Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Русская риторика: Хрестоматия Авт сост. Л. К. Граудина от составителя «Каков человек, такова его и речь»




страница37/38
Дата15.05.2017
Размер8.27 Mb.
1   ...   30   31   32   33   34   35   36   37   38

С. П. АНТОНОВ

Я ЧИТАЮ РАССКАЗ. ИЗ БЕСЕД С МОЛОДЫМИ ПИСАТЕЛЯМИ

(1973 г.)

(...) Художественный стиль, порожденный в конечном счете материальными условиями существования, получает законченные очертания в лучших произведениях искусства и бумерангом вторгается обратно в жизнь, в быт породившего его народа — мы видим характерные очертания стиля на каждом шагу: в фасадах зданий, в обтекаемых кузовах машин, в узорах на фарфоровой чашке, в покрое одежды, в форме каблучка, даже в манере говорить.

Устойчивые законы и стандарты процветающего художе­ственного стиля не мешают, а помогают ярче выявиться многообразию формы. На фоне устойчивого стиля резче обознача­ются отклонения от привычной нормы, легче определяются разумные пределы этих отклонений, увереннее просматриваются животворные направления поисков. На фоне устойчивого стиля отчетливее выявляется прелесть моды и ее случайные уродства и излишества, сильнее ощущается холодный муляж подражания.

Росту знаний, материальной культуры, техники, все большей специализации и разделению труда непрерывно сопутствует увеличение понятий (а следовательно, возникновение новых слов и переосмысление старых). Чем больше понятий и слов входит в обиход, тем больше опасность их неточного понимания. Не так давно я узнал, что безобидное слово заступ означает у физкуль­турников переступление черты перед прыжком. И я, писатель, обязан теперь осмотрительней называть лопатку заступом, чтобы написанная мной фраза не повлекла за собой комические недоразумения.

Из некомических примеров словесной путаницы вспоминается знаменитая дискуссия между Кювье и Сент-Илером. Разночтение одних и тех же слов обоими учеными настолько затуманило суть дела, что в спор вмешался Гёте. Он написал статью, представляв­шую собой, в сущности, краткий словарь значений применяемых учеными понятий. Академик Шмальгаузен написал вполне материалистическую фразу: Ядро клетки находится в состоянии малоподвижного, но вместе с тем относительно малоустойчивого ' равновесия. В мозгу бдительного, но невежественного в области биологии читателя слово равновесие почему-то сцепилось с поняти­ем богдано-бухаринской теории равновесия — и почтенному академику пришлось плохо... (...)

Роль слова — этих переводных стрелок на путях мысли и воображения — чрезвычайно велика. Очевидно, что в сети «путей сообщения» динамического стереотипа у разных людей существуют на отдельных участках и одинаковые узоры, образовавшиеся в результате общего мировоззрения и однотипного уклада жизни. Несмотря на это, полного совпадения конструкции стереотипа у двух людей найти не удастся.

Конструкция динамического стереотипа у каждого человека индивидуальная, неповторимая.

А это и означает, что слово, написанное или произнесенное, далеко не во всяком читателе возбудит те же самые представления, которые имел в виду автор. (...)

(...) В слове (так же как в пословице и поговорке) гораздо чаще, чем кажется, скрывается троп — сравнение, эпитет, метафо­ра. Иногда этот троп обнаруживается с трудом, а иногда лежит на поверхности, и мы не замечаем его просто из-за ненадобности. Ты выпалил фразу не подумав,— говорю я приятелю, и ни он, ни я не ощущаем образа внезапного неосторожного выстрела, скрытого в слове выпалил. (...)

(...) В набросках к словарю народного языка драматург А. Ост­ровский записал слово подкаретная и объяснил его так: «Карточная игра. Так в шутку называют горку или три листика, потому что в эти игры преимущественно играли кучера, приютивши-ся под каретами, чтобы коротать время в ожидании господ, съехавшихся на бал, в театр или клуб». Какая выразительная картина быта прошлого века в духе Перова или Маковского скрыта в одном этом слове!

Не нужно особой сообразительности, чтобы понять, почему рыбаки озера Селигер попутный ветер называют паветер, встречный — противень, а слово покачень, обозначающее боковой, ударяющий в бока ветер, может украсить любое стихотворение.

