Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Сборник научных трудов Выпуск 9 издательство саратовского университета




страница5/20
Дата15.05.2017
Размер4.67 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

МИХАИЛ НИКОЛАЕВИЧ ГАЛКИН-ВРАСКОЙ:

РОЛЬ В КУЛЬТУРНОМ РАЗВИТИИ САРАТОВА
Михаил Николаевич Галкин-Враской был саратовским губернатором с 1870 по 1879 г. Это был просвещенный, энергичный деятель, оставивший заметный след в культурном развитии региона. При его назначении на высокую государственную должность в Петербурге в Саратов для прощания съехались представители всех уездных городов и подарили ему альбом с гербами своих городов. Альбом этот теперь – один из редких экспонатов Саратовского музея краеведения. М. Н. Галкин-Враской был почетным гражданином не только Саратова, но и Камышина, Вольска, Хвалынска, Сердобска, Петровска, Аткарска, Кузнецка, Царицына234. В характеристике его деятельности кажется важным такой факт: в Хвалынске был поставлен памятный камень в знак благодарности жителей за помощь, оказанную губернатором погорельцам.

М. Н. Галкин-Враской родился в 1834 г. в родовом имении Полянки Спасского уезда Казанской губернии. По отцовской линии он происходил из старинного дворянского рода Галкиных, по материнской – из польского – Враских. Известен герб Враских, включающий знаки воинской доблести (корона, орел, всадник, сторожевая башня). Этим гербом пользовался М. Н. Галкин-Враской. Известен и девиз рода: «Avorum respice mores» (Почитай обычай предков).

Михаил Николаевич закончил юридический факультет Казанского университета. Он начал службу в управлении Оренбургского и Самарского генерал-губернатора, участвовал в дипломатических миссиях в Средней Азии. Там занялся изысканиями в области этнографии Востока и написал несколько работ, признанных в научном мире. Интерес к Востоку отразился в его коллекции, завещанной Радищевскому музею. Там были предметы буддийского культа, шкафы и расписные ширмы.

В 1868–1870 гг. он служил губернатором в Эстляндии (Эстония).

Таким образом, в 1870 г. в Саратов был направлен опытный, образованный и энергичный губернатор.

До своего назначения саратовским губернатором М. Н. Галкин-Враской длительное время жил в Западной Европе, видимо, это дало толчок его активной цивилизационной деятельности в Саратове. При нем началось замощение центральных улиц булыжным камнем. До этого жители рыли вдоль улиц канавы, сбрасывая землю на дорогу, чтобы повысить ее уровень, иначе в непогоду улицы становились непроходимыми.

Одной из главных забот губернатора стало образование. В донесении от 1 апреля 1871 г. он обращается к министру народного просвещения Д. А. Толстому: «Несмотря на кратковременное пребывание в Саратове, я не мог не обратить внимание на то обстоятельство, что в городе этом, весьма обширном по населению, чувствуется значительный недостаток в учебных заведениях». И далее в одном из донесений: «В настоящее время в этом городе со 100-тысячным почти населением имеется всего одна гимназия с 405 учениками, самое же помещение тесно и переполнено»235.

В 1870 г. в докладе императору он не прикрашивает реальности: «…при разноплеменности населения весьма резко выделяются из массы русского населения, по стремлению к предоставлению молодому поколению средств образования находящиеся в губернии колонисты (немцы. – З. С.) и даже татары». Среди русского населения получает образование только 0,5% юношества, среди немцев-колонистов – 30%. По всей губернии русскими земствами выделено на образование около 3 тыс. рублей, немцами-колонистами – 35 тысяч.

В 1870 г. в губернии насчитывалось 326 учебных заведений с 8143 учащимися, в 1880 г. учебных заведений – 616, а учащихся – 65112236.

Таким образом, за время губернаторства М. Н. Галкина-Враского число учебных заведений в губернии выросло в два раза, а количество учащихся – в 8 раз.

Делом огромной важности стало сооружение в Саратове водопровода. И сейчас еще привлекает к себе внимание изящно построенная водонапорная станция на берегу Волги, в различных местах города то и дело под слоем асфальта обнаруживается брусчатка. Когда мы идем вдоль улиц Астраханской и Рахова, с благодарностью вспомним, что скверы на всем их протяжении посажены по инициативе М. Н. Галкина-Враского.

