Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Из «Божественной комедии» (La Divina Commedia) (1307–1321)




страница2/8
Дата16.01.2017
Размер1.55 Mb.
ТипСборник
1   2   3   4   5   6   7   8

Из «Божественной комедии»
(La Divina Commedia) (1307–1321)


(перевод М.Л. Лозинского)
АД
Песнь первая

1 Земную жизнь пройдя до половины,


Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины.

4 Каков он был, о, как произнесу,


Тот дикий лес, дремучий и грозящий,
Чей давний ужас в памяти несу!

7 Так горек он, что смерть едва ль не слаще.


Но, благо в нем обретши навсегда,
Скажу про все, что видел в этой чаще.

10 Не помню сам, как я вошел туда,


Настолько сон меня опутал ложью,
Когда я сбился с верного следа.

13 Но к холмному приблизившись подножью,


Которым замыкался этот дол,
Мне сжавший сердце ужасом и дрожью,

16 Я увидал, едва глаза возвел,


Что свет планеты, всюду путеводной,
Уже на плечи горные сошел.

19 Тогда вздохнула более свободной


И долгий страх превозмогла душа,
Измученная ночью безысходной.

22 И словно тот, кто, тяжело дыша,


На берег выйдя из пучины пенной,
Глядит назад, где волны бьют, страша,

25 Так и мой дух, бегущий и смятенный,


Вспять обернулся, озирая путь,
Всех уводящий к смерти предреченной.

28 Когда я телу дал передохнуть,


Я вверх пошел, и мне была опора
В стопе, давившей на земную грудь.

31 И вот, внизу крутого косогора,


Проворная и вьющаяся рысь,
Вся в ярких пятнах пестрого узора.

34 Она, кружа, мне преграждала высь,


И я не раз на крутизне опасной
Возвратным следом помышлял спастись.

37 Был ранний час, и солнце в тверди ясной


Сопровождали те же звезды вновь,
Что в первый раз, когда их сонм прекрасный

40 Божественная двинула Любовь.


Доверясь часу и поре счастливой,
Уже не так сжималась в сердце кровь

43 При виде зверя с шерстью прихотливой;


Но, ужасом опять его стесня,
Навстречу вышел лев с подъятой гривой.

46 Он наступал как будто на меня,


От голода рыча освирепело
И самый воздух страхом цепеня.

49 И с ним волчица, чье худое тело,


Казалось, все алчбы в себе несет;
Немало душ из-за нее скорбело.

52 Меня сковал такой тяжелый гнет,


Перед ее стремящим ужас взглядом,
Что я утратил чаянье высот.

55 И как скупец, копивший клад за кладом,


Когда приблизится пора утрат,
Скорбит и плачет по былым отрадам,

58 Так был и я смятением объят,


За шагом шаг волчицей неуемной
Туда теснимый, где лучи молчат.

61 Пока к долине я свергался темной,


Какой-то муж явился предо мной,
От долгого безмолвья словно томный.

64 Его узрев среди пустыни той:


«Спаси, – воззвал я голосом унылым, –
Будь призрак ты, будь человек живой!»

67 Он отвечал: «Не человек; я был им;


Я от ломбардцев низвожу мой род,
И Мантуя была их краем милым.

70 Рожден sub Julio, хоть в поздний год,


Я в Риме жил под Августовой сенью,
Когда еще кумиры чтил народ.

73 Я был поэт и вверил песнопенью,


Как сын Анхиза отплыл на закат
От гордой Трои, преданной сожженью.

76 Но что же к муке ты спешишь назад?


Что не восходишь к выси озаренной,
Началу и причине всех отрад?»

79 «Так ты Вергилий, ты родник бездонный,


Откуда песни миру потекли? –
Ответил я, склоняя лик смущенный. –

82 О честь и светоч всех певцов земли,


Уважь любовь и труд неутомимый,
Что в свиток твой мне вникнуть помогли!

85 Ты мой учитель, мой пример любимый;


Лишь ты один в наследье мне вручил
Прекрасный слог, везде превозносимый.

88 Смотри, как этот зверь меня стеснил!


О вещий муж, приди мне на подмогу,
Я трепещу до сокровенных жил!»

91 «Ты должен выбрать новую дорогу, –


Он отвечал мне, увидав мой страх, –
И к дикому не возвращаться логу;

94 Волчица, от которой ты в слезах,


Всех восходящих гонит, утесняя,
И убивает на своих путях;

97 Она такая лютая и злая,


Что ненасытно будет голодна,
Вслед за едой еще сильней алкая.

100 Со всяческою тварью случена,


Она премногих соблазнит, но славный
Нагрянет Пес, и кончится она.

103 Не прах земной и не металл двусплавный,


А честь, любовь и мудрость он вкусит,
Меж войлоком и войлоком державный.

106 Италии он будет верный щит,


Той, для которой умерла Камилла,
И Эвриал, и Турн, и Нис убит.

109 Свой бег волчица где бы ни стремила,


Ее, нагнав, он заточит в Аду,
Откуда зависть хищницу взманила.

112 И я тебе скажу в свою чреду:


Иди за мной, и в вечные селенья
Из этих мест тебя я приведу,

115 И ты услышишь вопли исступленья


И древних духов, бедствующих там,
О новой смерти тщетные моленья;

117 Потом увидишь тех, кто чужд скорбям


Среди огня, в надежде приобщиться
Когда-нибудь к блаженным племенам.

121 Но если выше ты захочешь взвиться,


Тебя душа достойнейшая ждет:
С ней ты пойдешь, а мы должны проститься;

124 Царь горних высей, возбраняя вход


В свой город мне, врагу его устава,
Тех не впускает, кто со мной идет.

