Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Русская риторика: Хрестоматия Авт сост. Л. К. Граудина от составителя «Каков человек, такова его и речь»




страница30/38
Дата15.05.2017
Размер8.27 Mb.
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   38

Л. Е. ВЛАДИМИРОВ

ADVOCATUS MILES' (ПОСОБИЕ ДЛЯ УГОЛОВНОЙ ЗАЩИТЫ)

(1911 г.)

ОТДЕЛ ПЕРВЫЙ Общие положения ; О задачах, приемах и этике уголовной защиты



Положение двадцать пятое

Доказывать, убеждать, внушать, располагать, трогать — вот что должна делать речь защитника.

Основания

У Цицерона, в его диалогах об ораторе (...) находим следующее определение задач судебного оратора: «Все ораторское искусство, делающее речь убедительною, состоит в следующем: доказать правду того, что мы поддерживаем, зародить благосклон­ность слушателей и вызвать у них чувства, полезные для нашего дела».

Древние, кроме того, придавали большее значение внешней стороне речи. Нет сомнения, что форма, дикция и тому подобные наружные стороны речи могут составлять и действительно составляют предмет искусства, которое должно быть изучаемо. Но самое главное внутреннее достоинство речи, которого нельзя вы­работать и которое находится в неразрывной связи со всем сущест­вом оратора, это — искренность мысли и чувства. Что такое эта искренность мысли и чувства? Человек верит в свою мысль и действительно чувствует то, что он выражает. А верит он в свою мысль и чувствует то, что выражает, потому, что он честен, потому, что он не лицемер, потому, что он верит в добро, в прекрасное, в справедливое,— в то, что в конце концов в мире победит свет и рассеет тьму. Эта искренность, эта вера поднимает челове­ка высоко над грязью, пропитанной кровью, именуемой жизнью, над юдолью плача и стенаний, и он видит вдали первые лучи восходящего солнца. Это и есть то, что называется

Адвокат воин (лат.).

вдохновением. В легкой, занятной, блещущей искрами болтовне можно изощриться, но истинному красноречию нельзя научиться: нет таких руководств.

Нужно иметь сердце: чувство — это все!

Но нельзя ли заменить искусством ту искренность мысли и чувства, о которой сказано выше, что в ней сущность истинного красноречия? Можно. Но это будет декламация. Она может понравиться, может даже доставить некоторое удовольствие. Покойный Роллэн-Жаклинс, известный бельгийский публицист, сопровождавший меня много лет тому назад при ознакомлении моем с бельгийскими судами, спросил меня, как мне нравятся бельгийские адвокаты. Я ему откровенно сказал, что они слишком театральны, что они не ораторы, а декламаторы. Роллэн-Жаклинс с живостью ответил: «Это правда, это совершенно верно. Но измени они манеру, их слушать не станут. У нас присяжные требуют именно такого красноречия». Нет сомнения, что эта, скажем, театральная манера имеет свои достоинства: речь слушается легко, без напряженности, жесты помогают воспринимать мысли оратора. Но впечатление от нее — такое: врет. Нужно, чтобы неискус­ственная, искренняя речь была отчетлива, легко слушалась. Искренность не сочетается непременно с нужным и неискусным изложением. Напротив, искренность дает силу чувствам и полет мысли.

В начале нашей судебной реформы речи измерялись на часы; в газетах писали: «оратор говорил три часа, не останавливаясь». Появилась целая школа длинных, бесконечных ораторов, один вид которых внушал ужас присяжным и судьям. Бывали такие, которые делали два-три перерыва в своей речи и говорили, говорили, без конца. Некоторые присяжные слушали, но непривычные мужички спали часто крепким сном.

Единственное основание, которое еще можно было подыскать такой манере, это — гипнотизация присяжных тоскливым, усыпля­ющим изложением. Длинная речь, если она не посвящена разбору громадного фактического материала (как это было в Лондоне, по делу Тигборна, где речь обвинителя длилась месяц), не может быть сильна. Она сама себя ослабливает. В настоящее время положение у нас значительно изменилось. Речей особенно длинных, как в старое время, у нас теперь не бывает. Речи стали деловиты, сжаты, а потому и более сильны. Адвокат нужный, внушающий ужас судьям, начинает сознавать, что на свете должна быть сдержанность в речах, что со словом нужно обращаться не только честно, но и экономно.

Но из сказанного вовсе не следует, что чувство не должно входить в речь защитника. Напротив, защитник должен уметь возбудить жалость, скорбь, гнев и даже веселое наст­роение.