Он старался облегчить положение беднейших слоев населения. При активном содействии губернатора открывается приют для детей-сирот. Как писалось в одном из саратовских изданий, приют «открыт 14 сентября 1873 г. Вмещает 170 детей всех сословий. Дается элементарное образование, рукоделие, переплет и башмачные ремесла». Вскоре рядом с приютом возникли ясли, куда работающие матери могли приносить детей. Улицу, на которой находился приют, назвали именем М. Н. Галкина-Враского (ныне – Розы Люксембург).

В районе речки Гусёлки при содействии губернатора был построен учебно-исправительный приют для малолетних преступников. Практически все дети были из беднейших семей и осуждены за воровство. Главной задачей учреждения стало не наказание, а исправление детей. Подростки получали возможность учиться грамоте и ремеслам. Большое значение придавалось труду. Дети участвовали в ведении хозяйства, обрабатывали огород, на котором выращивались овощи для приюта. На территории приюта был построен небольшой храм. Роль М. Н. Галкина-Враского в организации приюта была велика. В начале 1860-х гг., находясь за границей, он заинтересовался постановкой тюремного дела в Англии, Франции, Пруссии, Бельгии и впоследствии стал специалистом в этой области. Губернатор обратил внимание на состояние городской тюрьмы, условия содержания заключенных. М. Н. Галкин-Враской был сторонником трудового исправления арестантов, которые должны были трудиться и за свой труд получать плату.

Губернатор вникал в различные проблемы, никакие не рассматривались им как слишком мелкие. Например, зимой из Саратова в Покровскую слободу (Энгельс) и обратно по льду Волги шли и ехали люди. В непогоду, теряя ориентиры, путники подвергались смертельной опасности. По предложению губернатора, на Беклемишевском острове, через который пролегал санный путь, построили спасательную станцию. Возле нее установили большой колокол, который непрерывно звонил во время бури, повесили большой фонарь, чтобы освещать часть пути по обеим сторонам от станции. За 38 лет существования спасательной станции, по сведениям 1912 г., ею воспользовались 13372 человека, из которых 1208 человек без этой помощи неминуемо бы погибли. По примеру Саратова такие станции стали возникать и в других городах Поволжья.

Будучи православным, М. Н. Галкин-Враской, как губернатор, заботился о верующих других исповеданий. По его инициативе в городе начали строиться храмы. Лютеранский Святой Марии (угол улиц Немецкой и Никольской (Радищева)) открылся в августе 1879 г., в начале 1970-х гг. был разрушен. Католический кафедральный храм Святого Климента на улице Немецкой был открыт в ноябре 1880 г., в 1941 г. преобразован в кинотеатр «Пионер».

В 2010 г. в Саратове вышла замечательная по своей полноте, научной тщательности книга С. В. Зубова, посвященная М. Н. Галкину-Враскому237. Исследовательский энтузиазм С. В. Зубова, широкое понимание им проблемы восстановления памяти, как духовной, общезначимой задачи, породил у автора этих строк интерес к личности М. Н. Галкина-Враского, судьбе коллекции, завещанной им Радищевскому музею. В книге предстает незаурядная личность государственного деятеля пореформенной России.

В 1877 г., получив письмо с изложением намерения А. П. Боголюбова открыть в Саратове общедоступный художественно-промышленный музей, М. Н. Галкин-Враской не медля передал письмо на рассмотрение Саратовской городской думы. Идея А. П. Боголюбова нашла в лице губернатора горячего сторонника. Она совпала с культурной, цивилизационной деятельностью, которую М. Н. Галкин-Враской энергично проводил в Саратове. Еще в 1871 г. он выдвинул идею создания в Саратове Историко-археологического общества и музея при нем. При его поддержке собирались предметы по археологии и этнографии Саратовского края, а самим губернатором были опубликованы две историко-краеведческие статьи. В 1880 г., когда М. Н. Галкин-Враской был уже высокопоставленным чиновником в Петербурге, А. П. Боголюбов, находящийся постоянно за границей, просил его возложить на себя «все переговоры с Саратовским городским общественным управлением, а равно и все заботы по основанию в Саратове… музея. По добрым воспоминаниям о Саратове, – пишет Михаил Николаевич, – я изъявил Алексею Петровичу полное согласие быть исполнителем его воли по основанию музея»238. В 1889 г. М. Н. Галкин-Враской, по просьбе А. П. Боголюбова, отсылает в музей свой портрет. В сопроводительном письме он приводит слова из письма к нему А. П. Боголюбова: «Вас, как первого начинателя Саратовского музея, нельзя не иметь в его стенах, а потому прошу Вас, выберите в нем приличное место по вашему усмотрению. От души желаю, чтобы Вам понравилось то учреждение, которое создано благодаря вашей помощи, я как его отец, буду всегда помнить»239.