127 Он всюду царь, но там его держава;


Там град его, и там его престол;
Блажен, кому открыта эта слава!»

130 «О мой поэт, – ему я речь повел, –


Молю Творцом, чьей правды ты не ведал:
Чтоб я от зла и гибели ушел,

133 Яви мне путь, о коем ты поведал,


Дай врат Петровых мне увидеть свет
И тех, кто душу вечной муке предал».

136 Он двинулся, и я ему вослед.




Песнь вторая

1 День уходил, и неба воздух темный
Земные твари уводил ко сну
От их трудов; лишь я один, бездомный,

4 Приготовлялся выдержать войну


И с тягостным путем, и с состраданьем,
Которую неложно вспомяну.

7 О Музы, к вам я обращусь с воззваньем!


О благородный разум, гений свой
Запечатлей моим повествованьем!

10 Я начал так: «Поэт, вожатый мой,


Достаточно ли мощный я свершитель,
Чтобы меня на подвиг звать такой?

13 Ты говоришь, что Сильвиев родитель,


Еще плотских не отрешась оков,
Сходил живым в бессмертную обитель.

16 Но если поборатель всех грехов


К нему был благ, то, рассудив о славе
Его судеб, и кто он, и каков,

19 Его почесть достойным всякий вправе:


Он, избран в небе света и добра,
Стал предком Риму и его державе,

22 А тот и та, когда пришла пора,


Святой престол воздвигли в мире этом
Преемнику верховного Петра.

25 Он на своем пути, тобой воспетом,


Был вдохновлен свершить победный труд,
И папский посох ныне правит светом.

28 Там, вслед за ним. Избранный был Сосуд,


Дабы другие укрепились в вере,
Которою к спасению идут.

31 А я? На чьем я оснуюсь примере?


Я не апостол Павел, не Эней,
Я не достоин ни в малейшей мере.

34 И если я сойду в страну теней,


Боюсь, безумен буду я, не боле.
Ты мудр; ты видишь это все ясней».

37 И словно тот, кто, чужд недавней воле


И, передумав в тайной глубине,
Бросает то, что замышлял дотоле,

40 Таков был я на темной крутизне,


И мысль, меня прельстившую сначала,
Я, поразмыслив, истребил во мне.

43 «Когда правдиво речь твоя звучала,


Ты дал смутиться духу своему, –
Возвышенная тень мне отвечала. –

46 Нельзя, чтоб страх повелевал уму;


Иначе мы отходим от свершений,
Как зверь, когда мерещится ему.

49 Чтоб разрешить тебя от опасений,


Скажу тебе, как я узнал о том,
Что ты моих достоин сожалений.

52 Из сонма тех, кто меж добром и злом,


Я женщиной был призван столь прекрасной,
Что обязался ей служить во всем.

55 Был взор ее звезде подобен ясной;


Ее рассказ струился не спеша,
Как ангельские речи, сладкогласный:

58 О, мантуанца чистая душа,


Чья слава целый мир объемлет кругом
И не исчезнет, вечно в нем дыша,

61 Мой друг, который счастью не был другом,


В пустыне горной верный путь обресть
Отчаялся и оттеснен испугом.

64 Такую в небе слышала я весть;


Боюсь, не поздно ль я помочь готова,
И бедствия он мог не перенесть.

67 Иди к нему и, красотою слова


И всем, чем только можно, пособя,
Спаси его, и я утешусь снова.

70 Я Беатриче, та, кто шлет тебя;


Меня сюда из милого мне края
Свела любовь; я говорю любя.

73 Тебя не раз, хваля и величая,


Пред господом мой голос назовет.
Я начал так, умолкшей отвечая:

76 «Единственная ты, кем смертный род


Возвышенней, чем всякое творенье,
Вмещаемое в малый небосвод,

79 Тебе служить – такое утешенье,


Что я, свершив, заслуги не приму;
Мне нужно лишь узнать твое веленье.

82 Но как без страха сходишь ты во тьму


Земного недра, алча вновь подняться
К высокому простору твоему?»

85 «Когда ты хочешь в точности дознаться,


Тебе скажу я, – был ее ответ, –
Зачем сюда не страшно мне спускаться.

88 Бояться должно лишь того, в чем вред


Для ближнего таится сокровенный;
Иного, что страшило бы, и нет.

91 Меня такою создал царь вселенной,


Что вашей мукой я не смущена
И в это пламя нисхожу нетленной.

94 Есть в небе благодатная жена;


Скорбя о том, кто страждет так сурово,
Судью склонила к милости она.

97 Потом к Лючии обратила слово


И молвила: – Твой верный – в путах зла,
Пошли ему пособника благого. –

100 Лючия, враг жестоких, подошла


Ко мне, сидевшей с древнею Рахилью,
Сказать: – Господня чистая хвала,

103 О Беатриче, помоги усилью


Того, который из любви к тебе
Возвысился над повседневной былью.

106 Или не внемлешь ты его мольбе?


Не видишь, как поток, грознее моря,
Уносит изнемогшего в борьбе? –

109 Никто поспешней не бежал от горя


И не стремился к радости быстрей,
Чем я, такому слову сердцем вторя,

112 Сошла сюда с блаженных ступеней,


Твоей вверяясь речи достохвальной,
Дарящей честь тебе и внявшим ей».

115 Так молвила, и взор ее печальный,


Вверх обратясь, сквозь слезы мне светил
И торопил меня к дороге дальней.

118 Покорный ей, к тебе я поспешил;


От зверя спас тебя, когда к вершине
Короткий путь тебе он преградил.

121 Так что ж? Зачем, зачем ты медлишь ныне?


Зачем постыдной робостью смущен?
Зачем не светел смелою гордыней, –

124 Когда у трех благословенных жен


Ты в небесах обрел слова защиты
И дивный путь тебе предвозвещен?»