Трудней разыскать основу слова, имеющего древнеславянских родителей (например, перчатка — перст, челка — чело), и иногда требуются усилия историков и филологов, чтобы обнаружить давно забытый факт, родивший характерное словцо или живучую поговорку.

Образная основа слова иногда чрезвычайно выразительна. В крошечном рассказе «Муравский шлях» Бунин пишет:

Летний вечер, ямщицкая тройка, бесконечный, пустынный большак... Много пустынных дорог и полей на Руси, но такого безлюдья, такой тишины поискать. И ямщик мне сказал:

Это, господин, Муравский шлях называется. Тут на нас в старину несметные татары шли. Шли, как муравьи, день и ночь, день и ночь и все не могли пройти...

Слово, несущее в ядре своем образ,— продукт совместной деятельности обеих систем коры головного мозга, их общее дитя.

Моя дочка упорно называла милиционера самодельным словом улиционер. Ей было бы смешно объяснять, что слово милиционер происходит от латинского militia — войско, которое, в свою очередь, очевидно, восходит к mile—тысяча, множество. При слове милиционер в ее свежем мозгу возникали представления, далекие от этой скучной латыни. Ей представлялся уличный перекресток с машинами, разноцветными рекламами, светофорами, с ларьком, где продают эскимо, и непременной составной частью этой пестрой картины был, конечно, страж порядка. Все это в совокупности восходило во второй сигнальной системе к слову улица, и это слово, как мощный магнит, притянуло в свою сферу и слово милиционер, откорректировало его по созвучию и привело в соответствие с системой детских понятий об улице. В звуковом составе слова улица девочка искала подтверждения правильности своих понятий об образе улицы — систематизировала свое понятие о мире. (Множество примеров такого рода можно найти в прелестной книге К.Чуковского «От двух по пяти».)

Непрерывное, повторяемое, как многократное эхо, взаимодей­ствие систем: первой — чувственной, и второй — словесно-сиг­нальной,— вовсе не привилегия детского возраста. Достоевский в «Записках из Мертвого дома» свидетельствует о том, что слово капитал произносилось взрослыми людьми капитал — от вполне конкретного понятия копить.

В процессе обращения слова происходит расширение его смысла и отвлечение от своей образной основы. Можно даже заметить, что чем ярче образная основа слова, чем оно «талантли­вей», тем быстрей вырастает из своего наряда. Недаром кто-то назвал словарь кладбищем хороших метафор. (...)

В языковедческих работах справедливо обращается внимание на неизменность и, так сказать, консервативность основного языкового фонда. Но человеку, который собирается стать литератором, надо учиться быть чутким к изменению языка, надо внимательно следить за новыми словами, рожденными народом, и иметь к ним вкус.

Писателю А. Югову не нравится слово лайнер: Мы и илюшенский ИЛ-18, и туполевские ТУ не столь давно стали именовать отвратительным словом «лайнер»... В чем здесь дело? Может быть, А. Югову не по душе то, что слово это пришло из другого языка? Но трамвай ведь тоже слово нерусское, а ничего, прижилось.

Слово лайнер заняло прочное место в нашем языке по простой причине: оно выражает новое понятие. Это слово и возникло ввиду настоятельной необходимости обозначить образ мощного воздуш­ного гиганта, пересекающего по прямой линии (лайнер!) материки и океаны. И ни одно из существовавших до сих пор слов, ни самолет, ни воздушный корабль, ни летучка — как назвал Можайский свой первый летательный аппарат,— недостаточны для того, чтобы окрестить крылатую ракету, созданную нашими учеными и рабочими.

Отвергая слово, всегда полезно подумать: не отвергается ли тем самым и необходимое людям понятие?

Если посмотреть в старину, в исторические дали, и понаблю­дать, как приживается среди образованных слоев и в литературе новое, непривычное слово, легко заметить, что борьба за его права обычно ведется между двумя отчетливо определенными социальны­ми группами, причем прогрессивная группа, как правило, ратует за «усыновление» нового слова, а ретрограды, консерваторы чаще всего выступают против.

Эту закономерность можно проследить по приключениям такого невинного, привычного для современных людей, необходимого всем слова научный.

