налицо — шприц был грязный, страсть аналитика, его желание успеха, были слишком навязчивыми, встречный перенос выступал как

главное препятствие.

Что же происходит, когда сновидение достигает этой первой своей вершины? Вправе ли мы объяснять глубокое разложение, которому подвергается структура пережитого наяву опыта, ссы­лаясь на процесс регрессии? Отношения субъекта полностью меняются. Он становится чем-то совершенно другим — Фрейда больше нет, нет больше никого, кто мог бы сказать я. Это и есть тот момент, который я назвал входом шута, потому что субъек­ты, к которым апеллирует Фрейд, играют именно эту роль. Апел­лирует — именно так в тексте. Латинский корень его указывает

236

на юридический смысл этого контекста — Фрейд апеллирует к консенсусу себе подобных, равных себе, своих старших коллег. И это решающий момент.

Так можем ли мы безоговорочно говорить здесь о регрессии, а тем более о регрессии эго? Это понятие сильно отличается, кстати говоря, от понятия регрессии инстинктуальной. Понятие регрессии эго введено Фрейдом в лекциях, известных под на­званием Введение в психоанализ. В связи с ним и возникает во­прос о том, насколько безоговорочно можем мы пользоваться понятием о типичных этапах эго с его фазами, развитием и ха­рактеризующими это развитие нормами.

Вопрос этот мы сегодня не решим, но всем вам прекрасно известна работа, которая по этому вопросу может считаться фундаментальной, — я имею в виду труд Анны Фрейд Я и меха­низмы защиты. Надо признать, что при настоящем положении дел мы категорически не вправе вводить понятие о типичном, стилизованном развитии Я. Ведь тогда нужно было бы, чтобы любой механизм защиты, с которым связан некий симптом, уже по самой природе своей указывал бы нам, на каком этапе пси­хического развития Я он фигурирует. Но никакой таблицы — вроде тех, что составляются, и, пожалуй, слишком часто, для характеристики развития отношений инстинктуальных, — мы на сей предмет представить не можем. На данным момент мы решительно неспособны предложить для перечисляемых Ан­ной Фрейд механизмов защиты какой-либо генетической схе­мы, хотя бы отдаленно напоминающей ту, что может быть полу­чена для развития отношений инстинктуальных.

Именно эту неспособность и пытаются многие авторы как-то компенсировать. Не растерялся в этом смысле и Эриксон. Но действительно ли для объяснения происходящего в сновидении перелома, перехода от одной его фазы к другой, без понятия о регрессии нельзя обойтись? Ведь речь идет не о предшество­вавшем состоянии Я, а в буквальном смысле о спектральном разложении функции Я. Этих Я появляется на наших глазах це­лый ряд. Дело в том, что Я как раз и представляет собой ряд идентификаций, каждая из которых послужила для субъекта в соответствующий исторический момент его жизни ориентиром — вы найдете это в написанной после По ту сторону принципа

237

удовольствия работе Я и Оно, в этом поворотном пункте, к изу­чению которого мы и перейдем, когда завершится наш длинный экскурс в творчество Фрейда на раннем его этапе.

Очевидно, что это спектральное разложение является разло­жением воображаемым. Именно на это обстоятельство мне хо­телось бы теперь обратить ваше внимание.


2


Вслед за Traumdeutung в творчестве Фрейда наступает новый этап, на котором он пишет перекликающуюся с Работами по технике, которыми мы занимались в прошлом году, статью Zur Einführung des Narzissmus, где развивает теорию нарциссизма, — статью, на которую мы не могли не сослаться.

Если теория Фрейда, показывающая, как структурирует нар­циссизм все отношения человека с высшим миром, имеет смысл, если мы действительно хотим выяснить ее логические последствия, нам волей-неволей придется столкнуться на этом пути со всем тем, что дало нам за последние годы в исследова­нии восприятия живыми существами внешнего мира направле­ние, именуемое гештальт-психологией.

В структуризации животного мира господствующая роль при­надлежит некоторому числу фундаментальных образов, которыми и задаются его главные силовые линии. Иное дело человеческий мир, структуризация которого, на первый взгляд, чрезвычайно нейтрализована, в высшей степени отрешена от его потребно­стей. Так вот, фрейдовское понятие нарциссизма дает нам кате­горию, позволяющую-таки усмотреть определенную связь меж­ду структуризацией мира человеческого и животного.

