Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Е. Б. ФУКС О ВОЕННОМ КРАСНОРЕЧИИ




страница31/38
Дата15.05.2017
Размер8.27 Mb.
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   ...   38

Е. Б. ФУКС

О ВОЕННОМ КРАСНОРЕЧИИ

(1825 г.)

(...) Всякое красноречие есть способность выражать свои мысли так, как должно для достижения своей цели. Она двоякая: или поучать, или убеждать. Отсюда возникли у нас, новейших народов, красноречия церковное и судебное. Известно, что главные достоинства речи суть: ясность для слушания, округленные периоды, счастливый выбор метафор и фигур, чистота, полнота и благозвучие. Но должно признаться, что красноречие военное отличается весьма от духовного и гражданского. В сих наблюда­ется тщательно строгая правильность в расположении всех частей речи, чтобы действовать на ум ученостию; военное же действует на сердце и воображение. Военный оратор предстоит своему воинству, в виду которого победа или смерть. Его речь кратка и быстра, подобно пулям и ядрам, которые нередко прекращают период в самом его начале. Тут красноречие и действие вместе. Он говорит и поражает. Минуты драгоценны. Речь его одушевляется временем, местом и нечаянностью обстоятельств. Не нужна тут чистота слога академика. Иногда самая оригинальная неправильность в выраже­нии, отпечатывающая смятение войны, бывает полезна. Там одно слово — Бог, отечество, слава или честь — собирает всех под одно знамя и сливает в одну душу. Нужно вообще, чтобы мысли, выбор выражений были совершенно военные. Солдатам надобно говорить языком внятным, солдатским. Война зависит от сил физических и нравственных. Первые подчинены искусному образованию военного начальства, но нравственные требуют совсем иного влияния. Солдат, чтобы сражаться с мужеством, не может руководим быть одною дисциплиною. Его должна подстрекать страсть, и если ее в нем нет, то должно уметь ее в нем возродить. Разуму предлежит приводить в движение все силы армии, сей воинственной машины (...)

Но никакой предводитель никогда не достигнет своего намерения красноречием, если сам он не украшается личными, войску известными, качествами. Необходимо, чтобы он имел любовь и доверенность к себе войска, которые приобретаются благочестием, нравственностью, долговременного, с нижних чинов уже лаврами увенчанною, службою, опытностью, бесстрашием, храбростью, бескорыстием, беспристрастием в наградах, правосу­дием, присутствием духа, простотою солдатской жизни и другими воинскими добродетелями. (...)

У греков и римлян народное воспитание, умоначертание и образ правления способствовали ораторству. В Греции аттическое красноречие давало законы, владычествовало над народом своевольным и предписывало мир и войну. Демосфен спасает витийством отечество от оков Филиппа. Победа его на поприще состязания над знаменитым оратором Эсхином приобретает ему венец от всей стекшейся, по словам Цицерона, в Афины Греции. Красноречие Перикла провозглашается, по свидетельству Плу­тарха, Олимпийским, потому что оно уподоблялось грому Юпитера, а правление его веком Перикла. Гордая, доблественная Спарта учит сынов своих воинственному красноречию: дорожит словами, но не мыслями и делами. Погибающий от несметного ополчения Ксеркса Леонид в Термопилах не отдает требуемого у него неприятелем оружия. Слова его: «Приди и возьми сам!». Когда его устрашают, что стрелы персов затмят солнце, ответ спартанца: «Тем лучше; мы будем сражаться в тени». Образец подобного лаконического красноречия видим мы в Риме. Камилл из заточения летит спасать неблагодарное отечество к Капитолию, осажденную Бренном, где взвешивается уже злато на искупление мира. Он разбивает галлов и восклицает: «Не златом, а железом должны римляне обретать свое отечество. Они вступают в переговоры только с побежденными, а не с победителями».

В наши времена, когда публичное красноречие ограничивается одними проповедями и государственный человек никогда не имеет случая говорить многочисленному народу или военачальник войску, чтобы живым словом наклонять и одушевлять к известной цели, в наши времена красноречие сие не существует в том виде. Мы имеем, а особливо со времени изобретения книгопечатания, много писателей, но не ораторов. Мы имеем способность написать то, что думаем, но не сказать.