Но чувство в речи защитника должно быть естественное,

искреннее. Квинтилиан задается вопросом: как достичь верного, точного изображения чувства? Он говорит, что нужно приучаться представлять себе, при помощи воображения, страдания других людей с такой живостью, как если бы мы присутствовали при них как если бы они совершались у нас на глазах, в тот момент, когда мы произносим речь. Квинтилиан хотел бы, чтоб уже на школьной скамье школьники приучались бы мысленно сливаться воедино с положением человека, которое обсуждается, тем более что, упражняясь там, ученики чаще говорят не как адвокаты, а как действующие лица, как отец, потерявший детей, или как потерпевший кораблекрушение. Если уж изображать этих людей, то, конечно, с теми чувствами их, которые вызываются их положением. Квинтилиан замечает, что тайны красноречия, которые он излагает, дали ему ту долю славы, которою он пользовался в сословии адвокатов. «Часто,— говорит он,— защищая, я проникался до такой степени чувствами, что не только проливал слезы: на моем побледневшем лице можно было видеть следы истинного горя».

Древние, у которых техника ораторского искусства доведена была до высокой степени совершенства, уделяли известное место в речи и шутке, остроумию, веселой выходке. Квинтилиан, написавший целую главу о смехе в речи оратора, говорит, что, «возбуждая веселость в судьях, рассеивают их мрачные впечатле­ния, отвращают внимание от фактов, которыми оно было поглощено, освежают их, забавляют и заставляют забыть об усталости». Квинтилиан совершенно прав, что остроумная, веселая, вполне приличная изящная шутка несколько оживляет людей, утомленных тяжелыми впечатлениями от судебного следствия, но он сам отлично понимает, насколько опасно это орудие в руках неумелых. Остроумие, о котором здесь идет речь, тем более вещь трудная, что, как замечает Квинтилиан, в шутках вообще приходится меньше упражняться, чем в серьезной речи, и что им не обучают. Он даже полагает, что можно было бы в школе упражнять учеников в изящном остроумии. Легко при таком обучении увеличить и без того немало число остряков, которые для красного словца не пожалеют и родного отца, или держатся правила, что лучше потерять друга, чем остроту. Наконец, лучшая школа для упражнения в остроумии — это салоны, веселые обеды и ужины, в которых никогда не будет недостатка. Не отрицая совершенно всякое значение изящной или бьющей шутки в речи оратора, скажем, что время, в которое мы живем, слишком серьезно, слишком научно, слишком деловито, слишком переполне­но целями, слишком перенасыщено страданиями, чтобы шутка могла играть какую-нибудь роль. Наконец, со времени Квинтилиана и других древних профессоров красноречия ушло много времени, накопилось много шуток и цена их страшно упала. Вообще в классической древности, столько же в Греции, сколько и в Риме, придавали преувеличенное значение оратору, в представ­лении о котором сочетались и нравственные, и умственные, и эстетические качества. Оратора, приближавшегося к идеалу, считали редким и счастливым явлением в жизни народа. (...)

ОТДЕЛ ШЕСТОЙ Участие защитника в заключительных прениях

Положение пятое

Внешняя форма речи может быть какая угодно, лишь бы она не погружала судей и присяжных в сон или состояние томления.

Основания

Кто живо чувствует, энергично мыслит, тот будет выражать свои мысли и чувства так, что они будут передаваться слушателям. В этом заключается единственное правило для внешней формы речи. О том, что речь не должна быть написана предварительно, нечего и говорить: это ясно само собою и не нуждается в объясне­нии. Наперед написанная речь, не говоря о том, что она будет искусственна, будет стеснять оратора и парализовать живость изложения. Защитник должен импровизировать свою речь на основании судебного следствия, речей обвинителя и гражданского истца. К этой импровизации нужно приучаться с самого начала карьеры защитника. Для того чтобы научиться импровизировать, нужно упражняться в изложении на основании судебного следствия и речей обвинителей. Импровизированная речь, однако, не означает речи неприготовленной. Импровизация касается только порядка изложения, выражений, распорядка частей и тех материалов, которые привзошли в течение судебного заседания и во время самого заседания, нужно пером вырабаты­вать отдельные положения и места речи. Это — вехи речи. Раз намечен общий план речи, не беспокойтесь о том, что вы забудете мелочи судебного следствия, тянувшегося много часов или даже дней. Если создан у вас точный план защиты, то в свое время и в своем месте память будет выбрасывать вам соответствующие факты и свидетельские показа­ния. Приведем для разъяснения пример. Представьте себе, что вы поделили все улики, собранные обвинением, на предшество­вавшие преступному действию, современные ему и последовавшие за ним. Будьте уверены, что в импровиза­ции речи, при строгом плане разбора доказательств, они будут в свое время и в своем месте выплывать из вашей памяти и входить в речь стройно и логично. Если же у вас нет плана в разработке доказательств, то понятно, что память вам откажет в помощи и вы будете без толку и на выдержку критиковать свидетелей, утомляя суд и погружая его в сон. Разработка доказательств по известному плану завлекает и суд, вызывает его внимание, так как для суда делается возможным участвовать в вашей умственной работе.