Что пытался я объяснить, говоря о стадии зеркала? А то, что все отрешенное, расчлененное, анархичное в человеке увязыва­ется с его восприятиями в некоей плоскости, где создается со­вершенно своеобразное напряжение. Началом любого единст­ва, которое усматривает он в объектах, является образ его собст­венного тела. Однако единство этого образа само усматривается им как бы со стороны, и притом в порядке предвосхищения. В результате этой двойственности человека в отношении к само­му себе все объекты его мира неизбежно выстраиваются вокруг



338

другой с маленькой буквы (а = autre), который и есть мое собст­венное Я. Именно с Другим, с большой буквы, имеет дело функ­ция речи.

То, что я говорю, стоит показать на примере. Как обычно, сделать это я могу лишь на уровне вашего опыта. Тем из вас, кто пожелал бы проделать для повышения гибкости мыслительного аппарата небольшую интеллектуальную гимнастику, я настой­чиво рекомендовал бы прочесть, ради пользы дела, платонов­ский Парменид, где проблема единого и другого рассмотрена с исключительной смелостью и последовательностью. По этой же причине, однако, Парменид остается работой едва ли не самой непонятой. Хотя на самом деле для понимания ее достаточно способностей средней руки любителя кроссвордов — что, кстати сказать, не так уж мало. Не забывайте, что в одном из своих тек­стов я самым нешуточным образом советовал вам заниматься кроссвордами. Единственное, что действительно важно - это проследить все девять гипотез, сохраняя внимание до конца. Больше тут ничего не требуется - только быть внимательным. Для среднего читателя, ввиду тех условий, в которых занятия читательским спортом обыкновенно проходят, это самое труд­ное и есть.

Тот из моих учеников, кто смог бы посвятить себя психоана­литическому истолкованию Парменида, сделал бы полезное дело, позволив всем нам лучше сориентироваться в целом ряде проблем.

Но вернемся к нашим планетам. Почему они не говорят? Кто из вас хочет что-нибудь сказать по этому поводу?

Причин, однако, более чем достаточно. Странно, впрочем, не то, что вы не называете ни одной, а то, что по вам не скажешь, будто вы прекрасно видите, какая их тут пропасть. Нужно про­сто набраться духу и на эту тему подумать. Какая из этих причин главная - нам неважно. Точно одно: если мы попробуем их пе­речислить - в момент, когда я вам свой вопрос задал, никаких предварительных соображений о том, в каком виде можно все это представить, у меня не было, - причины, которые приходит нам в голову, распределяются точно так же, как те, что действу­ют, как мы с вами не раз уже видели, в работах Фрейда, — те са­мые, которые упоминает он в анализе сновидения об инъекции



339

Ирме в связи с продырявленным котелком. Планеты не говорят, во-первых - потому что им нечего сказать, во-вторых - потому что у них нет на это времени, и в-третьих — потому что их выну­дили молчать.

Все три утверждения истинны и в состоянии позволить нам развить ряд важных соображений на предмет так называемой планеты, то есть того, что я принял в качестве исходной модели для демонстрации того, чем мы не являемся.

Я задал этот вопрос одному выдающемуся философу - одно­му из тех, кто был приглашен на наш семинар с лекцией в этом году. Человек этот является крупным специалистом по истории науки - именно ему принадлежат наиболее существенные и глубокие на сегодняшний день наблюдения, касающиеся нью­тоновой физики. Обращаясь к людям с репутацией знатоков, мы всегда оказываемся разочарованы, но я, как увидите, в своих ожиданиях не обманулся. Вопрос, похоже, не показался ему осо­бенно трудным. Потому что у них нет рта, — ответил он.

Поначалу я действительно был немного разочарован. Но че­ловек разочарованный всегда бывает неправ. Испытывать раз­очарование по поводу полученного ответа никогда не следует, ибо если вы его испытали, то именно это, как ни удивительно, и доказывает, что ответ был настоящим, то есть таким, какого вы как раз и не ожидали.