(...) Раскрывая летописи России, мы встречаем повсюду знаменитые события, блистающие редкими образцами военного красноречия. И в отдаленной древности показывают племена славянские, что возвышенный воинственный дух был отличитель­ным их характером и приобретал им уважение всех народов. Перед сражением с греками Святослав сказал своим воинам следующую речь: Уже нам не камо ся дети: волею и неволею стати противу, да не посрамим земли Русския, но ляжем костьми ту; мертвыи бо срама не имут. Аще ли побегнем, срам имам; не имам убежати, но станем крепко; аз же пред вами поиду. Аще моя ляжет, то промышляйте о себе. И реша вои... «Иде же глава твоя, ту и своиглавы сложим».

Не будем проникать далее в мрачную древних веков мглу, покрывавшую колыбели всех народов. Можно ли отыскивать извивающиеся в подземных глубинах корни величественного того древа, которое осеняет ныне всю Европу? (...)

(...) Полтавская победа положила основание славе и величию Российской Европейской державы. Екатерина Вторая, поборствуя Петру Первому, соделалась и сама первою и великою. Она знала тайну воспламенять ум и сердце и сотворила великих мужей. Вверив меч на защиту Отечества Румянцеву, она ожидала известий о победах. Но когда он ей пишет, что турки втрое его многочисленнее,— то она ответствует ему: «Римляне никогда не спрашивали о числе врагов; но где они, дабы их поразить», и строки сии сделали Задунайского героем Кагульским.

(...) Говоря здесь о военном российском красноречии, можно ли не говорить о том Рымникском-Италийском, который был всегда непобедим и прославил себя сколько победами, столько всякого рода воинственным витийством. Иногда с простотою солдатского сердца наставлял он воинов и говорил: «Солдату надлежит быть здорову, храбру, тверду, решиму, справедливу, благочестиву». Иногда кричал он вслед идущим атаковать: «Вали на месте! Гони, коли, остальным давай пощаду! Грех напрасно убивать: они такие же люди... Кто остался жив, тому честь и слава!» (...)

(...) В сражении под Кремсом, когда колонна наша по неприбытию вспоможения должна была отступить от гораздо многочисленнейшего французского войска, генерал Милорадович, увидя невозможность остановить бегство солдат, тотчас нашелся и воскрикнул: «Хорошо, бегите, вот до того возвышения!». Тут, собрав все войско с подоспевшим подкреплением, поразил

неприятеля жестоко.

В кратком обозрении сем видели мы, как речи и слова, кстати сказанные, действовали на ум и сердце воинов. Но теперь взору нашему предстоит Отечественная война 1812 года. Какое обшир­нейшее поле отверзается военному красноречию!

Несметные полчища всей почти Европы под предводительством всеобладавшего Наполеона угрожали, казалось, России неминуе­мым разрушением. Уже с берегов Вислы и Немана неслись громовые тучи, которых мрак устрашал вечною ночию; в устах гордыни лютого завоевателя: «Россия увлечена неизбежным роком к своему падению». Но знал ли он землю русскую? Знал ли ее сынов? (...)

Печатается по изданию: Фукс Е. Б. О военном красноречии.—СПб., 1825.—С. 3—5, 6—9, 33—40, 44.


Духовное (религиозно-нравственное) красноречие

А.С.ШИШКОВ

РАССУЖДЕНИЕ О КРАСНОРЕЧИИ СВЯЩЕННОГО

ПИСАНИЯ И О ТОМ, В ЧЕМ СОСТОИТ БОГАТСТВО,

ОБИЛИЕ, КРАСОТА И СИЛА РОССИЙСКОГО ЯЗЫКА

И КАКИМИ СРЕДСТВАМИ ОНЫЙ ЕЩЕ БОЛЕЕ

РАСПРОСТРАНИТЬ, ОБОГАТИТЬ

И УСОВЕРШЕНСТВОВАТЬ МОЖНО

(1810 г.)

Показание красноречия Священнаго Писания сопряжено неразрывно с показанием богатства, изобилия и силы российского языка; а потому есть купно и показание средств, какими, подражая сему красноречию, можем мы распространить, обогатить и усо­вершенствовать язык и словесность нашу. (...)