«Что это за слова научный, научное? — недоумевал Фаддей Булгарин.— Это новое изобретение новых кователей русских слов и перешло к нам от московских философов». То, что оно перешло от московских философов, есть уже недостаток. А коваль, вывезенный Булгариным из Польши и превращенный в уродливого кователя, кажется ему вполне русским. Далее редактор «Северной Пчелы» поучал: «Говорится: наука, ученость, а не научность. Эта науч­ность слово странное и дикое: оно дерет ухо!»

Несмотря на непрерывные покушения на новые слова, состав русского языка растет непрерывно. Словарь Академии российской 1789 года содержал около 50 тысяч слов, а нынешний Словарь современного русского литературного языка, изданный Академией наук СССР, включает больше 120 тысяч слов. (...)

(...) Невосприимчивость к эмоционально-чувственной краске слова наблюдается гораздо чаще, чем слепота к его изобразитель­ному нюансу.

В старой сибирской песне «С каких пор перевелись витязи на святой Руси» повествуется о битве Добрыни со злым Татарином (татарами в то время называли печенегов):



Видит Добрыня, за Сафат-рекой Бел-полотнян шатер: В том ли шатре залег Татарчонок, Злой Татарин, бусурманчонок...

До сих пор мы воспринимаем этого Татарина как что-то незначительное, мелкое, не стоящее внимания. Суффикс -онок- (-енок-) срабатывает в нашем сознании только как указатель зрительно-изобразительного ряда. Между тем этот Татарин совсем иное существо, ровня богатырю Добрыне. Об их битве поется таким образом:



Не два ветра в поле слеталися, Не две тучи в небе сходилися: Слеталися-сходилися два удалые витязя...

и в конце концов Татарин даже одолел Добрыню.

Очевидно, в те времена, когда складывалась эта песня, суффикс -онок- подчеркивал в этом тексте в первую очередь не величину, а презрительное отношение к врагу.

Между тем скромные уменьшительные суффиксы имеют весьма широкий эмоциональный спектр.

Простенькими суффиксами протопоп Аввакум сумел изобра­зить целый букет сложнейших переживаний: и скорбное смирение, и кроткое огорчение над малоумием своих палачей, и готовность к страданиям за веру: Посем привезли в Брацкой острог и в тюрьму кинули, соломки дали. И сидел до Филиппова поста в студеной башне; там зима в те поры живет, да Бог грел и без платья! Что собачка, в соломке лежу: коли накормят, коли нет. Мышей много было, я их скуфьею бил,и батожка не дадут дурачки!

Теми же уменьшительными Л. Толстой в «Отце Сергии» изобразил кокетливое умиление, жеманство, чуть театральную сентиментальность взбалмошной, балованной барыни: Келейка эта казалась ей прелестной. Узенькая, аршина в три горенка, длиной аршина четыре, была чиста, как стеклышко. В горенке была только койка, на которой она сидела, над ней полочка с книгами. В углу аналойчик.

А. Куприн обличает уменьшительными словечками трусливую душу предателя. Вспоминая о матери, герой «Реки жизни» признается: Она рано овдовела, и мои первые детские впечатления неразрывны со скитанием по чужим домам, кляньченьем, подобо­страстными улыбками, мелкими, но нестерпимыми обидами, угодливостью, попрошайничеством, слезливыми, жалкими грима­сами, с этими подлыми уменьшительными словами: кусочек, капелька, чашечка чайку...

Чтобы в совершенстве постигнуть тайны смысловых и эмоцио­нальных изменений, которые претерпевает слово под влиянием префикса или суффикса, надо ежедневно, ежечасно учиться родному языку. (...)

Печатается по изданию : А н т о н о в С. П. Я чи­таю рассказ: Из бесед с молодыми писателями.— М., 1973.-С. 60—61, 180—181, 189-190, 200—202, 211-212, 217—218.

Д. С. ЛИХАЧЕВ

ПИСЬМА О ДОБРОМ И ПРЕКРАСНОМ

(1985 г.)

КАК ГОВОРИТЬ?

Неряшливость в одежде — это прежде всего неуважение к окружающим вас людям, да и неуважение к самому себе. Дело не в том, чтобы быть одетым щегольски. В щегольской одежде есть, может быть, преувеличенное представление о собственной эле­гантности, и по большей части щеголь стоит на грани смешного. Надо быть одетым чисто и опрятно, в том стиле, который больше всего вам идет и в зависимости от возраста. Спортивная одежда не сделает старика спортсменом, если он не занимается спортом. «Профессорская» шляпа и черный строгий костюм невозможны на пляже или в лесу за сбором грибов.