К вопросу о другом это имеет самое прямое отношение. Мы слишком склонны поддаваться гипнозу пресловутой системы лун и строить свое представление об ответе по образу того, что рисуется нашему воображению, когда мы рассуждаем о стимуле и реакции. Если мы получаем тот самый ответ, которого ожида­ли, можно ли это в действительности считать ответом? Вот еще одна проблема, на которую я, впрочем, в данный момент отвле­каться не буду.

В конечном счете, ответ философа меня не разочаровал. Ни­кто не обязан входить в лабиринт вопроса через одну из при­чин, которые я назвал, хотя поскольку причины эти истинны, мы так или иначе на них наткнемся. Войти туда можно с равным успехом через любой ответ вообще. Тот, что я получил, оказался, если суметь к нему прислушаться, необыкновенно поучитель-

240

Что же происходит, когда на наших глазах субъект подменя­ется многоглавым субъектом, субъектом-поликефалом — тол­пой, о которой я вам говорил в прошлый раз, той фрейдовской толпой, о которой читаем мы в Massenpsychologie und Ich-Analyse, толпой, возникшей в результате умножения субъекта путем рас­крытия, развертывания различных идентификаций эго? Первым делом нам представляется; что мы являемся свидетелями уп­разднения разрушения субъекта как такового. Субъект, преоб­раженный в поликефала, приобретает черты акефала, субъекта обезглавленного. Если существует образ, который мог бы во­плотить в себе фрейдовское представление о бессознательном, то это, разумеется, и есть образ субъекта-акефала — субъекта, у которого нет больше эго, субъекта за пределами эго, субъекта, смещенного по отношению к эго, не имеющего в нем части, но при всем том субъекта говорящего, ибо именно он внушает дей­ствующим во сне персонажам те лишенные смысла речи, в бес­смысленном характере которых и кроется как раз источник их смысла.

Посмотрите: в момент, когда какофония речей многочис­ленных эго достигает апогея, предметом, который в препира­тельствах этих Фрейда интересует, является его собственная виновность, в данном случае по отношению к Ирме. Когда объ­ект, так сказать, разрушается, виновность, о которой идет речь, упраздняется вместе с ним. Здесь, как в истории с прохудившим­ся котелком, преступления не было, потому что, во-первых, жертва— о чем сновидение говорит на все лады — была уже мертвой, то есть больной органическим заболеванием, лечение которого было не в компетенции Фрейда; во-вторых, убийца, Фрейд, неповинен был в каком-либо намерении причинить ей зло; и, в-третьих, преступление, о котором идет речь, пошло больной лишь на пользу, так как дизентерия (здесь налицо игра слов дифтерия-дизентерия) пойдет ей только на пользу: все болезненное, все дурные соки в организме уйдут вместе с ней.

Все это ассоциируется у Фрейда с потешным случаем, о ко­тором услышал он за несколько дней до этого сна. Одному вра­чу, отличавшемуся категоричностью и безапелляционностью суждений, и в то же время необыкновенно рассеянному — док­тора, дающие советы больному, как были, так и остались персо-



241

нажами комедийными, — в ответ на высказанное им мнение возразили, что у пациента в моче был обнаружен альбумин. От­лично — не растерялся тот, — с ней он и выйдет.

Именно к такому результату сновидение, по сути дела, и при­ходит. Введение в действие символической системы и ради­кальное, абсолютное ее использование аннулировали действия индивида настолько коренным образом, что устранены, упразд­нены оказались тем самым и его трагические отношения с ми­ром. Формула все реальное рационально получает здесь свой абсурдный и парадоксальный эквивалент.

Чисто философский подход к миру и вправду может привес­ти нас к своего рода атараксии, где каждый индивид находит оправдание в побудивших его к действию мотивах, которые рассматриваются при этом как фактор, подчиняющий его пове­дение без остатка. Любое действие, будучи хитростью разума, не хуже любого другого. Как видим, предельное использование принципиально символического характера всякой истины де­лает бессмысленной саму нашу связь с ней. Включенный в ход вещей и работу разума, субъект с самого начала оказывается заключенной внутри этой системы пешкой, лишенной всякой возможности драматического — а значит, и трагического — участия в реализации истины.