СТАТЬЯ I

О превосходных свойствах нашего языка ,

Поистине язык наш есть некая чудная загадка, поныне еще темная и не разрешенная. В каком состоянии был он до введения в Россию православной христианской веры, мы не имеем ни малейшего о том понятия, точно, как бы его не было. Ни одна книга не показывает нам оного. Но вдруг видим его возникшего с верою. Видим на нем Псалтирь, Евангелие, Иова, премудрость Соломонову, деяния Апостолов, Послания, Ирмосы, Каноны, молитвы и многие другие творения духовныя. Видим его в оных не младенцем, едва двигающим мышцы свои, но мужем, поражающим силою слова, подобно как Геркулес силою руки. Дивимся острым и глубоким мыслям, заключающимся в словах его. Дивимся чистоте, согласию, важности, великолепию. Кажется, как будто ум и ухо истощили все свое тщание на составление оного. Надлежало ли назвать какую-либо невидимую вещь: ум примечал действие и звук ее, или раздробляющийся по воздуху, или вдруг потрясаю­щий оный, или с великим стремлением свистящий; тогда ухо тотчас давало имена: гром, треск, вихрь. Надлежало ли составить наречия далеко, близко, низко, глубоко, широко, высоко и проч., кажется сам рассудок придумывал сии названия, говоря в них: даль око (т.е. простирай зрение далее); близь око (не простирай оного вдаль); низь око (опускай вниз); глубь око (углубляй); ширь око (расширяй); высь око (возвышай). Сличим оныя с наречиями других языков: говорят ли сие французу слова его loin, proche, bas, profond, hauf? или немцу слова его weit, nahe, niedrig, tie], breit, hoch? Надлежало ли дать имена чувствам нашим слух, зрение, обоняние и проч., ум искал в них самих изобразить знаменование оных. В слове слух (I'ouie франц.) поместил и название той части тела, которая служит орудием к возрождению в нас сего чувства: ухо (I'oreil франц.). Слово зрение сблизил с подобными же свет означающими понятиями зрение, заря. Слово обоняние (сокра­щенное из обвоняние) составил из предлога об и имени воня, следовательно, сделал его выражающим чувствование окрестного запаха. Надлежало ли назвать какую-либо видимую вещь: ум разбирал качества ее; ежели примечал в ней круглость, то для составления имени ее выбирал и буквы такой же образ имеющие: око. Потом от каждого названия производил ветви так, чтобы оные, означая разные вещи, сохраняли в себе главное, от корня заимствованное понятие. От грома произвел громко, громогласно, громоздко, огромно, гремушка и проч. От ока около, околица, околичность, окно и проч. Потом от сих ветвей пустил еще новыя отрасли: коло, или колесо, коловратно, колесница, кольцо, колыхать, колыбель и так далее. Все сии ветви, подобно ветвям дерева, питаются от своего корня, т. е. сохраняют в себе первоначальное понятие о круглости: потому коловратность, что изображает вращение кола или колеса; потому колыхать, что движение сие совершается не по прямой черте, но по дуге, подобной

колу или колесу и пр.

Таковые семейства слов, из которых иные весьма плодородны, часто примечаются в языке нашем. Они подобны древам, составляющим великий лес.



СТАТЬЯ II О красноречии Священных Писаний

Мы показали отчасти богатство мыслей, заключающееся в словах наших; видели превосходство их пред словами других языков. Из сего краткого показания можем посудить, какая разность в высоте и силе языка долженствует существовать между Священным Писанием на славенском и других языках: в тех сохранена одна мысль; в нашем мысль сия одета великолепием и важностию слов.

(...) Священные Писания равно необходимы нам, как для ду­ши нашей, так и для ума. Сколько полезны они для нравствен­ности, столько же и для словесности, ибо без чтения и упражнения в оных не познаем мы никогда высоты и силы нашего языка. Может быть, они становятся уже для нас темны; но сие то самое и пока­зывает падение словесности. Гомеров язык должен отчасу темнее становиться для тех новейших греков, которые никогда не читают творений сего бессмертнаго стихотворца; между тем, как оные по сие время не потемнеют для тех чужестранцев Гомеру, которые не могут никогда престать красотам его удивляться. Когда мы пределы языка и красноречия так стесним, что станем только то почитать хорошим, к чему разум и ухо наше от ежедневного употребления привыкли или что от частого повторения в чтении светских книг сделалось нам ясно, тогда мы некоторых кратких выражений (в которых часто вся сила и красота языка заключа­ется), некоторого особого словосочинения священных книг понимать не будем; следовательно, и красноречие их над нами не подействует. Например, когда мы вдруг прочитаем сей Ирмос: судилищу Пилатову предстоит хотяй беззаконному суду, яко судим судия, и от руки неправды защищается Бог, Его же трепещут зем­ля и небесная (Шестодн. л. 178), то не прежде выразумеем всю силу слов сих, как по некоем внимательном рассмотрении оных. Судилищу Пилатову предстоит хотяй — что такое хотяй? крат­кость выражения сего нас остановит. Но при малейшем внимании мы тотчас увидим, что оное значит по собственному свое­му произволению, ибо если бы Христос не хотел стоять пред судом Пилатовым, так бы и не стоял. Далее: беззаконному суду, яко судим судия.— Также и сие выражение затруднит нас: но с малейшим знанием языка и вниманием мы тотчас проницаем в нем следующую мысль: кто предстоит беззаконному суду? Судия всего мира! как предстоит? яко подсудимый! Не открывается ли уже нам красота мыслей в словах сих: судилищу Пилатову предстоит хотяй, беззаконному суду, яко судим судия? За сим прекрасным началом какой удивительный конец следует: и от руки неправды защищается Бог, Его же трепещут земля и небесная. Можно ли что-нибудь сильнее сего представить для возбуждения в нас любви ко Всевышнему Творцу? Какое величество и в каком