А как расценивать отношение к языку, которым мы говорим? Язык в еще большей мере, чем одежда, свидетельствует о вкусе человека, о его отношении к окружающему миру, к самому себе.

Есть разного рода неряшливости в языке человека.

Если человек родился и живет вдали от города и говорит на своем диалекте, в этом никакой неряшливости нет. Не знаю, как другим, но мне эти местные диалекты, если они строго выдержаны, нравятся. Нравится их напевность, нравятся местные слова, местные выражения. Диалекты часто бывают неиссякаемым источником обогащения русского литературного языка. Как-то в беседе со мной писатель Федор Александрович Абрамов сказал: с русского Севера вывозили гранит для строительства Петербурга и вывозили слово: слово в каменных блоках былин, причитаний, лирических песен... «Исправить» язык былин — перевести его на нормы русского литературного языка — это попросту испортить былины.

Иное дело, если человек долго живет в городе, знает нормы литературного языка, а сохраняет формы и слова своей деревни. Это может быть оттого, что он считает их красивыми и гордится ими. Это меня не коробит. Пусть он и окает и сохраняет свою привычную напевность. В этом я вижу гордость своей родиной — своим селом. Это не плохо, и человека это не унижает. Это так же красиво, как забытая сейчас косоворотка, но только на человеке, который ее носил с детства, привык к ней. Если же он надел ее, чтобы покрасоваться в ней, показать, что он «истинно дере­венский»,— то это и смешно и цинично: «Глядите, каков я: плевать я хотел на то, что живу в городе. Хочу быть непохожим на всех вас!»

Бравирование грубостью в языке, как и бравирование грубостью в манерах, неряшеством в одежде,— распространенней-шее явление, и оно в основном свидетельствует о психологической

незащищенности человека, о его слабости, а вовсе не о силе. Говорящий стремится грубой шуткой, резким выражением, иронией, циничностью подавить в себе чувство страха, боязни, иногда просто опасения. Грубыми прозвищами учителей именно слабые волей ученики хотят показать, что они их не боятся. Это происходит полусознательно. Я уж не говорю о том, что это признак невоспитанности, неинтеллигентности, а иногда и жестокости. Но та же самая подоплека лежит в основе любых грубых, циничных, бесшабашно иронических выражений по отношению к тем явлениям повседневной жизни, которые чем-либо травмируют говорящего. Этим грубо говорящие люди как бы хотят показать, что они выше тех явлений, которых на самом деле они боятся. В основе любых жаргонных, циничных выражений и ругани лежит слабость. «Плюющиеся словами» люди потому и демонстрируют свое презрение к травмирующим их явлениям в жизни, что они их беспокоят, мучат, волнуют, что они чувствуют себя слабыми, не защищенными против них.

По-настоящему сильный и здоровый, уравновешенный человек не будет без нужды говорить громко, не будет ругаться и упо­треблять жаргонных слов. Ведь он уверен, что его слово и так весомо'.

Наш язык — это важнейшая часть нашего общего поведения в жизни. И по тому, как человек говорит, мы сразу и легко можем судить о том, с кем мы имеем дело: мы можем определить степень интеллигентности человека, степень его психологической уравнове­шенности, степень его возможной «закомплексованности» (есть такое печальное явление в психологии некоторых слабых людей, но объяснять его сейчас я не имею возможности — это большой и особый вопрос).

Учиться хорошей, спокойной, интеллигентной речи надо долго и внимательно — прислушиваясь, запоминая, замечая, читая и изучая. Но хоть и трудно — это надо, надо. Наша речь — важнейшая часть не только нашего поведения (как я уже сказал), но и нашей личности, нашей души, ума, нашей способности не поддаваться влияниям среды, если она «затягивает».

КАК ВЫСТУПАТЬ?

Общественные устные выступления обычны теперь в нашей жизни. Каждому надо уметь выступать на собраниях, а может быть, с лекциями и докладами.