Оценивая в конце жизни свой путь, не имея семьи, М. Н. Галкин-Враской мысленно вновь обращается к Саратову, как месту, где может храниться о нем память. Не в Петербурге, где он занимал высокие государственные посты, не в Троице-Cергиевой пустыни, где завещал похоронить себя рядом с близкими, не в родном имении в Казанской губернии, а именно в Саратове. В 1910 г. М. Н. Галкин-Враской пишет: «Имею честь сообщить Попечительному Совету Боголюбовского рисовального училища и Радищевского музея прилагаемую при сем опись завещанных мною в собственность музея различных художественных предметов, в продолжение долгой жизни собранных, отчасти связанных с разносторонней моею деятельностью, многими путешествиями, вообще мне дорогих по воспоминанию о пережитых годах. Преподношу все эти предметы Саратовскому Радищевскому музею, при некотором моем участии возникшему как находящемуся в городе и губернии, о коих со времени моего управления Саратовской губернией я храню неизменно добрую память. М. Галкин-Враской. 20 июня 1910. С.Петерб»240.

В духовном завещании он вновь возвращается к этой теме: «Все поименованные предметы завещаются мною Саратовскому Радищевскому музею с усердной просьбой помещения их в одной комнате, по возможности, с наименованием залой моего имени».

Музей получил коллекцию в 1916 г. Скорее всего, сразу ее не выставили, а позднее исполнить завещание М. Н. Галкина-Враского стало невозможно. Имени царского чиновника лучше было не упоминать.

Отношение к дару М. Н. Галкина-Враского не исключение в обстановке общественной жизни 1920–1930-х гг. Коллекции, собиравшиеся с любовью и знанием дела, дробились, безжалостно рассеивались по различным музеям и учреждениям, изымались для продажи за границей. Об этом говорят многочисленные пометы в инвентарной книге музея. Первая передача предметов из коллекции М. Н. Галкина-Враского состоялась в 1920 г., последняя – в 1933 г. Однако именно к М. Н. Галкину-Враскому судьба была особенно немилосердна: в музейном инвентаре оказался утрачен лист, на котором начиналась запись его коллекции, и в результате она слилась с предыдущими поступлениями из Академии художеств. До последнего времени большая часть коллекции считалась переданной из Академии художеств.

М. Н. Галкин-Враской жил в то время, когда собирание художественных предметов было почти обязательным для образованного человека. Помимо живописи, рисунков, скульптуры, фарфора, серебра, бронзы, гравюр и фотографий, он отобрал для музея наиболее ценные памятные бытовые вещи, вроде пресс-папье, каминного экрана, памятных жетонов.

Под №1 в списке значится портрет Екатерины II кисти И. Б. Лампи Старшего, австрийского художника, считающегося «последним виртуозом эпохи барокко». Это уменьшенный вариант подписного и датированного 1793 г. парадного портрета, находящегося в Эрмитаже. Даже если бы М. Н. Галкин-Враской подарил только эту работу, его вклад в музейную коллекцию был бы вполне ощутим.

В собрании верноподданного монархиста М. Н. Галкина-Враского был гравированный портрет Петра I, живописные – Александра I и Александра III, бронзовые медали с изображением великих князей и царей, фотографические портреты членов императорской семьи.

В собирании западно-европейской живописи М. Н. Галкин-Враской, в соответствии со вкусами своего времени, отдавал предпочтение голландской школе. У него были работы больших художников: пейзаж Ян ван Гойена (реквизирован в 1930 г. для продажи за границу), натюрморт Яна Давидса де Хема был также изъят из музея. Изымалось лучшее.

Все же, в музее остались произведения, обладающие значительной художественной ценностью. Взять хотя бы два маленьких парных пейзажа на дереве французской школы XVII в. По своему качеству и стилю они близки работам французского пейзажиста рубежа XVII–XVIII вв. Доманшена де Шаванна (1673–1744).