посрамлении! Судия всего мира предстоит, яко подсудимый, беззаконному суду Пилатову, и от руки неправды претерпевает самое поноснейшее поругание: ударение по ланитам! Кто претерпевает? Бог, котораго трепещут земля и небеса! По какой нужде претерпевает сие? Без всякой нужды, хотяй! для чего хогяй? для того, чтоб во удовлетворение истине и правосудию бесчестием и страданием своим искупить весь род человеческий от погибели! Ежели таковое изображение величия Божия, восхотевшего по безмерной благости и милосердию сойти для нас в самое уничиженнейшее состояние, ежели, говорю, таковое поразительное изображение не в силах поколебать души нашей, так она должна быть каменная, не имеющая ни чувств, ни разума.

Возьмем другой Ирмос: страхом к Тебе яко рабыня, смерть повелевшися приступи Владыце живота, тою подающаго нам бесконечный живот и воскресение. (Там же.) Без сомнения, сии первые слова: страхом к Тебе яко рабыня, смерть повелевшися приступи Владыце живота покажутся нам темны; но вникая в оные, мы скоро увидим, что смысл их есть следующий: смерть, по повелению Твоему, со страхом, яко рабыня приступила к Тебе Владыке живота, и тогда тотчас почувствуем, что не можно ничего приличнее и лучше сказать, говоря о смерти Богочеловека — Христа. Из сего мы удобно видим, что не токмо в ясных Священно­го Писания местах, но и в самых тех, которые по причине песнопевного расположения слов их кажутся быть темными, открываются однако ж великие красоты, как скоро оные с вниманием рассмотрены будут. Высоких творений невозможно с такою же легкостью читать, с какою пробегаются простые стишки или повести и рассказы, служащие пищею одному любопытству, а не уму. Глубокомысленный писатель требует и в читателе глубокомыслия. Отсюду происходит, что духовные творения наши весьма полезны тому, кто в красноречии желает упражняться. Они принуждают его о каждом выражении, о каждом слове размыш­лять, умствовать, рождают в нем чувство, рассудок, вкус и часто научают его тому, чего он прежде не знал и чего никакие книги иностранные показать ему не могли. Когда я в Иове (гл. 15) прочи­таю сие изречение о злом человеке: посечение его прежде часа растлеет, и леторасль его не облиственеет, тогда научаюсь, конечно, сему новому для меня, сему прекрасному выражению: и леторасль его не облиственеет. Когда там же прочитаю вопрос сей: егда первый от человек рожден ecu? или прежде холмов сгустился ecu? Тогда опять нахожу новое для меня выражение сгустился. Оно подает мне повод к размышлению. Не лучше ли, думаю, поставить здесь сотворился, сделался, составился, произшел? Нет, продол­жаю думать, в первом вопросе, где человек сносился с человеками, сказано рожден; но во втором вопросе, где человек сносится с холмом, надобно сыскать и слово обоим им, но более холму приличное; а потому сотворился, сделался нехорошо; составился, произшел, хотя и лучше, однако сии глаголы не показывают, не