127 Как дольный цвет, сомкнутый и побитый


Ночным морозом, – чуть блеснет заря,
Возносится на стебле, весь раскрытый,

130 Так я воспрянул, мужеством горя;


Решимостью был в сердце страх раздавлен.
И я ответил, смело говоря:

133 «О, милостива та, кем я избавлен!


И ты сколь благ, не пожелавший ждать,
Ее правдивой повестью наставлен!

136 Я так был рад словам твоим внимать


И так стремлюсь продолжить путь начатый,
Что прежней воли полон я опять.

139 Иди, одним желаньем мы объяты:


Ты мой учитель, вождь и господин!»
Так молвил я; и двинулся вожатый,

142 И я за ним среди глухих стремнин.




Песнь третья

1 Я увожу к отверженным селеньям,
Я увожу сквозь вековечный стон,
Я увожу к погибшим поколеньям.

4 Был правдою мой зодчий вдохновлен:


Я высшей силой, полнотой всезнанья
И первою любовью сотворен.

7 Древней меня лишь вечные созданья,


И с вечностью пребуду наравне.
входящие, оставьте упованья.

10 Я, прочитав над входом, в вышине,


Такие знаки сумрачного цвета,
Сказал: «Учитель, смысл их страшен мне».

13 Он, прозорливый, отвечал на это:


«Здесь нужно, чтоб душа была тверда;
Здесь страх не должен подавать совета.

16 Я обещал, что мы придем туда,


Где ты увидишь, как томятся тени,
Свет разума утратив навсегда».

19 Дав руку мне, чтоб я не знал сомнений,


И обернув ко мне спокойный лик,
Он ввел меня в таинственные сени.

22 Там вздохи, плач и исступленный крик


Во тьме беззвездной были так велики,
Что поначалу я в слезах поник.

25 Обрывки всех наречий, ропот дикий,


Слова, в которых боль, и гнев, и страх,
Плесканье рук, и жалобы, и всклики

28 Сливались в гул, без времени, в веках,


Кружащийся во мгле неозаренной,
Как бурным вихрем возмущенный прах.

31 И я, с главою, ужасом стесненной:


«Чей это крик? – едва спросить посмел. –
Какой толпы, страданьем побежденной?»

34 И вождь в ответ: «То горестный удел


Тех жалких душ, что прожили, не зная
Ни славы, ни позора смертных дел.

37 И с ними ангелов дурная стая,


Что, не восстав, была и не верна
Всевышнему, средину соблюдая.

40 Их свергло небо, не терпя пятна;


И пропасть Ада их не принимает,
Иначе возгордилась бы вина».

43 И я: «Учитель, что их так терзает


И понуждает к жалобам таким?»
А он: «Ответ недолгий подобает.

46 И смертный час для них недостижим,


И эта жизнь настолько нестерпима,
Что все другое было б легче им.

49 Их память на земле невоскресима;


От них и суд, и милость отошли.
Они не стоят слов: взгляни – и мимо!»

52 И я, взглянув, увидел стяг вдали,


Бежавший кругом, словно злая сила
Гнала его в крутящейся пыли;

55 А вслед за ним столь длинная спешила


Чреда людей, что, верилось с трудом,

Ежели смерть столь многих истребила.

58 Признав иных, я вслед за тем в одном
Узнал того, кто от великой доли
Отрекся в малодушии своем.

61 И понял я, что здесь вопят от боли


Ничтожные, которых не возьмут
Ни бог, ни супостаты божьей воли.

64 Вовек не живший, этот жалкий люд


Бежал нагим, кусаемый слепнями
И осами, роившимися тут.

67 Кровь, между слез, с их лиц текла


И мерзостные скопища червей
Ее глотали тут же под ногами.

70 Взглянув подальше, я толпу людей


Увидел у широкого потока.
«Учитель, – я сказал, – тебе ясней,

73 Кто эти там и власть какого рока


Их словно гонит и теснит к волнам,
Как может показаться издалека».

76 И он ответил: «Ты увидишь сам,


Когда мы шаг приблизим к Ахерону
И подойдем к печальным берегам».

79 Смущенный взор склонив к земному лону,


Боясь докучным быть, я шел вперед,
Безмолвствуя, к береговому склону.

82 И вот в ладье навстречу нам плывет


Старик, поросший древней сединою,
Крича: «О, горе вам, проклятый род!

85 Забудьте небо, встретившись со мною!


В моей ладье готовьтесь переплыть
К извечной тьме, и холоду, и зною.

88 А ты уйди, тебе нельзя тут быть,


Живой душе, средь мертвых!» И добавил,
Чтобы меня от прочих отстранить:

91 «Ты не туда свои шаги направил:


Челнок полегче должен ты найти,
Чтобы тебя он к пристани доставил».

94 А вождь ему: «Харон, гнев укроти.


Того хотят – там, где исполнить властны
То, что хотят. И речи прекрати».

97 Недвижен стал шерстистый лик ужасный


У лодочника сумрачной реки,
Но вкруг очей змеился пламень красный.

100 Нагие души, слабы и легки,


Вняв приговор, не знающий изъятья,
Стуча зубами, бледны от тоски,

103 Выкрикивали господу проклятья,


Хулили род людской, и день, и час,
И край, и семя своего зачатья.

106 Потом, рыдая, двинулись зараз


К реке, чьи волны, в муках безутешных,
Увидят все, в ком божий страх угас.

109 А бес Харон сзывает стаю грешных,


Вращая взор, как уголья в золе,
И гонит их и бьет веслом неспешных.