Выше мы сказали, что основные положения лучше всего формулировать на бумаге: они вследствие этого станут более ясными, отчетливыми. Так, между прочим, работал и Цицерон, как это видно из слов Квинтилиана, замечающего, что сильно занятые люди, не могущие писать всего, ограничиваются написанием существеннейших мест, как поступал и Цицерон. Набрасывайте на бумаге важнейшие места своей речи: это их усовершает и укрепляет в памяти. Об остальных частях речи размышляйте постоянно — сидя дома, обедая, гуляя, везде и всегда — до конца дела. «Размышляйте,— говорит один автор сочинения об импрови­зации,— размышляйте еще, размышляйте постоянно — в этом заключается весь секрет ораторского искусства!» (...)

Печатается по изданию: Судебное красноречие.— М., 1992.—С. 60—64, 88—89.



к. л.луцкий

СУДЕБНОЕ КРАСНОРЕЧИЕ

(1913 г.)

СПОСОБЫ ВЫЗВАТЬ УБЕЖДЕНИЕ, НАСТРОЕНИЕ И РАСПОЛОЖЕНИЕ СУДЕЙ И ПРИСЯЖНЫХ ЗАСЕДАТЕЛЕЙ

Задача судебного оратора во время речи состоит в том, чтобы склонить судей к решению или приговору, а присяжных заседателей к вердикту, для него желательному, в деле, по которому он выступает. Для успешного выполнения этой задачи ему необходимо знание ораторских способов и приемов, пригодных для того, и умение ими воспользоваться. Таких способов наблюдение указывает,— как то замечено было еще классическими ораторами Цицероном и Квинтилианом,— три: «ut probet, ut delectet, ut fleclat»1, «ut doceat, moveat, delectet»2.

Оратору должно или убедить, или взволновать, или пленить. Убеждают — доказательствами, взволновывают — возбуждением соответствующего настроения или чувства и пле­няют — своею личностью, т. е. чертами характера. В судебной речи в зависимости от самого дела и того, произносится ли она перед коронными судьями или присяжными заседателями, бывает часто достаточным применение одного из указанных способов, но еще чаще является необходимым воспользоваться двумя из них в разных комбинациях, а иногда и всеми тремя.

Несомненно, что доказательства в судебной речи, в особенности перед судьями коронными, являются краеугольным камнем всей речи, и без них самая речь немыслима. Материал для доказательств дает каждый процесс, и потому останавливаться на этом вопросе здесь нет необходимости. Следует лишь добросовестно изучить защищаемое дело во всех подробностях, и тогда, без сомнения, найдутся веские убедительные доказательства. Что же касается порядка распределения их в судебной речи, то в своем месте об этом будет нами сказано. Гораздо важнее является вопрос о создании судебным оратором речью у судей и присяжных заседателей соответствующего настроения, необходимого для достижения цели речи. Возникает вопрос этот, главным образом, если не исключительно, в отношении речей перед присяжными заседателями.

«доказать, усладить, склонить» (Цицерон), «поучать, возбуждать, услаждать» (Квинтилиан).

Если бы судьи — присяжные заседатели — были только людьми рассудка, оратору достаточно было бы для того, чтобы убедить их, выяснить перед ними путем доказательств пра­вильность отстаиваемого им положения. Но люди есть люди, и ничто человеческое им не чуждо: в своих решениях они руководствуются помимо рассудка различными душевными движе­ниями, чувствами, которые часто вызывают такое изменение в их уме, что «ум,— как говорит Жильбер,— начинает воспринимать явления иным образом, чем прежде». Если доказательства вразумляют, то порывы чувств подчиняют и порабощают.