У М. Н. Галкина-Враского были работы известных русских художников XIX в.: А. О. Орловского «Киргиз на лошади» (была еще одна, с названием: «Лошадь»); Л. Ф. Лагорио «Нева ночью». Они постоянно находятся в экспозиции музея. Из собрания М. Н. Галкина-Враского происходит единственное в собрании музея большое полотно И. К. Айвазовского «Вид Константинополя». На обороте картины значится имя великого князя Константина Николаевича, который был, очевидно, ее прежним владельцем. И. К. Айвазовский сопровождал князя в экспедиции 1845 г. На основе своих зарисовок он потом неоднократно исполнял панорамные виды великого города. Вероятно, к их числу относится и полотно, оказавшееся в Радищевском музее.

На пейзаже М. И. Доливо-Добровольского «Волга у Саратова» стоит дата: «1879». В мае этого года Михаил Николаевич покинул Саратов, назначенный начальником Главного тюремного управления Российской империи. Видимо, в окружении губернатора знали о его пристрастии к собирательству и преподнесли на память замечательный вид города со стороны Волги.

Коллекция живописи М. Н. Галкина-Враского (по списку – около 30 работ, осталось – 17) существенно обогатила музей.

Рисунок, по-видимому, интересовал его меньше. Небольшая коллекция из 15 листов сохранилась полностью. Некоторые из них напоминают о путешествиях М. Н. Галкина-Враского по Европе. Мы можем видеть изображение дома Петра Великого в голландском Саардаме, пейзаж в окрестностях Амстердама, акварель итальянского художника «Римлянин», «Странствующие музыканты» известного французского живописца О. Верне.

Русский рисунок представлен как работами профессионалов (К. Брюллов, А. П. Боголюбов), так и любителей: копия Варвары Ланской с эрмитажной картины Лемуана «Дети-музыканты», рисунок принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской «Бедуин в пустыне».

Из 14 скульптур, записанных в инвентарную книгу, осталось пять. Это, по преимуществу, работы итальянских художников. Редкостью является эскиз в глине (по-итальянски, боцетто), видимо, предназначенный для храмовой монументальной скульптуры «Апостол Марк».

Из раздела скульптуры изъяты, конечно, не худшие работы, три из них в 1933 г. были переданы «в Госфонд»: бронзовая статуэтка Ж. Гудона (отлив мастерской Барбидьена); две бронзовые фигуры неизвестного автора, бронзовый барельеф «Потоп». Серебряный барельеф «Наполеон со свитой» в 1921 г. «передан в распоряжение советских театров в обмен на предметы художественного значения». «Бронзовая фигура Апостола Петра» и «Бронзовый бюст Екатерины II» не имеют в инвентарной книге помет о местонахождении, и мы, видимо, никогда не узнаем об их судьбе.

В списке прикладного искусства перечислено около 40 предметов – мебель, фарфор, часы. Мебельный гарнитур из коллекции М. Н. Галкина-Враского традиционно представляет в музейной экспозиции классицизм Николаевской эпохи. В целом же эту часть коллекции, пока не опубликованную, трудно оценить, тем более что дошла она не полностью. Приведем некоторые фрагменты инвентарной записи:

Две «Японские темно-бронзовые старинные вазы переданы в музей Калм. области» в 1933 г.

Две севрские вазы – не имеют помет о местонахождении.

Шитая монахиней Павлой (в миру – Языкова) картина «Смерть Иоанна Грозного», «передана в 1932 г. в бронетанковую школу временно и возвращена». Сведений о ее нынешнем местонахождении нет.

Составив список пожертвований Радищевскому музею, Михаил Николаевич добавил: «Еще фотографии, находящиеся у меня над бюро: в одной раме, с цветком в углу рамы, с изображением церкви в селе родовом «Полянки», дома и пруда… Фотографические портреты отца и матери. Эти портреты мне очень дороги и я желал бы, чтобы они находились в числе других предметов в Музее в мое воспоминание»241.

Именно фотографии, как ненужные, были целиком переданы в 1920–1930-е гг. в областной музей (Саратовский музей краеведения). Из завещанных портретов родителей М. Н. Галкина-Враского во вспомогательном фонде пока нашелся только портрет матери. В запасниках музея краеведения помимо фотографий обнаружена памятная медаль Парижского тюремного конгресса 1895 г., бронзовая плакетка художественной работы в память петербургского конгресса, каминные часы.