112 Как листья сыплются в осенней мгле,


За строем строй, и ясень оголенный
Свои одежды видит на земле, –

115 Так сев Адама, на беду рожденный,


Кидался вниз, один, – за ним другой,
Подобно птице, в сети приманенной.

118 И вот плывут над темной глубиной;


Но не успели кончить переправы,
Как новый сонм собрался над рекой.

121 «Мой сын, – сказал учитель величавый,


Все те, кто умер, бога прогневив,
Спешат сюда, все страны и державы;

124 И минуть реку всякий тороплив,


Так утесненный правосудьем бога,
Что самый страх преображен в призыв.

127 Для добрых душ другая есть дорога;


И ты поймешь, что разумел Харон,
Когда с тобою говорил так строго».

130 Чуть он умолк, простор со всех сторон


Сотрясся так, что, в страхе вспоминая,
Я и поныне потом орошен.

133 Дохнула ветром глубина земная,


Пустыня скорби вспыхнула кругом,
Багровым блеском чувства ослепляя;

136 И я упал, как тот, кто схвачен сном.




Песнь четвертая

1 Ворвался в глубь моей дремоты сонной
Тяжелый гул, и я очнулся вдруг,
Как человек, насильно пробужденный.

4 Я отдохнувший взгляд обвел вокруг,


Встав на ноги и пристально взирая,
Чтоб осмотреться в этом царстве мук.

7 Мы были возле пропасти, у края,


И страшный срыв гудел у наших ног,
Бесчисленные крики извергая.

10 Он был так темен, смутен и глубок,


Что я над ним склонялся по-пустому
И ничего в нем различить не мог.

13 «Теперь мы к миру спустимся слепому, –


Так начал, смертно побледнев, поэт. –
Мне первому идти, тебе – второму».

16 И я сказал, заметив этот цвет:


«Как я пойду, когда вождем и другом
Владеет страх, и мне опоры нет?»

19 «Печаль о тех, кто скован ближним кругом, –


Он отвечал, – мне на лицо легла,
И состраданье ты почел испугом.

22 Пора идти, дорога не мала».


Так он сошел, и я за ним спустился,
Вниз, в первый круг, идущий вкруг жерла.

25 Сквозь тьму не плач до слуха доносился,


А только вздох взлетал со всех сторон
И в вековечном воздухе струился.

28 Он был безбольной скорбью порожден,


Которою казалися объяты
Толпы младенцев, и мужей, и жен.

31 «Что ж ты не спросишь, – молвил мой вожатый,


Какие духи здесь нашли приют?
Знай, прежде чем продолжить путь начатый,

34 Что эти не грешили; не спасут


Одни заслуги, если нет крещенья,
Которым к вере истинной идут;

37 Кто жил до христианского ученья,


Тот бога чтил не так, как мы должны.
Таков и я. За эти упущенья,

40 Не за иное, мы осуждены,


И здесь, по приговору высшей воли,
Мы жаждем и надежды лишены».

43 Стеснилась грудь моя от тяжкой боли


При вести, сколь достойные мужи
Вкушают в Лимбе горечь этой доли.

46 «Учитель мой, мой господин, скажи, –


Спросил я, алча веры несомненной,
Которая превыше всякой лжи, –

49 Взошел ли кто отсюда в свет блаженный,


Своей иль чьей-то правдой искуплен?»
Поняв значенье речи сокровенной:

52 «Я был здесь внове, – мне ответил он, –


Когда, при мне, сюда сошел Властитель,
Хоруговью победы осенен.

55 Им изведен был первый прародитель;


И Авель, чистый сын его, и Ной,
И Моисей, уставщик и служитель;

58 И царь Давид, и Авраам седой;


Израиль, и отец его, и дети;
Рахиль, великой взятая ценой;

61 И много тех, кто ныне в горнем свете.


Других спасенных не было до них,
И первыми блаженны стали эти».

64 Он говорил, но шаг наш не затих,


И мы все время шли великой чащей,
Я разумею – чащей душ людских.

67 И в области, невдале отстоящей


От места сна, предстал моим глазам
Огонь, под полушарьем тьмы горящий.

70 Хоть этот свет и не был близок к нам,


Я видеть мог, что некий многочестный
И высший сонм уединился там.

73 «Искусств и знаний образец всеместный,


Скажи, кто эти, не в пример другим
Почтенные среди толпы окрестной?»

76 И он ответил: «Именем своим


Они гремят земле, и слава эта
Угодна небу, благостному к ним».

79 «Почтите высочайшего поэта! –


Раздался в это время чей-то зов. –
Вот тень его подходит к месту света».

82 И я увидел после этих слов,


Что четверо к нам держат шаг державный;
Их облик был ни весел, ни суров.

85 «Взгляни, – промолвил мой учитель славный. –


С мечом в руке, величьем осиян,
Трем остальным предшествует, как главный,

88 Гомер, превысший из певцов всех стран;


Второй – Гораций, бичевавший нравы;
Овидий – третий, и за ним – Лукан.

91 Нас связывает титул величавый,


Здесь прозвучавший, чуть я подошел;
Почтив его, они, конечно, правы».

94 Так я узрел славнейшую из школ,


Чьи песнопенья вознеслись над светом
И реют над другими, как орел.

97 Мой вождь их встретил, и ко мне с приветом


Семья певцов приблизилась сама;
Учитель улыбнулся мне при этом.

100 И эта честь умножилась весьма,


Когда я приобщен был к их собору
И стал шестым средь столького ума.

103 Мы шли к лучам, предавшись разговору,


Который лишний здесь и в этот миг,
Насколько там он к месту был и в пору.

106 Высокий замок предо мной возник,


Семь раз обвитый стройными стенами;
Кругом бежал приветливый родник.