Во всем ораторском искусстве едва ли есть что-либо более великое и важное. Чувство — это душа красноречия. «Легче,— говорит Лонжен,— следить за сверканием молнии, чем противить­ся страстному порыву чувств». Если оратору удастся вызвать подъем в душах присяжных заседателей и они, по его желанию, отдадутся ненависти и любви, негодованию или жалости, они не будут уже отделять себя от оратора, но обратят его дело как бы в свое собственное и дадут увлечь себя тому потоку, который, подхватив, унесет их туда, куда направит его оратор. Высокое красноречие на суде, то «красноречие, которому можно только поражаться, предполагает всегда порыв и огонь»,— говорит Блер. Огонь, волнующий и воспламеняющий душу, не отнимает у нее свойств, но придает им особую силу. Ум обретает новый свет, становится более проницательным, более острым и энергичным. Живое чувство возвышает человека над ним самим. Он начинает ощущать в себе новую силу, в нем загораются высокие мысли, встают огромные планы, и он решается на то, о чем в другое время не посмел бы и мечтать. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в умении судебного оратора вызвать чувство у присяжных кроется часто, а иногда и единственно, тайна его успеха, и все остальное без него может оказаться бедным, бесплодным и жалким. Самая же тайна — волновать других, главным образом, заключается в способности оратора волноваться самому. «Чтобы вызвать мои слезы — плачь сам»,— говорит Гораций.

Оратору не удается возбудить речью негодования у присяжных, если они не заметят негодования в нем самом, не удастся внушить им скорби, если не почувствуют они его скорби. Подобно тому как самому горючему материалу, чтобы вспыхнуть, необходимо соприкосновение с огнем, так людям, даже наиболее склонным к волнению, необходимо быть воспламененными оратором. Зажигают только огнем и все окрашивают лишь той краской, какой само окрашено.

Для того же, чтобы быть способным самому волноваться, оратор должен соединять в себе живое воображение, чуткость сердца и наблюдательность ума. Живым воображением предметы отсутствующие, явления, нами не видимые, рисуются в уме нашем, точно они находятся перед глазами нашими, и нам кажется, что мы не только видим их, но что мы их почти осязаем. Душа человече­ская так создана, что она не способна вспыхнуть порывом по поводу явлений отвлеченных. Мы отдаемся чувством только тому, что имеет реальное бытие и жизнь или кажется нам имеющим его. Понятие преступления, например убийства, нас не возмущает до чувства крайнего, страстного негодования, но нас не может не охватить оно тогда, когда убийство совершается перед нами или когда перед глазами нашими предстают в речи все реальные подробности его: и внезапность нападения на жертву, и нож у горла, и прерывистость дыхания, и судороги. Своим воображени­ем судебный оратор творит то, свидетелем чего он не был, и рисует перед взором присяжных картину, которая должна вызвать у них яркое чувство и которая создана им на основании холодных бесстрастных записей протоколов осмотра и следственного производства.

Однако одного воображения для судебного оратора недоста­точно. Оно может создавать успех его речи только тогда, когда его поддерживает и, так сказать, оживляет другая способность, еще более ценная — ораторская чуткость. Та чуткость, которая является естественной наклонностью сердца — непосредственно воспринимать впечатления радости, горя, страдания и любви. Тот, у кого такой чуткости нет, не сможет, как бы он искусно ни притворялся, какую бы маску на себя ни надевал, ни сам проникнуться чувством, ни, тем более, у других вызвать его. Его воображение останется в этой области бессильным. Кто не чуток и считает себя оратором,— тот жестоко ошибается: он только пустой и холодный декламатор. Только сердце — источник красноречия: «pectus est quod disertos facit»'. Высокие порывы в речи рождаются только из глубины чувств, и это мы наблюдаем у всех великих художников судебного слова. Своим сердцем они чувствуют судьбу защищаемых ими лиц и, искусные в постигании нравов и характеров, проникновением, точно перевоплощаются в них и сами, как бы испытывая их чувства своими, умеют вызвать в других то, что переживают сами.

«душа (сердце) делает красноречивым...» (Квинтилиан).

Но сколь ни важны для судебного оратора воображение и чуткость, отдаться ему в их власть было бы слишком риско­ванным, если бы их не направляли и ими не руководили ра­зум и наблюдательность, которые, как испытанные проводни­ки, не дадут оратору уклониться в речи в сторону от верного пути.