Коллекция – всегда отражение личности, ее интересов, судьбы. Собиратель отыскивает, бережно сохраняет произведения искусства, вносит свою лепту в национальную сокровищницу, на общее благо.

Посмертная судьба М. Н. Галкина-Враского и его наследия – часть общей истории нашего Отечества. Михаил Пришвин в своих записных книжках 1920-х гг. писал: «…в христианской культуре действующим фактором явилась личность, и общественность стала лишь этапом в самосознании личности… свобода личности, ее самопознание исчезло и мы вернулись в первобытное состояние. В таком обществе искусство, как манифест свободы личности, конечно, невозможно… Задача времени – вогнать личность внутрь рода (класса)»242.

Коллекция – вещественное наследие, но есть и духовное наследство. «М. Н. Галкин-Враской, – пишет С. В. Зубов, – был представителем лучшей части чиновничества императорской России, с его образом никак не совмещаются такие понятия, как взяточничество и коррупция. М. Н. Галкин-Враской принадлежал к числу людей, искренно служивших Богу, Царю и Отечеству».

А. П. Боголюбов основал музей в память своего деда, М. Н. Галкин-Враской, дорожа своей связью с саратовской землей, способствовал созданию учреждений, которые составляют гордость Саратова: художественный музей, Николаевский (в честь царствовавшего императора) университет, Алексеевская (в честь цесаревича) консерватория. А. П. Боголюбову и М. Н. Галкину-Враскому было важно, какова будет посмертная память. Видимо, забота об этом заложена в христианском воспитании личности, как один из важнейших стимулов жить праведно, по совести. Другой аспект этой проблемы затрагивает Вяч. Иванов, как будто прямо обращаясь к нам: «Память – начало динамическое, забвение – усталость и перерыв движения, упадок и возврат в состояние относительной косности»243.

Было бы справедливо и пора уже восстановить в Саратове память о М. Н. Галкине-Враском, назвать его именем одну из улиц города, поставить памятник, издать каталог его коллекции.



П. Цихорацки
ТУРИЗМ НА СЛУЖБЕ ПОЛИТИКИ:

ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ И РЕАЛИЗАЦИЯ
ПЛАНОВ РАЗВИТИЯ ТУРИЗМА В ПОЛЬСКОМ ПОЛЕСЬЕ


В МЕЖВОЕННЫЙ ПЕРИОД
Полесье – это географическое понятие, обозначающее территорию, входящую ныне большей своей частью в состав Республики Беларусь, меньшей же – в состав Украины. Условно его границы можно на западе провести по среднему течению Западного Буга (южнее Бреста), на юге – по железной дороге Дорогуск–Луцк–Ровно–Киев, на востоке – по верхнему и среднему течению Днепра по линии между Киевом и Могилёвом, наконец, на севере – по ломаной линии, соединяющей Брест, Барановичи, Бобруйск и Могилёв244. После окончания польско-советской войны в соответствии с Рижским миром 1921 г. в состав Польши вошла меньшая, западная, часть вышеназванной территории. В Полесье государственная граница проходила по дуге в несколько десятков километров восточнее железной дороги Барановичи–Лунинец–Сарны. Западная часть Полесья была разделена между двумя воеводствами Польши. Значительно большая часть территории Полесья, вошедшего в состав Польского государства, составила Полесское воеводство, Волынское же воеводство включало в себя лишь его южные фрагменты. В связи с вышесказанным объектом исследования в данной статье будет первое из названных воеводств.

Полесье было одним из регионов в составе межвоенной Польши, который отличался разнообразной спецификой. Здесь можно выделить как социальные, национальные и цивилизационные аспекты, так и природные. Существенным представляется то, что эта специфика, а тем самым почти полное отсутствие польского элемента (идущее рядом со слабым уровнем национального сознания местного населения – полешуков245), самая высокая степень цивилизационного запаздывания в масштабах всей страны, наконец, самое далеко идущее обнищание населения, наложились также на концепцию использования этой территории с точки зрения туризма. Констатировалось, что во имя задач, которые стоят перед Польским государством в Полесье, интерпретировавшихся как своего рода культурная и цивилизаторская миссия, следовало преодолевать изоляцию региона посредством контактов его жителей с представителями других регионов страны. Отсюда, в частности, убеждение о значении туризма.