457изображают мне той густоты, какую глаз мой видит в холме; и так все сии слова испортят выражение: или прежде холмов сгустился ecu. Когда в главе шестнадцатой прочитаю: да приидет мольба моя ко Господу, пред Ним же да каплет око мое, тогда хотя и знаю много других выражений, подобных последним в сей речи словам, таковых, как станем плакать пред ним, рыдать, проливать слезы, однако чувствую, что все сии выражения не так сильны, не так важны, как выражение да каплет око мое пред Ним! Сколько найду я подобных мест, из которых обогащаюсь мыслями и научаюсь знать силу слов и языка! Что может быть поразительнее и ужаснее сих выражений, какими удрученный всеми злосчастиями Иов описывает свое состояние: тлею духом носим прошу же гроба и не улучаю. Молю болезнуя, и что сотворю? Дние мои прейдоша в течении, расторгошася же удове сердца моего. Нощь в день преложил ад ми есть дом, в сумрац же постлася ми постеля: смерть назвах отца моего быти, матерь же и сестру ми гной. Где убо еще есть ми надежда? и проч. Какое сближение самых любезней­ших предметов с самыми ужаснейшими? Могилу почитать домом своим! Мрак постелею! Смерть отцом! Гной матерью и сестрою! Но таков есть образ смерти. Истина представлена здесь в самом только ужаснейшем виде, впрочем, не престает быть истинною.

(...) Наконец, обратимся ли от Библии к молитвам нашим, к священным обрядам, сколько и там найдем сильных, красноречи­вых мест? Что может быть печальнее сего размышления о смерти при погребении человека: плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую, по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, безславну, не имущую вида. О чудесе! что сие еже о нас бысть таинство? Како предахомся тлению? Како сопрягохомся смерти? Во истину Бога повелением, и пр. Во многих риториках читаем мы примеры известного в красноречии украше­ния, называемого займословием, которым влагается речь в уста мертвого; но где найдем пример жалостнейший сего при погребении пения: зряще мя безгласна, и бездыханна предлежаща, восплачите о мне братия и друзи, сродницы и знаемии: вчерашний бо день беседовах с вами, и внезапу найде на мя страшный час смертный: но приидите вcu любящии мя, и целуйте мя последним целованием. К судии бо отхожду, иде же несть лицеприятия, раб бо и владыка вкупе предстоят, царь и воин, богатый и убогий, в равном достоинстве: кийждо бо от своих дел или прославится, или постыдится, и проч.? Каждая речь, каждое слово пронзает сердце.

Но неужели могу я исчислить все красоты в Священных Писаниях, в нравоучительных духовных творениях, в житиях Святых отец, в сочинениях Димитрия Ростовского, в проповедях Феофановых, Платоновых и проч.? Не достанет моих на то ни сил, ни разума, ни жизни! Итак, оставим сие великое море тому, чей ум, для обогащения своего, хочет в нем плавать, странствовать, собирать и обратимся к третьему нашему рассуждению.



СТАТЬЯ III

В которой рассматривается, какими средствами словесность наша обогащаться может и какими приходит в упадок

Мы рассмотрели в первой статье превосходные свойства языка нашего. Мы показали во второй статье употребление сих свойств в красотах Священных Писаний. Из сих двух рассмотрений довольно явствует, что источник языка нашего богат коренными словами, изобилен ветвями от оных, и что нам для украшения нынешнего нашего наречия остается только черпать из оного. (...)

Священные книги обыкновенно пишутся высоким или важным слогом, а потому, хотя бы в них и не было некоторых слов, это не отрицает еще существования оных в славенском языке, ибо в каком важном сочинении найдем мы калякать, кобениться, задориться, пригорюниться, ошеломить, треснуть в рожу и подобные тому простые или низкие слова? Весьма бы странно было признать их не славенскими для того только, что их нет в высоких творениях, в которых им и быть неприлично. Возьмем Библию, летописи, народные сказки или песни: в каждом из сих трех родов сочинений найдем мы разные слоги, разные наречия и множество слов особливых, в другом роде не существующих, но которым корни од­нако ж находятся в общем языке, все сии роды объемлющем. Мы, конечно, не найдем в народном языке ни благовония, ни воздоения, ни добледушия, ни древоделия, а напротив того в Библии не найдем ни любчика, ни голубчика, ни удалого доброго молодца; однако не можем из сего различия заключить о разности языков. Всякое слово, как мы в первой статье видели, пускает от себя ветви, из которых иные приличны высокому, а другие простому наречию или слогу. Из сего разделения их не следует утверждать, будто бы оные не одно и тож дерево составляли. Могут еще сослаться на слова лошадь, колпак, кучер, артиллерия, фортификация и проч., но сии столько же не славенские, сколько и не русские, потому что из чужих языков взяты.