Тысячи книг написаны во все века об искусстве ораторов и лекторов. Не стоит здесь повторять все, что известно об ораторском искусстве. Скажу лишь одно, самое простое: чтобы выступление было интересным, выступающему самому должно быть интересно выступать. Ему должно быть интересно изложить свою точку зрения, убедить в ней, материал лекции должен быть для него самого привлекательным, в какой-то мере удивительным. Выступающий сам должен быть заинтересован в предмете своего выступления и суметь передать этот интерес слушателям — заставить их почувствовать заинтересованность выступающего. Только тогда будет его интересно слушать.
1 С вопросом о психологии языковой грубости вы можете ознакомиться в моей работе: «Арготические слова профессиональной речи» // Развитие грамматики и лексики современного русского языка.— М., 1964.— С. 311—359.

И еще: в выступлении не должно быть несколько равноправных мыслей, идей. Во всяком выступлении должна быть одна доминирующая идея, одна мысль, которой подчиняются другие. Тогда выступление не только заинтересует, но и запомнится.

А по существу, всегда выступайте с добрых позиций. Даже выступление против какой-либо идеи, мысли стремитесь построить как поддержку того положительного, что есть в возражениях спорящего с вами. Общественное выступление всегда должно быть с общественных позиций. Тогда оно встретит сочувствие.

КАК ПИСАТЬ?

Каждый человек должен так же писать хорошо, как и говорить хорошо. Речь, письменная или устная, характеризует его в большей мере, чем даже его внешность или умение себя держать. В языке сказывается интеллигентность человека, его умение точно и пра­вильно мыслить, его уважение к другим, его «опрятность» в широком смысле этого слова.

Сейчас речь у меня пойдет только о письменном языке и по преимуществу о том виде письменного языка, к которому я сам больше привык, то есть о языке научной работы (литературоведче­ской в основном) и о языке журнальных статей для широкого читателя.

Прежде всего одно общее замечание. Чтобы научиться ездить на велосипеде, надо ездить на велосипеде. Чтобы научиться писать, надо писать! Нельзя обставить себя хорошими реко- мендациями, как писать, и сразу начать писать правильно и хорошо: ничего не выйдет. Поэтому пишите письма друзьям, ведите дневник, пишите воспоминания (их можно и нужно писать как можно раньше — не худо еще в юные годы — о своем детстве, например).

У нас часто говорят о том, что научные работы и учебники пишутся сухим языком, изобилуют канцелярскими оборотами. Особенно в этом отношении «достается» работам по литературове­дению и истории. И по большей части эти упреки справедливы. Справедливы, но не очень конкретны. Надо писать хорошо и не надо плохо! Этого никто не отрицает, и вряд ли найдутся люди, которые бы выступили с противоположной точкой зрения. Но вот что такое «хороший язык» и как приобрести навыки писать хорошо — об этом у нас пишут редко.

В самом деле, «хорошего языка» как такового не существует. Хороший язык — это не каллиграфия, которую можно применить по любому поводу. Хороший язык математической работы, хороший язык литературоведческой статьи или хороший язык повести — это различные хорошие языки.

Часто говорят так: «Язык его статьи хороший, образный», и даже от классных работ в школе требуют образности языка. Между тем образность языка не всегда достоинство научного языка.

Язык художественной литературы образен, но с точки зрения ученого неточен. Наука требует однозначности, в художественном же языке первостепенное значение имеет обратное — много­значность. Возьмем строки Есенина: В залихватском степном разгоне колокольчик хохочет до слез. Перед нами образ, очень богатый содержанием, но не однозначный. Что это — веселый звон колокольчика? Конечно, не только это. Крайне важно, что в строках этих упоминаются и слезы, хотя при поверхностном чтении можно и не придать им особого значения, приняв в целом все выражение за обычный фразеологизм: хохотать очень сильно. Образ уточняет свое значение благодаря контексту и становится полностью понятным только в конце стихотворения: «Потому что над всем, что было, колокольчик хохочет до слез». Здесь вступает в силу тема иронии судьбы,— судьбы, смеющейся над преходя­щими явлениями человеческой жизни.

Художественный образ как бы постепенно «разгадывается» читателем. Писатель делает читателя соучастником своего творчества. Эта постепенность самораскрытия художественного образа и соучастие читателя в творческом процессе — очень существенная сторона художественного произведения. От этого зависит не только то эстетическое наслаждение, которое мы получаем при чтении художественного произведения, но и его убедительность. Автор как бы заставляет читателя самого приходить к нужному выводу. Он делает читателя, повторяю, своим соучастником в творчестве.