Предполагалось, что прибывающие сюда с туристскими целями поляки, особенно молодые, могли бы способствовать интеграции региона с Польским государством в целом. Автор самой популярной публикации межвоенного периода, касающейся Полесья, писал на эту тему: «Какую большую польскую пропаганду могла бы здесь провести наша молодежь среди всегда недоверчивых полешуков, которые, узнав поляков лучше и ближе, освоились бы с ними и почувствовали себя полноправными гражданами Республики, заботящейся о том, чтобы население этого края поняло свои права и обязанности»246. Характерным для обусловленности популяризации путешествий в Полесье представляется также понимание этой проблемы в самом объемном путеводителе по рассматриваемому региону: «Познание Полесья это не только серьезное обогащение собственного ума, но также и род гражданского действия, сближение с отсталым, но таким добродушным полешуком, который будет рад каждому доброму слову и выказанной ему братской доброжелательности»247.

Рассматриваемый регион, принимая во внимание природно-географические условия, мог, однако, быть признан привлекательным с туристской точки зрения, даже абстрагируясь от вышеназванных факторов. Следует в то же время отметить, что, несомненно, не все виды туризма могли здесь развиваться. Самой важной природной обусловленностью, которая предопределила развитие этой сферы, была очень густая водная сеть и, как следствие, специфический растительный покров. А тем самым не случайно считалось, что «будущее туристского движения в Полесье тесно связано с водами этого края»248. Уже эти природные отличия приводили к тому, что старались пропагандировать Полесье как территорию исключительную в масштабах континента. Представляли его достойным интереса как бы в противовес «обычным» туристским достопримечательностям, таким как доступные во многих других местах Европы горные цепи или морские побережья249.

Как своего рода достопримечательность создавалась слава региона, отличающегося экзотикой с цивилизационной и социальной точек зрения. Издания, предназначенные специально для туристов, указывали на эту особенность. Читатель брошюры, изданной министерством коммуникации и адресованной этой группе, из нее узнавал, что «полешук еще до сих пор использует естественную форму стволов деревьев, ветвей и корней, облегчая себе (…) работу» (например, если хотел сделать колесо, то искал две выгнутые полукругом части дерева), или что «можно встретить телегу из дерева без кусочка железа»250. Вероятно, могли поразить потенциального, несомненно городского по происхождению, туриста описания традиционных методов лечения. В понимании автора одной из брошюр, в полесской деревне эти методы использовали скорее магию, нежели свойства каких бы то ни было, хотя бы и природного происхождения, готовых препаратов251. Образ Полесья в туристских публикациях не был лишен драматических акцентов. Обращает на себя внимание, что могла там появиться информация об эндемической угрозе голода ранней весной252.

В 1920-х гг. туристское движение в Полесье было, вероятно, слабым253. Можно допускать, что некоторую роль в этом сыграло отсутствие здесь стабильности с точки зрения безопасности. В следующем же десятилетии туризм и его популяризация значительно активизировались. Роль вдохновителя следует, в значительной мере, приписать государственной администрации. В середине 1930-х гг. министерство коммуникации, в компетенции которого входили вопросы туризма (в его структуре функционировал отдел туризма), взяло на вооружение идею активизации деятельности в этом направлении в целом на т. н. «восточных кресах» Второй республики в Польше. Наиболее важным здесь является признание того, что именно Полесье должно оказаться первым в сфере интересов как министерства, так и соответствующих общественных организаций (Общества развития восточных земель, Лиги развития туризма, Польского краеведческого общества). Тем самым, этот регион был отнесен к категории «туристски важных территорий» в масштабах всей страны254. О политическом значении этих инициатив может свидетельствовать состав участников съезда, посвященного проблемам туризма в Полесье и организованного в 1936 г. под патронатом властей. В нем приняли участие не только представители местной администрации, но также делегаты от нескольких министерств и представители Корпуса охраны границы255.