(...) Главнейшая сила и богатство языка нашего в том состоит, что мы имеем великое изобилие высоких и простых слов, так что всякую важную мысль можем изображать избранными, а всякую простую обыкновенными словами. Сие изобилие языка нашего требует от нас такого в прибирании слов искусства, какое должны иметь продавцы жемчужных нитей: малейшая худость или неравенство одной жемчужины с другими уменьшает в глазах знатока цену всей нитки. Например, рамена и плечи суть два сло­ва, оба не низкие; но возьмем следующий стих Ломоносова:



Напрягся мышцами и рамена подвигнул,

И тяготу земли превыше облак вскинул.

Мог ли б Ломоносов вместо: и рамена подвигнул сказать здесь и плечи подвигнул? Отнюдь нет. Такое выражение обезобразило бы стих его. Но Херасков во Владимире мог сказать:



Лежат ее власы, как злато по плечам.

Для чего в стихе Ломоносова надлежало сказать рамена, а в стихе Хераскова можно было употребить плечи? Для того, что в первом из оных все прочие слова суть высокие: напрягся, мышцы, подвигнул; следовательно, мысль и слова в нем гораздо выше, нежели в стихе Хераскова, а потому равенство слога и требовало сочетания одинаковой высоты слов.

Когда оды требуют некоего возвышенного слога, то поэмы и подобные тому творения еще более. Откуда же возьмем мы высокий слог или язык, когда не станем почерпать оный из единственного источника Священных Писаний? Возьмем почти сряду несколько стихов из первой песни Владимира поэмы Хераскова:

Рцы, Господи, мне рцы: в Тебе да будет свет!

И важну песнь мой дух во свете воспоет.

Рцы есть славянское выражение.

Жрецы под именем богов народом правят;

Глаголы их Царя вселенные бесславят;

Воспламеняют их гадания войну,

Их руки подают за злато тишину,

Из идольских щедрот позорну куплю деют,

Корысти собственной, не пользе душ радеют. Глаголы, гадания, злато, куплю деять суть тоже славянские выражения.

Поработил себя презренному кумиру

Не Богу вышнему, работал тленну миру.

Кумиру, по-славенски, попросту болвану; работать кому — тоже есть славянское выражение.

От сей спасительной и чистые струи

Меня, о муж святый, при жажде напои.

От чистые, святый, напои — все это славенское; попросту из чис­той, святой, напой.

Болезненно сие Владимиру веленье.

Болезненно тоже славянское, ибо мы в просторечии не говорим: мне болезненно, а говорим больно, тяжело, досадно или тому подобное.

(...) Ежели отказываться от славенского языка и писать по-разговорному, там уже надобно говорить молодая девка дрожит, а не юная дева трепещет; к холодному сердцу шею гнет, а не к хладну сердцу выю клонит; опустя голову на ладонь, а не склонясь на длань главой; один молод, другой с бородою, а не единый млад, другий с брадой.

Может быть, с некоторым излишеством распространился я в показании примеров, что мы без славенского языка ничего важного и красноречивого написать не можем; но мне нужно было сделать сие ощутительным, дабы показать, что мы не иное что под славенским языком разумеем, как тот язык, который выше разговорного и которому следственно не можем иначе научиться,

как из чтения книг. Какое иное определение сделаем мы славенскому языку? Когда же сие есть истинное и единственное определение его,, то само по себе явствует, что он есть высокий,

ученый, книжный язык.