То же можно сказать и о такой разновидности художественного творчества, как шутка. Шутка незаменима, например, в споре. Заставить рассмеяться аудиторию — это значит наполовину ее убедить в своей правоте. Художественный образ и шутка заставляют читателя или слушателя разделить с их автором ход его мыслей. Французская поговорка гласит: «Важно иметь смеющихся на своей стороне». Тот, с кем смеются,— победитель в споре.

Шутка важна в трудных положениях: ею восстанавливается душевное равновесие. Суворов шуткой подбадривал своих солдат.

Поэтому там, где необходимо не только логическое убеждение, но и эмоциональное,— художественный образ и шутка очень важны. Они важны в научно-популярной работе и в ораторских выступлениях. Всякий лектор знает, как важно восстановить

543ослабевшее внимание аудитории шуткой. Шутка даже в большей степени, чем художественный образ, требует активного соучастия, она заставляет слушателей не только пассивно слушать, но и активно «домысливать» остроту.

1 Но в научной работе образность и остроты допустимы только \ в качестве некоего дивертисмента. По природе своей научный язык резко отличен от языка художественной литературы. Он требует точности выражения, максимальной краткости, строгой логично- сти, отрицает всякие «домысливания».

В научном языке не должны «чувствоваться чернила»: он

должен быть легким. Язык научной работы должен быть

«незаметен». Если читатель прочтет научную работу и не обратит

внимания на то, хорошо или плохо она написана,— значит, она

написана хорошо. Хороший портной шьет костюм так, что мы его

носим, «не замечая». Самое большое достоинство научного

изложения (тут уже я говорю вообще об изложении, а не только

о языке) — логичность и последовательность переходов от мысли

к мысли. Умение развивать мысль — это не только логичность, но

и ясность изложения.

Очень важно, чтобы ученый «чувствовал» своего читателя, точно знал, к кому он обращается.

Надо всегда конкретно представлять себе или воображать читателя будущей работы и как бы записывать свою беседу с ним. Пусть этот воображаемый читатель будет скептик, заядлый спорщик, человек, не склонный принимать на веру что бы то ни было. В строго научной работе этот мысленный образ читателя должен быть высок — воображаемый читатель должен быть специалистом в излагаемой области. В научно-популярных работах этот воображаемый читатель должен быть немного непонятлив (но в меру: своего читателя не следует «обижать»). Беседуя с таким воображаемым читателем, записывайте все, что вы ему говорите. Чем ближе ваш письменный язык к языку устному, тем лучше, тем он свободнее, разнообразнее, естественнее по интонации. Специфи­ческие для письменной речи обороты утяжеляют язык. Они не нужны. Однако устный язык имеет и большие недостатки: он не всегда точен, он неэкономен, в нем часты повторения. Значит, записав свою речь к воображаемому читателю, надо затем ее максимально сократить, исправить, освободить от неточностей, от чрезмерно вольных, «разговорных» выражений. Научная работа «подожмется», станет компактной, точной, но сохранит интонации живой речи, а главное — в ней будет чувствоваться адресат, воображаемый собеседник автора.

Обогащение и легкость письменного языка часто идут от разговорного языка. Из разговорного языка можно заимствовать отдельные слова и целые выражения. Но надо помнить, что разговорные выражения настолько стилистически сильны и за­метны в письменном языке, что в точном научном языке их нельзя повторять в близком расстоянии друг от друга.

В науке очень важно найти нужное обозначение для обнаруженного явления—термин. Очень часто это значит закрепить сделанное наблюдение или обобщение, сделать его заметным в науке, ввести его в науку, привлечь к нему вни­мание.

Если вы хотите, чтобы ваше наблюдение вошло в науку,— окрестите его, дайте ему имя, название. Вводя в науку свое дети­ще, представьте его обществу ученых, а для этого назовите его, и ничто не оставляйте безымянным. Но не делайте это слишком часто. Некоторые новые работы по лингвистике или литературоведению перенасыщены новой терминологией. В деле своей жизни ученому достаточно создать всего два-три новых термина для значительных явлений, им открытых.

Ньютон не столько открыл закон земного тяготения (все и до него знали, что вещи падают на землю, а чтобы оторвать их от земли, необходимо некоторое усилие), сколько создал термин, обозначение всем известного явления, и именно этим заставил «заметить» его в науке.