Перед нами здесь нечто предельное, нечто лежащее у по­следних границ сновидения. Именно в обретении полной не­винности и усматривает Фрейд тайную пружину своего снови­дения, цель, преследуемую тем, что назвал он структурирующим желанием. Что, в свою очередь, и понуждает нас задаться вопро­сом о том, как соединяются между собою Воображаемое и Сим­волическое.

3


Что касается опосредующей функции Символического, то я уже обращал на нее ваше внимание, когда, пытаясь построить механическую модель отношений между людьми, обратился за помощью к последним достижениям кибернетики. Я предполо­жил тогда, что существует некоторое количество искусственных субъектов, каждый из которых пленен образом себе подобного.

242

Чтобы система не обратилась в огромную концентрическую галлюцинацию все более и более сильного парализующего воз­действия, чтобы она работала безостановочно, необходимо было вмешательство третьей, регулирующей стороны, которая создала бы между субъектами некую дистанцию приказного порядка.

Теперь, глядя под другим углом зрения, мы обнаруживаем то же самое: любая воображаемая связь неизбежно подчиняет субъект и объект отношениям типа ты или я. То есть: если это ты, то меня нет. Или: если это я, то нет тебя. Вот здесь-то и вмешивается символический элемент. В воображаемом плане объекты всегда предстают человеку в отношениях взаимной утраты. Человек узнает в них свое единство, но лишь вне себя самого. И по мере того, как он это единство узнает, он чувствует себя по отношению к нему потерянным.

Эта потерянность, эта расчлененность, эта фундаментальная рассогласованность, эта принципиальная неадаптированность, эта анархия, открывающая любую возможность смещения, то есть ошибки, для человеческой жизни на уровне инстинктов как раз и характерна— уже сам опыт психоанализа нам об этом свидетельствует. Более того, если любой объект постигается исключительно как призрак, призрак единства, которое в вооб­ражаемом плане удержано быть не может, то объектное отно­шение неизбежно несет на себе печать принципиальной недос­товерности. Именно это обнаруживаем мы на опыте во множе­стве переживаний, называть которые психопатологическими навряд ли имеет смысл, поскольку они вплотную примыкают к другим, которые обыкновенно признаются нормальными.

Вот здесь-то символические отношения и вступают в игру. Способность именовать объекты дает восприятию определен­ную структуру. Человеческое percipi обретает устойчивость лишь внутри зоны именования. Лишь посредством именования способен человек сохранять объекты в некотором постоянстве. Если бы его связь с ними была исключительно нарциссической, длительность восприятия их была бы мгновенной. Слово, име­нующее слово — вот залог идентичности. И отвечает оно не пространственной определенности объекта, всегда готового раствориться в идентификации с субъектом, а его временному

243

измерению. Объект, возникший в какой-то миг как подобие человеческого субъекта, двойник его, сохраняет, тем не менее, во времени некоторое постоянство облика, которое, однако, ввиду бренности всех вещей, не в состоянии длиться до беско­нечности. Эта пребывающая некоторое время без изменения видимость иначе, как посредством имени, не узнаваема. Имя — это время объекта. Именование есть заключение договора, по которому два субъекта одновременно соглашаются признать один и тот же объект. Пока субъект не наречет имена — как сде­лал он это, согласно книге Бытия, в земном Раю — хотя бы глав­ным видам, пока субъекты в этом акте признания не достигнут согласия, ни о каком мире, даже чувственном, который продер­жался бы дольше мгновения, не может идти и речи. Именно здесь происходит возникновение символического измерения по отношению к измерению воображаемому, его согласие с ним.

Что касается сновидения об инъекции Ирме, то как раз в тот момент его, когда мир сновидца до конца погружается в вооб­ражаемый хаос, и наступает черед речи, речи как таковой, неза­висимо от ее смысла, потому что речь эта абсолютно бессмыс­ленна. И оказывается тогда, что субъекта нет больше — он разла­гается, исчезает. В сновидении этом налицо признание того, что за неким пределом субъект неизбежно выступает как акефаль­ный, обезглавленный. На этот предел и указывают нам буквы AZ в формуле триметиламина. Именно здесь и находится в этот момент я субъекта. И почти в шутку, не без колебания, едва ли не в качестве Witz (шутки), предложил я рассматривать этот мо­мент как окончательную разгадку, последнее слово этого сна. В момент, когда гидра потеряла все свои головы, голос, который теперь ничей, выводит формулу триметиламина как оконча­тельное, всему подводящее итог слово. И все, что слово это хо­чет сказать, сводится к тому, что оно не что иное, как слово.