109 Мы, как землей, прошли его волнами;


Сквозь семь ворот тропа вовнутрь вела;
Зеленый луг открылся перед нами.

112 Там были люди с важностью чела,


С неторопливым и спокойным взглядом;
Их речь звучна и медленна была.

115 Мы поднялись на холм, который рядом,


В открытом месте, светел, величав,
Господствовал над этим свежим садом.

118 На зеленеющей финифти трав


Предстали взорам доблестные тени,
И я ликую сердцем, их видав.

121 Я зрел Электру в сонме поколений,


Меж коих были Гектор, и Эней,
И хищноокий Цезарь, друг сражений.

124 Пентесилея и Камилла с ней


Сидели возле, и с отцом – Лавина;
Брут, первый консул, был в кругу теней;

127 Дочь Цезаря, супруга Коллатина,


И Гракхов мать, и та, чей муж Катон;
Поодаль я заметил Саладина.

130 Потом, взглянув на невысокий склон,


Я увидал: учитель тех, кто знает,
Семьей мудролюбивой окружен.

133 К нему Сократ всех ближе восседает


И с ним Платон; весь сонм всеведца чтит;
Здесь тот, кто мир случайным полагает,

136 Философ знаменитый Демокрит;


Здесь Диоген, Фалес с Анаксагором,
Зенон, и Эмпедокл, и Гераклит;

139 Диоскорид, прославленный разбором


Целебных качеств; Сенека, Орфей,
Лин, Туллий; дальше представали взорам

142 Там – геометр Эвклид, там – Птолемей,


Там – Гиппократ, Гален и Авиценна,
Аверроис, толковник новых дней.

145 Я всех назвать не в силах поименно;


Мне нужно быстро молвить обо всем,
И часто речь моя несовершенна.

148 Синклит шести распался, мы вдвоем;


Из тихой, сени в воздух потрясенный
Уже иным мы движемся путем,

151 И я – во тьме, ничем не озаренной.



Песнь тридцать вторая

1 Когда б мой стих был хриплый и скрипучий,
Как требует зловещее жерло,
Куда спадают все другие кручи,

4 Мне б это крепче выжать помогло


Сок замысла; но здесь мой слог некстати,
И речь вести мне будет тяжело;

7 Ведь вовсе не из легких предприятий –


Представить образ мирового дна;
Тут не отделаешься «мамой-тятей».

10 Но помощь Муз да будет мне дана,


Как Амфиону, строившему Фивы,
Чтоб в слове сущность выразить сполна.

13 Жалчайший род, чей жребий несчастливый


И молвить трудно, лучше б на земле
Ты был овечьим стадом, нечестивый!

16 Мы оказались в преисподней мгле,


У ног гиганта, на равнине гладкой,
И я дивился шедшей вверх скале,

19 Как вдруг услышал крик: «Шагай с оглядкой!


Ведь ты почти что на головы нам,
Злосчастным братьям, наступаешь пяткой!»

22 Я увидал, взглянув по сторонам,


Что подо мною озеро, от стужи
Подобное стеклу, а не волнам.

25 В разгар зимы не облечен снаружи


Таким покровом в Австрии Дунай,
И дальний Танаис твердеет хуже;

28 Когда бы Тамбернику невзначай


Иль Пьетрапане дать сюда свалиться,
У озера не хрустнул бы и край.

31 И как лягушка выставить ловчится,


Чтобы поквакать, рыльце из пруда,
Когда ж ее страда и ночью снится,

34 Так, вмерзши до таилища стыда


И аисту под звук стуча зубами,
Синели души грешных изо льда.

37 Свое лицо они склоняли сами,


Свидетельствуя в облике таком
О стуже – ртом, о горести – глазами.

40 Взглянув окрест, я вновь поник челом


И увидал двоих, так сжатых рядом,
Что волосы их сбились в цельный ком.

43 «Вы, грудь о грудь окованные хладом, –


Сказал я, – кто вы?» Каждый шею взнес
И на меня оборотился взглядом.

46 И их глаза, набухшие от слез,


Излились влагой, и она застыла,
И веки им обледенил мороз.

49 Бревно с бревном скоба бы не скрепила


Столь прочно; и они, как два козла,
Боднулись лбами, – так их злость душила.

52 И кто-то молвил, не подняв чела,


От холода безухий: «Что такое?
Зачем ты в нас глядишь, как в зеркала?

55 Когда ты хочешь знать, кто эти двое:


Им завещал Альберто, их отец,
Бизенцский дол, наследье родовое.

58 Родные братья; из конца в конец


Обшарь хотя бы всю Каину, – гаже
Не вязнет в студне ни один мертвец:

61 Ни тот, которому, на зоркой страже,


Артур пронзил копьем и грудь и тень,
Ни сам Фокачча, ни вот этот даже,

64 Что головой мне застит скудный день


И прозывался Сассоль Маскерони;
В Тоскане слышали про эту тень.

67 А я, – чтоб все явить, как на ладони, –


Был Камичон де’Пацци, и я жду
Карлино для затменья беззаконий».

70 Потом я видел сотни лиц во льду,


Подобных песьим мордам; и доныне
Страх у меня к замерзшему пруду.

73 И вот, пока мы шли к той середине,


Где сходится всех тяжестей поток,
И я дрожал в темнеющей пустыне, –

76 Была то воля, случай или рок,


Не знаю, – только, меж голов ступая,
Я одному ногой ушиб висок.

79 «Ты что дерешься? – вскрикнул дух, стеная. –


Ведь не пришел же ты меня толкнуть,
За Монтаперти лишний раз отмщая?»

82 И я: «Учитель, подожди чуть-чуть;


Пусть он меня избавит от сомнений;
Потом ускорим, сколько хочешь, путь».