Интенсификация интереса к туристскому движению была также, видимо, в немалой степени результатом позиции местных властей256. Большую роль в этом следует приписать последнему полесскому воеводе Вацлаву Костек-Бернацкому, который исполнял эти функции в 1932–1939 гг. Он быстро оценил преимущества управляемого им региона, придя к выводу, что «соответствующим образом распропагандированные и доступные в определенной мере окрестности центрального Полесья были бы, несомненно, достопримечательностью, какую редко можно встретить в Европе»257. Очень большая его активность на местах, связанная со специфической моделью администрирования подчиненной территории, позволила воеводе выработать точный взгляд относительно привлекательности отдельных частей воеводства. Особенно он ценил в этом отношении восточные территории, наиболее девственные с точки зрения природы258. Он располагал также сведениями относительно периодов, благоприятствующих посещению Полесья: «В июне, пожалуй, прекрасней всего в Полесье, если речь идет не о меланхолической красоте, а о живой. Господствует самая оживленная жизнь на воде и болотах. Дороги уже везде хорошие. Уровень воды позволяет добраться судном всюду, где существуют соответствующие водные пути»259.

Костек-Бернацкий в связи с вышесказанным поддерживал инициативы, которые должны были популяризировать Полесье как место отдыха. Он видел выгоды, которые туризм мог принести как в экономическом, культурном, так и политическом отношении260. Костек-Бернацкий лично участвовал в туристском съезде, который был организован при его существенном участии в Пинске в 1936 г.261. Именно после занятия им должности воеводы были начаты подготовка планов водных туристских маршрутов и обозначение указателями маршрутов на суше262. Он сам стремился использовать ежегодный общепольский Праздник моря, в Полесье особенно отмечавшийся в Пинске, городе, расположенном в месте слияния трех больших полесских рек – Пины, Припяти и Струменя263. Воевода в 1934 г. запланировал в связи с этими торжествами пребывание там около тысячи польских скаутов – харцеров. Он также предоставил помощь Антони Фердинанду Оссовскому – известному в то время в Польше репортеру и путешественнику, который собирал материалы для книги на тему Полесья. Позже она была издана в цикле «Чудеса Польши», известной, щедро иллюстрированной краеведческой серии книг межвоенного периода264. При нескрываемом энтузиазме проектов пропаганды туризма в Полесье, Костек-Бернацкий отдавал себе одновременно отчет в разнообразных препятствиях реализации этих проектов. Замечал, что это, несомненно, из-за своей заболоченности, специфическая территория, преимущества которой не будут оценены всеми265. Осознавал он также такую элементарную трудность для развития туристского движения, какой была очень редкая сеть дорог на суше (особенно автомобильных с твердым покрытием, в меньшей степени железных)266. Если говорить о составе коллектива, отвечавшего за туризм, обращает внимание нахождение во главе Польского союза пропаганды туризма Казимежа Ролевича267, являвшегося одновременно руководителем общественно-политического отдела Полесского воеводского управления. Этот человек считался фактическим заместителем воеводы и концентрировал в своих руках все дела, связанные с политической жизнью и безопасностью на территории Полесья.

Планы развития туризма во второй половине 1930-х гг. сами по себе обращали внимание на объем необходимых инвестиций. Показательным для масштаба потребностей было предостережение, содержавшееся в одном из путеводителей и адресованное организаторам экскурсий, о том, что группа путешественников не должна быть более 50 человек, поскольку «проживание и питание большей (…) доставляет много трудностей»268. Упоминавшееся выше цивилизационное запаздывание и неразвитость инфраструктуры региона вели к утверждению о необходимости очень больших финансовых расходов, которые дали бы шанс на существенный перелом, если говорить о количестве приезжающих. Вдохновители туризма в Полесье, конечно, отдавали себе отчет в том, что такие элементы инфраструктуры, как новые дороги или железнодорожные ветки требуют огромных расходов. Признавалось, что в связи с географическими характеристиками Полесья следует сконцентрироваться на потребностях водного туризма: путешествиях на байдарках, парусниках, а также на пассажирских судах. В 1936 г. подготовлен перечень маршрутов по воде, соответствующих каждому из вышеназванных направлений водного туризма. Поскольку, однако, пребывание здесь путешествующих воспринималось как потенциальный импульс для экономического развития, говорилось о необходимости создания базы, которая давала бы возможность более долговременного, стационарного их пребывания. Отсюда появилась концепция выделения «дачных территорий». Их выбору служили не столько возможность заниматься тут водными видами спорта, сколько наличие больших лесных комплексов и относительно легкое транспортное сообщение (по железной дороге)269.