Все это по характеру своему напоминает бред и, в сущности, бред и есть. Точнее, это было бы бредом, если бы субъект по имени Фрейд, один, сам по себе, анализируя свое сновидение, попытался бы, уподобившись мастеру оккультных наук, найти в нем тайные указания на некое место, где скрыта разгадка тайны субъекта и мира в целом. Но он вовсе не одинок. Сообщая нам разгадку этой люциферовской тайны, Фрейд не находится со



244

своим сновидением наедине. И подобно тому, как сновидение, увиденное в период анализа, адресуется аналитику, Фрейд в этом сновидении обращается уже ко всем нам.

Да, для всего сообщества психологов и антропологов видит он этот сон. Именно к нам обращается он с его толкованием. И если, видя в последнем, абсурдном слове сновидения слово-разгадку, мы не сводим его тем самым к чистой воды бреду, то лишь потому, что это нам позволяет Фрейд посредством этого сновидения себя расслышать, нас направляет он на верный путь к предмету своих стремлений, к пониманию сновидения. Не для себя одного обнаруживает он это Nemo, эту альфу и омегу субъ­екта-акефала, представляющего собой его бессознательное. Зато говорит посредством этого сновидения именно он, обна­руживая при этом, что сообщает нам — того не желая, о том поначалу даже не подозревая и узнавая об этом лишь во время анализа сновидения, то есть в процессе обращенной к нам речи — нечто такое, что одновременно и есть и больше не есть он сам: — Я тот, кто просит прощения за дерзость, с которой первым осмелился взяться за лечение больных, которых до меня не желали понять и не позволяли себе лечить. Я тот, кому нуж­но за это прощение. Я тот, кто не хочет нести за это вину, ибо вина неминуемо ложится на того, кто первым переступает пределы, прежде положенные человеческой деятельности. Я не хочу быть этим виновным. В таком же положении, что и я, находятся все остальные. Я лишь представитель того широ­кого, неопределенного движения, что именуется поисками ис­тины — движения, где я исчезаю бесследно. Теперь я ничто. Мои амбиции были больше меня. Шприц, конечно же, был грязный. Именно поскольку я этого слишком желал, поскольку в этом деле участвовал, поскольку хотел выступить в роли творца и создателя, я как раз творцом не являюсь. Творец —это больший меня. Это мое бессознательное, та речь, которая во мне, по ту сторону моего Я, сказывается.

Вот смысл этого сновидения.

Анализ, который мы сейчас проделали, позволит нам пойти дальше и составить себе правильное представление об инстинк­те смерти и отношении его к символу — к той речи, которая

245

имеет в субъекте место, не будучи при этом собственной его речью. Вот вопрос, которым предстоит заниматься нам до тех пор, пока он не примет в наших делах более определенные очертания и мы не сможем, в свою очередь, попытаться пред­ставить себе ту схему, по которой инстинкт смерти функциони­рует. Уже сейчас начинаем мы понимать, почему по ту сторону принципа удовольствия, который постулирует Фрейд в качестве начала, регулирующего меру Я и устанавливающую отношения сознания с внешним миром, где это Я пребывает, не может не существовать инстинкт смерти. По ту сторону гомеостазов Я существует другое измерение, другое течение, другая необходи­мость, рассматривать которую нужно в иной, ее собственной плоскости. Это навязчивое стремление к возвращению со сто­роны чего-то такого, что было исключено из субъекта или нико­гда не входило в него, это Verdrängt, вытесненное — вместить его в рамки принципа удовольствия мы не в силах. Если Я как тако­вое вообще обнаруживает и узнает себя, то происходит это лишь потому, что по ту сторону эго есть и нечто другое — бес­сознательное, говорящий субъект, субъекту неведомый. А это значит, что необходимо предположить еще одно, иное начало. Почему Фрейд назвал это начало инстинктом смерти? Именно это и попытаемся мы выяснить при следующих на­ших встречах.



16 марта 1955 года.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   32