85 Вожатый стал; и я промолвил тени,


Которая ругалась всем дурным:
«Кто ты, к другим столь злобный средь мучений?»

88 «А сам ты кто, ступающий другим


На лица в Антеноре, – он ответил, –
Больней, чем если бы ты был живым?»

91 «Я жив, и ты бы утешенье встретил, –


Был мой ответ, – когда б из рода в род
В моих созвучьях я тебя отметил».

94 И он сказал: «Хочу наоборот.


Отстань, уйди; хитрец ты плоховатый:
Нашел, чем льстить средь ледяных болот!»

97 Вцепясь ему в затылок волосатый,


Я так сказал: «Себя ты назовешь
Иль без волос останешься, проклятый!»

100 И он в ответ: «Раз ты мне космы рвешь,


Я не скажу, не обнаружу, кто я,
Хотя б меня ты изувечил сплошь».

103 Уже, рукой в его загривке роя,


Я не одну ему повыдрал прядь,
А он глядел все книзу, громко воя.

106 Вдруг кто-то крикнул: «Бокка, брось орать!


И без того уж челюстью грохочешь.
Разлаялся! Кой черт с тобой опять?»

109 «Теперь молчи, – сказал я, – если хочешь,


Предатель гнусный! В мире свой позор
Через меня навеки ты упрочишь».

112 «Ступай, – сказал он, – врать тебе простор.


Но твой рассказ пусть в точности означит
И этого, что на язык так скор.

115 Он по французским денежкам здесь плачет.


«Дуэра, – ты расскажешь, – водворен
Там, где в прохладце грешный люд маячит»

118 А если спросят, кто еще, то вон –


Здесь Беккерия, ближе братьи прочей,
Которому нашейник рассечен;

121 Там Джанни Сольданьер потупил очи,


И Ганеллон, и Тебальделло с ним,
Тот, что Фаэнцу отомкнул средь ночи».

124 Мы отошли, и тут глазам моим


Предстали двое, в яме леденея;
Один, как шапкой, был накрыт другим.

127 Как хлеб грызет голодный, стервенея,


Так верхний зубы нижнему вонзал
Туда, где мозг смыкаются и шея.

130 И сам Тидей не яростней глодал


Лоб Меналиппа, в час перед кончиной,
Чем этот призрак череп пожирал.

33 «Ты, одержимый злобою звериной


К тому, кого ты истерзал, жуя,
Скажи, – промолвил я, – что ей причиной.

136 И если праведна вражда твоя, –


Узнав, кто вы и чем ты так обижен,
Тебе на свете послужу и я,

139 Пока не станет мой язык недвижен».




Песнь тридцать третья

1 Подняв уста от мерзостного брашна,
Он вытер свой окровавленный рот
О волосы, в которых грыз так страшно,

4 Потом сказал: «Отчаянных невзгод


Ты в скорбном сердце обновляешь бремя;
Не только речь, и мысль о них гнетет.

7 Но если слово прорастет, как семя,


Хулой врагу, которого гложу,
Я рад вещать и плакать в то же время.

10 Не знаю, кто ты, как прошел межу


Печальных стран, откуда нет возврата,
Но ты тосканец, как на слух сужу.

13 Я графом Уголино был когда-то,


Архиепископом Руджери – он;
Недаром здесь мы ближе, чем два брата.

16 Что я злодейски был им обойден,


Ему доверясь, заточен как пленник,
Потом убит, – известно испокон;

19 Но ни один не ведал современник


Про то, как смерть моя была страшна.
Внемли и знай, что сделал мой изменник.

22 В отверстье клетки – с той поры она


Голодной Башней называться стала,
И многим в ней неволя суждена –

25 Я новых лун перевидал немало,


Когда зловещий сон меня потряс,
Грядущего разверзши покрывало.

28 Он, с ловчими, – так снилось мне в тот час, –


Гнал волка и волчат от их стоянки
К холму, что Лукку заслонил от нас;

31 Усердных псиц задорил дух приманки,


А головными впереди неслись
Гваланди, и Сисмонди, и Ланфранки.

34 Отцу и детям было не спастись:


Охотникам досталась их потреба,
И в ребра зубы острые впились.

37 Очнувшись раньше, чем зарделось небо,


Я услыхал, как, мучимые сном,
Мои четыре сына просят хлеба.

40 Когда без слез ты слушаешь о том,


Что этим стоном сердцу возвещалось, –
Ты плакал ли когда-нибудь о чем?

43 Они проснулись; время приближалось,


Когда тюремщик пищу подает,
И мысль у всех недавним сном терзалась.

46 И вдруг я слышу – забивают вход


Ужасной башни; я глядел, застылый,
На сыновей; я чувствовал, что вот –

49 Я каменею, и стонать нет силы;


Стонали дети; Ансельмуччо мой
Спросил: «Отец, что ты так смотришь, милый?»

52 Но я не плакал; молча, как немой,


Провел весь день и ночь, пока денница
Не вышла с новым солнцем в мир земной.

55 Когда луча ничтожная частица


Проникла в скорбный склеп и я открыл,
Каков я сам, взглянув на эти лица, –

58 Себе я пальцы в муке укусил.


Им думалось, что это голод нудит
Меня кусать; и каждый, встав, просил:

61 «Отец, ешь нас, нам это легче будет;


Ты дал нам эти жалкие тела, –
Возьми их сам; так справедливость судит».

64 Но я утих, чтоб им не делать зла.


В безмолвье день, за ним другой промчался.
Зачем, земля, ты нас не пожрала!

67 Настал четвертый. Гаддо зашатался


И бросился к моим ногам, стеня:
«Отец, да помоги же!» – и скончался.