(...) Язык наш по природе громок и важен в великолепных, приятен и сладок в простых описаниях. Изобилие и богатство его так велико, что он высокую речь говорит совсем отличными слова­ми от простой речи; иначе по свойству его она бы и не могла быть высокая. Итак, желание некоторых новых писателей сравнить книжный язык с разговорным, т. е. сделать его одинаким для всякого рода писаний, не похоже ли на желание тех новых мудрецов, которые помышляли все состояния людей сделать рав­ными? Одни хотели, чтоб высокий и широкогрудый мужичинища был равен силою и ростом с сухощавым карликом, а другие хотят, чтоб одинакая была сила языка в описании драки петухов и драки исполинов. Как можно истребление всех коренных слов языка почитать обогащением оного? Может ли река быть многоводна от заграждения всех ея источников? Как можно самопроизвольные, без всякого рассмотрения и рассуждения перемены в языке называть установлением оного? Может ли стена быть тверда от беспрестанного вынимания из оной старых и вкладывания новых камней? Давно ли писали Ломоносов, Херасков? Уже находят в них множество обветшалых слов! Чрез десять лет состареются те, которые ныне почитаются новыми. Через десять других лет опять новое суждение о словесности, новая браковка словам. Это называется вкусом, установлением языка! Но кто сии установите­ли? Несколько журналистов, неизвестных ни именами своими, ни трудами; несколько молодых людей, научившихся превратно видеть вещи. Между тем, ежели послушать их, то они превеликие просветители, всех прежних писателей ни во что ставят, себя одних выше небес превозносят, и тех, которые рассуждают иначе о языке и словесности, называют вкусоборцами, обращающими просвеще­ние и науки во тьму и невежество. Так часто люди своими грехами упрекают других! Однако же как бы такое умствование ни простерлось далеко, оно рано или поздно потеряет к себе доверенность потому, что никакая ложь не обладает долго умами! Нет! не сближение с славенским языком, но удаление от оного ведет нас к истинному упадку ума и словесности. Уже и так много мы удалились от него, много растеряли понятий. Надлежало бы обратиться к нему с любовью, а не отвращаться от него с презрени­ем. Надлежало бы углубить разум свой в исследование мыслей, заключающихся в словах, а не отвергать все то, чего мы не слыхали и чего, не читая книг, и слышать не можем.

(...) Мы видели, что язык наш изобилен, великолепен, краток, силен, составлен умом любомудрым из слов и выражений, богатых разумом. Мы видели, что сии свойства его составляют в Свя­щенных Писаниях высоту, до какой ни один из новейших языков достигнуть не может. Мы видели, что лучшие писатели и стиховорцы наши, обогатившие российскую словесность, в высоких творениях своих, подражая духу Священных Писаний, говорили всегда теми же избранными словами и выражениями, которые ныне под предлогом славенских и неупотребительных начинаем мы оставлять. Мы в разговоре русского с славенином видели ясно и очевидно, что с отвычкою от употребления оных теряется богатство и сила языка. Вопросим же теперь: зачем оставлять нам путь сей и какой лучший можем мы избрать? Ответ на сие не труден. Итак, не оставлять сего пути, но держаться оного, идти по нем, рассуждать о коренном значении слов, черпать из сего богатого источника, восходить, как можно далее к началам оного, суть единые средства к распространению, обогащению и усо­вершенствованию нашей словесности. Разделять же язык на славенский и русский, истреблять высокие слова и заменять их простыми, отсекать корни и засушать ветки в деревьях слов, брать за образец красноречия обыкновенный слог разговоров, презирать и не читать книг, заключающих в себе источники языка, переводить из слова в слово с чужих языков речи, гоняться за их словами и забывать свои, суть, конечно, самые легкие средства, не требующие никакого труда и учения, но между тем весьма сильные к стеснению, изнурению, искажению и безображению языка нашего и словесности.

Печатается по изданию: Шишков А. Рассуждение о красноречии Священнаго Писания и о том, в чем состоит богатство, обилие, красота и сила российского языка и какими средствами оный еще более распространить, обогатить и усовершенствовать можно.— СПб., 1825.— С. 3—4, 4—7, 18—19,

22—28, 38—40, 42—43, 51 — 53, 57—58, 61—63, 79—80.


Каталог: files -> 172 -> files
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
files -> Пиз Алан & Барбара Язык взаимоотношений
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   ...   38

  • Духовное (религиозно-нравственное) красноречие А.С.ШИШКОВ РАССУЖДЕНИЕ О КРАСНОРЕЧИИ СВЯЩЕННОГО ПИСАНИЯ И О ТОМ, В ЧЕМ СОСТОИТ БОГАТСТВО
  • ОБИЛИЕ, КРАСОТА И СИЛА РОССИЙСКОГО ЯЗЫКА И КАКИМИ СРЕДСТВАМИ ОНЫЙ ЕЩЕ БОЛЕЕ РАСПРОСТРАНИТЬ, ОБОГАТИТЬ И УСОВЕРШЕНСТВОВАТЬ МОЖНО
  • О превосходных свойствах нашего языка
  • СТАТЬЯ II О красноречии Священных Писаний
  • СТАТЬЯ III В которой рассматривается, какими средствами словесность наша обогащаться может и какими приходит в упадок