Обычный путь создания нового обозначения, нового термина — привлечение метафоры. Метафорой будет и заимствование слова из какой-то соседней области, из науки другого характера.

Разумеется, ни одна метафора и ни один образ в силу своей первоначальной многозначности не может быть совершенно точным, не может полностью выражать явление. Поэтому в первый момент новый термин всегда кажется немного неудачным. Лишь тогда, когда за метафорой, образом закрепится одно точное значение — исследователи к нему «привыкнут», образ, лежащий в основе нового термина, потеряет свою остроту,— термин войдет в употребление и даже, может статься, будет казать­ся удачным. Точное научное значение «прорастает» сквозь образ. Сперва в новом научном термине образ как бы заслоняет собой точное значение, затем точное значение начинает заслонять образ.

Точным должно быть само наблюдение ученого, ярко отграни­ченным и специфическим само явление, которое обозначается новым термином,— тогда точным станет и термин.

В тех редких случаях, когда ученый может или даже должен прибегнуть к метафоре, к образу, необходимо следить за их «материальным» значением. У одного высокообразованного лите­ратуроведа XIX века мы читаем такую фразу: «Данте одной ногой прочно стоял в средневековье, а другой приветствовал зарю возрождения...» Остроумнейший и наблюдательнейший исто­рик В. О. Ключевский так пародировал эту фразу в своем «Курсе лекций по русской истории»: Царь Алексей Михайлович принял в преобразовательном движении позу... одной ногой он еще крепко упирался в родную православную старину, а другую уже занес было за ее черту, да так и остался в этом нерешительном переходном положении1.

Здесь образ пародирован. Пародия оправдана тем, что в обоих случаях речь идет о величайших переходных этапах: одной — в истории Западной Европы, другой — в истории России. Но царь Алексей Михайлович не Данте, и над ним стоило посмеяться.

Однако у того же В. О. Ключевского мы можем встретить и неудачные выражения, неудачные образы: Этому взгляду... критик не мог придать цельного выражения, высказывая его по частям, осколками. Осколками нельзя высказывать что-либо. Но если стремиться сохранить образ «осколков», то фразу легко было бы исправить так: Его мысли были чисты и ясны как стекло, но высказывал он их неполно как бы осколками. Надо всегда следить за уместностью и осмысленностью образа. Советский историк Б.Д. Греков писал в своей работе о Новгороде: В воскресный день на Волхове больше парусов, чем телег на базаре... И это осмыслено тем, что речь в контексте идет именно о торговле.

Нельзя писать просто «красиво». Надо писать точно и ос­мысленно, оправданно прибегая к образам.

Великий мастер русского языка историк В. О. Ключевский умел не размазывать свою мысль, давая ее иногда лишь намеком, прибегая к своего рода стилистическому лукавству, которое действовало иногда сильнее, чем самый яркий образ. Сравните его такие фразы: В университете при Академии наук (речь идет о XVIII веке.— Д. Л.) лекций не читали, но студентов секли, или о времени Петра: Казнокрадство и взяточничество достигли разме­ров, небывалых прежде, разве только после... О стихотворстве ца­ря Алексея Михайловича он пишет: Сохранились несколько напи­санных им строк, которые могли казаться автору стихами.

Ключевский был и мастером антитез. Вот некоторые примеры: Личная свобода становилась обязательной и поддерживалась кнутом. Это об эпохе Петра I; или о воображаемом предке Евгения Онегина: Он (этот «предок».— Д. Л.) старался стать своим между чужими и только становился чужим между своими. В последнем случае перед нами крестообразная антитеза, которой Ключевский также владел превосходно. Вот пример одной его такой крестообразной антитезы, имеющей непосредственное отношение к нашей теме: Легкое дело тяжело писать и говорить, но легко писать и говорить тяжелое дело.

Говоря о научных терминах, мы должны вспомнить и об особой роли терминов в исторической науке, когда для научного понятия берется старое слово или целое выражение. Архаизмы, инкруста­ции в свои работы целых выражений, цитат, вполне законны у историков, так как старые явления жизни лучше всего выражаются в старом же языке. Но опять-таки — не следует этим злоупотреблять.


1 Ключевский В. О. Сочинения.— М., 1957.— Т. III: Курс русской истории.— Ч. 3.— С. 320.