70 И я, как ты здесь смотришь на меня,


Смотрел, как трое пали Друг за другом
От пятого и до шестого дня.

73 Уже слепой, я щупал их с испугом,


Два дня звал мертвых с воплями тоски;
Но злей, чем горе, голод был недугом».

76 Тут он умолк и вновь, скосив зрачки,


Вцепился в жалкий череп, в кость вонзая
Как у собаки крепкие клыки.

79 О Пиза, стыд пленительного края,


Где раздается si! Коль медлит суд
Твоих соседей, – пусть, тебя карая,

82 Капрара и Горгона с мест сойдут


И устье Арно заградят заставой,
Чтоб утонул весь твой бесчестный люд!

85 Как ни был бы ославлен темной славой


Граф Уголлино, замки уступив, –
За что детей вести на крест неправый!

88 Невинны были, о исчадье Фив,


И Угуччоне с молодым Бригатой,
И те, кого я назвал, в песнь вложив.

91 Мы шли вперед равниною покатой


Туда, где, лежа навзничь, грешный род
Терзается, жестоким льдом зажатый.

94 Там самый плач им плакать не дает,


И боль, прорвать не в силах покрывала,
К сугубой муке снова внутрь идет;

97 Затем что слезы с самого начала,


В подбровной накопляясь глубине,
Твердеют, как хрустальные забрала.

100 И в этот час, хоть и казалось мне,


Что все мое лицо, и лоб, и веки
От холода бесчувственны вполне,

103 Я ощутил как будто ветер некий.


«Учитель, – я спросил, – чем он рожден?
Ведь всякий пар угашен здесь навеки».

106 И вождь: «Ты вскоре будешь приведен


В то место, где, узрев ответ воочью,
Постигнешь сам, чем воздух возмущен».

109 Один из тех, кто скован льдом и ночью,


Вскричал: «О души, злые до того,
Что вас послали прямо к средоточью,

112 Снимите гнет со взгляда моего,


Чтоб скорбь излилась хоть на миг слезою,
Пока мороз не затянул его».

115 И я в ответ: «Тебе я взор открою,


Но назовись; и если я солгал,
Пусть окажусь под ледяной корою!»

118 «Я – инок Альбериго, – он сказал, –


Тот, что плоды растил на злое дело
И здесь на финик смокву променял».

121 «Ты разве умер?» – с уст моих слетело.


И он в ответ: «Мне ведать не дано,
Как здравствует мое земное тело.

124 Здесь, в Толомее, так заведено,


Что часто души, раньше, чем сразила
Их Атропос, уже летят на дно.

127 И чтоб тебе еще приятней было


Снять у меня стеклянный полог с глаз,
Знай, что, едва предательство свершила,

130 Как я, душа, вселяется тотчас


Ей в тело бес, и в нем он остается,
Доколе срок для плоти не угас.

133 Душа катится вниз, на дно колодца.


Еще, быть может, к мертвым не причли
И ту, что там за мной от стужи жмется.

136 Ты это должен знать, раз ты с земли:


Он звался Бранка д’Орья; наша братья
С ним свыклась, годы вместе провели».

139 «Что это правда, мало вероятья, –


Сказал я. – Бранка д’Орья жив, здоров,
Он ест, и пьет, и спит, и носит платья».

142 И дух в ответ: «В смолой кипящий ров


Еще Микеле Цанке не направил,
С землею разлучась, своих шагов,

145 Как этот беса во плоти оставил


Взамен себя, с сородичем одним,
С которым вместе он себя прославил.

148 Но руку протяни к глазам моим,


Открой мне их!» И я рукой не двинул,
И было доблестью быть подлым с ним.

151 О генуэзцы, вы, в чьем сердце минул


Последний стыд и все осквернено,
Зачем ваш род еще с земли не сгинул?

154 С гнуснейшим из романцев заодно


Я встретил одного из вас, который
Душой в Коците погружен давно,

157 А телом здесь обманывает взоры.



Песнь тридцать четвертая

1 Vexma regis prodeunt inferni
Навстречу нам, – сказал учитель. – Вот,
Смотри, уже он виден в этой черни».

4 Когда на нашем небе ночь встает


Или в тумане меркнет ясность взгляда,
Так мельница вдали крылами бьет,

7 Как здесь во мгле встававшая громада.


Я хоронился за вождем, как мог,
Чтобы от ветра мне была пощада.

10 Мы были там, – мне страшно этих строк, –


Где тени в недрах ледяного слоя
Сквозят глубоко, как в стекле сучок.

13 Одни лежат; другие вмерзли стоя,


Кто вверх, кто книзу головой застыв;
А кто – дугой, лицо ступнями кроя.

16 В безмолвии дальнейший путь свершив


И пожелав, чтобы мой взгляд окинул
Того, кто был когда-то так красив,

19 Учитель мой вперед меня подвинул,


Сказав: «Вот Дит, вот мы пришли туда,
Где надлежит, чтоб ты боязнь отринул».

22 Как холоден и слаб я стал тогда,


Не спрашивай, читатель; речь – убоже;
Писать о том не стоит и труда.

25 Я не был мертв, и жив я не был тоже;


А рассудить ты можешь и один:
Ни тем, ни этим быть – с чем это схоже.

28 Мучительной державы властелин


Грудь изо льда вздымал наполовину;
И мне по росту ближе исполин,

31 Чем руки Люцифера исполину;


По этой части ты бы сам расчел,
Каков он весь, ушедший телом в льдину.

34 О, если вежды он к Творцу возвел


И был так дивен, как теперь ужасен,
Он, истинно, первопричина зол!

37 И я от изумленья стал безгласен,


Когда увидел три лица на нем;
Одно – над грудью; цвет его был красен;

40 А над одним и над другим плечом


Два смежных с этим в стороны грозило,
Смыкаясь на затылке под хохлом.