Была развернута пропагандистская кампания. С середины 1930-х гг. на книжном рынке начали появляться издания в виде путеводителей или информаторов для потенциальных приезжих. Они содержали как краеведческие данные, так и практические сведения, которые могли пригодиться организаторам экскурсий270. Другой категорией изданий, демонстрирующих на практике преимущества Полесья, были сообщения, сделанные после совершения туристских походов271. Популяризация не ограничилась только публикациями, так как появились и документальные фильмы272. Были введены льготы на железнодорожные билеты для посещавших этот регион в летние месяцы273. О Полесье в этом контексте стало настолько известно, что иногда в прессе можно было встретить публицистические тексты, где с ярко выраженным скептицизмом писалось об упрощенном, как полагалось, восприятии красот Полесья, которые должны были привлечь посещающих274. Даже наиболее недоступные уголки региона в 1930-х г. посещались все чаще. Это движение было настолько большим, что те, кто выбирались туда в убеждении о себе как первопроходцах, «пионерах» в открытии «полесских джунглей», с чувством обманутых надежд встречали там подобных им туристов275.

Представляется, что кроме препятствий технического характера, таких как, например, упоминавшиеся уже выше недостатки транспортной инфраструктуры, проблемы имели также социальную природу. В сущности при контактах приезжих, прежде всего поляков, из других частей страны с местным сельским населением встречались не только два разных, но и взаимно непересекающихся мира. Не без оснований один из чиновников, в компетенциях которого были вопросы туризма, заявлял, что существенным вкладом в развитие этой сферы было «настраивание населения и низовых ячеек власти на соответствующее отношение к туристам»276. Ведь полешуки, по крайней мере, не ждали гостей с распростертыми объятьями. Турист сталкивался с нежеланием и недоверием, особенно со стороны жителей деревни. Эти чувства бывали сильнее, чем возможность заработать благодаря предоставлению ночлега или продаже путешествующим продуктов питания. Впечатление чуждости по отношению к прибывшим предопределяло фактический отказ от вступления в контакт с ними277.

Планы польских властей, связанные с развитием туризма в Полесье, можно признать задуманными с большим размахом. Трудно, опираясь на собранный материал, ответить, однако, на вопрос о степени их воплощения в жизнь. Реализация этих планов, несомненно, не слишком далеко продвинулась, если принять во внимание лишь трехлетний период от формулировки основных их положений до момента начала Второй мировой войны. Вероятно, однако, что первые работы были инициированы, например, строительство около 40 пунктов ночлега для небольших групп байдарочников по трассам наиболее часто посещаемых водных маршрутов. Несколько местностей было признано такими, которые уже «приобрели характер дач»278. Как знаменательное для значения, приписываемого развитию туризма в Полесье местными польскими кругами, можно трактовать то, что тезис о политической роли этой сферы сохранился до начала Второй мировой войны. В разработках, которые готовились для политики в отношении рассматриваемого региона за несколько месяцев до начала войны, признавалось, что развитие туристской инфраструктуры будет способствовать усилению «польских позиций» в Полесском воеводстве279.




Л. И. Бужинская
Каталог: sites -> default -> files -> textdocsfiles -> 2014
textdocsfiles -> Сборник научных статей иц «Наука» 2010 (082) ббк 74. 58 я43 П18
2014 -> Лингвометодические проблемы преподавания иностранных языков
2014 -> Яков Исаакович Явчуновский театральный критик часть I раздел Проблематика и поэтика художественного текста: идеи, мотивы, образы Александров С. С. Летописный рассказ
2014 -> Программа международной научно практической конференции «дыльновские чтения»
2014 -> Сборник научных трудов
2014 -> Филологические этюды: Сб науч ст молодых ученых. Саратов: Изд-во Сарат ун-та, 2000. Вып. 260 с
2014 -> Филологические этюды
2014 -> Материалы международной научно-практической конференции дыльновские чтения «повседневная жизнь россиян: социологический дизайн»
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

  • ТУРИЗМ НА СЛУЖБЕ ПОЛИТИКИ: ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ И РЕАЛИЗАЦИЯ ПЛАНОВ РАЗВИТИЯ ТУРИЗМА В ПОЛЬСКОМ ПОЛЕСЬЕ В МЕЖВОЕННЫЙ ПЕРИОД