Хорошо, когда образ постепенно развертывается и имеет многие отражения в описываемом явлении, то есть когда образ соприкасается с описываемым явлением многими сторонами. Но когда он просто повторяется (даже не всегда прямо) — это плохо. У Ключевского в одном месте говорится о том, что кривая половецкая сабля была занесена над Русью, а немного дальше о том, что кривой ятаган был занесен над Европой. Не совсем точный и удачный образ становится совершенно невозможным от его повторения, хотя бы и варьированного.

Цветистые выражения имеют склонность вновь и вновь всплывать в разных статьях и работах отдельных авторов. Так, у искусствоведов часто повторяются такие выражения, как звонкий цвет, приглушенный колорит и прочая «музыкальность». В послед­нее время в искусствоведческой критике в моду вошло прилага­тельное упругий: упругая форма, упругая линия, упругая композиция и даже упругий цвет. Все это, конечно, от бедности языка, а не оттого, что слово упругий чем-то замечательно.

Главное — надо стремиться к тому, чтобы фраза была сразу понята правильно. Для этого большое значение имеет расстановка слов и краткость самой фразы. Например, на с. 79 моей работы «Человек в литературе древней Руси» (2-е изд., 1970) напечатано: Вот почему Стефан Пермский называется Епифанием Премудрым «мужественным храбром»... Фраза двусмысленная. Иная расста­новка слов сразу бы ее исправила: Вот почему Стефан Пермский называется «мужественным храбром» Епифанием Премудрым... Или еще лучше так: Вот почему Епифаний Премудрый называет Стефана Пермского «мужественным храбром».

Внимание читающего должно быть сосредоточено на мысли автора, а не на разгадке того, что автор хотел сказать. Поэтому чем проще, тем лучше. Не следует бояться повторений одного и того же слова, одного и того же оборота. Стилистическое требование не повторять рядом одного и того же слова часто неверно. Это требование не может быть правилом для всех случаев. Язык должен быть, разумеется, богат, и поэтому для разных явлений и понятий надо употреблять разные слова. Употребление одного и того же слова в разном значении может создать путаницу. Этого делать не следует. Однако, если говорится об одном и том же явлении, слово употребляется в одном и том же значении, вовсе не надо его менять. Конечно, бывают сложные случаи, которые нельзя предусмотреть каким-либо советом. Бывает, что одно и то же понятие (а следовательно, и одно и то же слово) употребляется от бедности самой мысли. Тогда, разумеется, если нельзя усложнить мысль, то надо прийти на помощь мысли стилистически, разнообразя словами тупо вертящуюся мысль. Лучше всего помогать мысли самой мыслью, а не вуалировать словом скудоумие.

Ритмичность и легкочитаемость фразы! Люди, читая, мысленно произносят текст. Надо, чтобы он произносился легко. И в этом случае основное — в расстановке слов, в построении фразы. Не следует злоупотреблять придаточными предложениями. Стреми­тесь писать короткими фразами, заботясь о том, чтобы переходы от фразы к фразе были легкими. Имя существительное (пусть и повторенное) лучше, чем местоимение. Избегайте выражений в последнем случае, как выше сказано и прочее.

Бойтесь пустого красноречия! Язык научной работы должен быть легким, незаметным, красивости в нем недопустимы, а красота его — в чувстве меры.

А в целом следует помнить: нет мысли вне ее выражения в языке и поиски слова — это, в сущности, поиски мысли. Неточности языка происходят прежде всего от неточности мысли. Поэтому ученому, инженеру, экономисту — человеку любой профессии следует заботиться, когда пишешь, прежде всего о точности мысли. Строгое соответствие мысли языку и дает легкость стиля. Язык должен быть прост (я говорю сейчас об обычном и научном языке — не о языке художественной литературы). Легкость язы­ка бывает ложная: например, «бойкость пера». «Бойкое перо» — не обязательно хороший язык. Надо воспитывать в себе вкус к языку. Дурной вкус губит даже талантливых авторов.



Каталог: files -> 172 -> files
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
files -> Пиз Алан & Барбара Язык взаимоотношений
1   ...   30   31   32   33   34   35   36   37   38

  • Д. С. ЛИХАЧЕВ ПИСЬМА О ДОБРОМ И ПРЕКРАСНОМ