43 Лицо направо – бело-желтым было;


Окраска же у левого была,
Как у пришедших с водопадов Нила.

46 Росло под каждым два больших крыла,


Как должно птице, столь великой в мире;
Таких ветрил и мачта не несла.

49 Без перьев, вид у них был нетопырий;


Он ими веял, движа рамена,
И гнал три ветра вдоль по темной шири,

52 Струи Коцита леденя до дна.


Шесть глаз точило слезы, и стекала
Из трех пастей кровавая слюна.

55 Они все три терзали, как трепала,


По грешнику; так, с каждой стороны
По одному, в них трое изнывало.

58 Переднему не зубы так страшны,


Как ногти были, все одну и ту же
Сдирающие кожу со спины.

61 «Тот, наверху, страдающий всех хуже, –


Промолвил вождь, – Иуда Искарьот;
Внутрь головой и пятками наруже.

64 А эти – видишь – головой вперед:


Вот Брут, свисающий из черной пасти;
Он корчится – и губ не разомкнет!

67 Напротив – Кассий, телом коренастей.


Но наступает ночь; пора и в путь;
Ты видел все, что было в нашей власти».

70 Велев себя вкруг шеи обомкнуть


И выбрав миг и место, мой вожатый,
Как только крылья обнажили грудь,

73 Приблизился, вцепился в стан косматый


И стал спускаться вниз, с клока на клок,
Меж корок льда и грудью волосатой.

76 Когда мы пробирались там, где бок,


Загнув к бедру, дает уклон пологий,
Вождь, тяжело дыша, с усильем лег

79 Челом туда, где прежде были ноги,


И стал по шерсти подыматься ввысь,
Я думал – вспять, по той же вновь дороге.

82 Учитель молвил: «Крепче ухватись, –


И он дышал, как человек усталый. –
Вот путь, чтоб нам из бездны зла спастись».

85 Он в толще скал проник сквозь отступ малый.


Помог мне сесть на край, потом ко мне
Уверенно перешагнул на скалы.

88 Я ждал, глаза подъемля к Сатане,


Что он такой, как я его покинул,
А он торчал ногами к вышине.

91 И что за трепет на меня нахлынул,


Пусть судят те, кто, слыша мой рассказ,
Не угадал, какой рубеж я минул.

94 «Встань, – вождь промолвил. – Ожидает нас


Немалый путь, и нелегка дорога,
А солнце входит во второй свой час».

97 Мы были с ним не посреди чертога;


То был, верней, естественный подвал,
С неровным дном, и свет мерцал убого.

100 «Учитель, – молвил я, как только встал, –


Пока мы здесь, на глубине безвестной,
Скажи, чтоб я в сомненьях не блуждал:

103 Где лед? Зачем вот этот в яме тесной


Торчит стремглав? И как уже пройден
От ночи к утру солнцем путь небесный?»

106 «Ты думал – мы, как прежде, – молвил он, –


За средоточьем, там, где я вцепился
В руно червя, которым мир пронзен?

109 Спускаясь вниз, ты там и находился;


Но я в той точке сделал поворот,
Где гнет всех грузов отовсюду слился;

112 И над тобой теперь небесный свод,


Обратный своду, что взнесен навеки
Над сушей и под сенью чьих высот

115 Угасла жизнь в безгрешном Человеке;


Тебя держащий каменный настил
Есть малый круг, обратный лик Джудекки.

118 Тут – день встает, там – вечер наступил;


А этот вот, чья лестница мохната,
Все так же воткнут, как и прежде был.

121 Сюда с небес вонзился он когда-то;


Земля, что раньше наверху цвела,
Застлалась морем, ужасом объята,

124 И в наше полушарье перешла;


И здесь, быть может, вверх горой скакнула,
И он остался в пустоте дупла».

127 Там место есть, вдали от Вельзевула,


Насколько стены склепа вдаль ведут;
Оно приметно только из-за гула

130 Ручья, который вытекает тут,


Пробившись через камень, им точимый;
Он вьется сверху, и наклон не крут.

133 Мой вождь и я на этот путь незримый


Ступили, чтоб вернуться в ясный свет,
И двигались все вверх, неутомимы,

136 Он – впереди, а я ему вослед,


Пока моих очей не озарила
Краса небес в зияющий просвет;

139 И здесь мы вышли вновь узреть светила.




Каталог: library -> meth
meth -> Программа дисциплины история литературы стран изучаемых языков (ВеликобританиЯ и сша) Направление 620100 (031202. 65) «Лингвистика и межкультурная коммуникация»
meth -> Программа курса история отечественной литературы
meth -> Программа курса История русской литературной критики
meth -> Учебно-методический комплекс дисциплины теория государства и права для студентов юридического факультета
meth -> Учебно-методический комплекс дисциплины история отечественной журналистики (1702-1917) Для студентов факультета журналистики
meth -> Сборник хрестоматийных и справочных материалов Москва
meth -> История отечественной журналистики (1702-1917) Выпуск 2
meth -> Учебно-методический комплекс дисциплины Основы творческой деятельности журналиста Часть II литературная работа журналиста Для студентов факультета журналистики
meth -> Программа соответствует требованиям Государственного образовательного стандарта п анов М. И., Т умина Л. Е., 2008
meth -> Программа дисциплины история литературы Великобритании и США направление 620100 (031202. 65) «Лингвистика и межкультурная коммуникация»
1   2   3   4   5   6   7   8

  • Песнь вторая
  • Песнь третья
  • Песнь четвертая
  • Песнь тридцать вторая
  • Песнь тридцать третья
  • Песнь тридцать четвертая