Чтобы речью вызвать чувства, судебному оратору нужно знать природу и характер их, ибо каждому из них, несомненно, свойственны свой способ выражения, свой язык, своя речь. Лучшее средство научиться выражать их — это наблюдать каждое в себе, ибо все люди носят в самих себе более или менее развитые зародыши их, из которых вырастают приблизительно одинаковые у всех чувства. Но одни подчиняются им, другие борются с ними, и в этом лежит различие характеров. (...)

Переходим теперь к выяснению вопроса, каким образом можно проникать в сердца тех, кого судебный оратор хочет взволновать. Ответ на этот вопрос дают нам следующие наблюдения.

I. Судебному оратору прежде всего надлежит рассмотреть, насколько самый предмет его речи подходит для возбуждения чувства. Возбуждать большие чувства в пустом, незначительном процессе — значило бы поднимать «бурю в стакане воды». Это вызвало бы скорее смех. Мартиал обратил в смешную сторону этот общий многим судебным ораторам недостаток. «В моем деле,— говорит он своему адвокату,— нет вопроса о насилии, об убийстве или об отравлении; дело идет всего-навсего о трех козах, которых у меня украли. Я обвиняю в этом своего соседа, и надо выяснить судье, что я имею для того основания. А вы говорите о сражении при Каннах и о войне с Митридатом; ради Бога, г. адвокат, скажите слово о моих трех козах».

II. Если содержание речи дает материал для возбуждения чувства, оратор не должен сразу без всякой подготовки судей — присяжных заседателей — прибегать к тому; ему необходимо подойти к нему постепенно и ввести в него незаметно. Ему следует сначала привести факты, изложить свои соображения. Подго­товленный таким образом ум легче дает себя увлечь. Такова система больших судебных ораторов. Они умеют вызвать наибольший подъем речью, каждому душевному движению предпосылая факты и соображения, из которых оно логически вытекает. Они развивают чувства постепенно, усиливают его, доводят до высокой степени напряжения и, в конце концов, настолько овладевают слушателями, что как бы уничтожают самую личность их, заменяя ее своей. Оратор же, который без ясных для судей и присяжных мотивов неожиданно отдастся сильному волнению и будет стараться вызвать его у них, уподобиться «пьяному среди трезвых»,— как говорит Цицерон. Это будет гром не по сезону.

III. Судебный оратор не должен останавливаться слишком долго на каком-либо сильном чувстве в своей речи: оно не может быть продолжительно, для него есть определенная граница. Ничто ведь не высыхает скорее слез: Nil enim lacrima citius arescit (Цицерон). Необходимо давать отдых в движении его. Речь, в которой от начала до конца поддерживалось бы одно страстное чувство непрерывно и продолжительно, напоминала бы такую грозу, в течение которой беспрерывно гремел бы гром. В природе этого не бывает. Душа, как и тело, перестает реагировать на то, что ее долго поражает; она притерпевается к порывам, как тело к ударам.

IV. Но если большая ошибка — слишком долго поддерживать душевного подъема, после возбуждения, которое у них отняли, развитие слишком рано.

Часто бывает на суде, что оратор стал уже овладевать сердцами судей и присяжных, начал волновать их, но неожиданно, как бы опасаясь того пожара, который возник благодаря искрам, им брошенным, он угашает огонь, и присяжные после короткого душевного подъема, после возбуждения, которое у них отняли, испытывают неприятный осадок, точно после обмана, в какой их хотели ввести, и впадают в род какой-то апатии, одного из самых страшных врагов ораторского успеха.

Вот почему судебная речь, в которой чувство не доводится до его высоты, а умирает, не развившись, есть речь несовершенная, а иногда и слабая. Наблюдательность оратора должна указать ему точные границы в этом отношении.

V. Судебный оратор должен далее помнить, что все то, что не связано в речи с вызываемым им чувством, чуждо ему или мало к нему подходит, придает речи характер искусственности, неестественности, делающих ее холодной или комичной.

Если оратор речью стремится вызвать печаль, нельзя ему прерывать ее веселым отступлением: душа не может делиться между двух крайностей. Истинная сила чувства обусловливается его единством. В противном случае сердце остывает, ум успокаивается, и все успехи оратора останутся бесплодны.

VI. Наконец, последнее, что необходимо для судебного оратора, это — вникнуть в настроение судей или присяжных, которых он хочет взволновать. Иначе он рискует вызвать результат, противо­положный тому, который он желает. Присяжным, настроенным враждебно к подсудимому, невозможно сразу внушить расположе­ние к нему: надо успокоить их враждебность. Настроение слушателя — это характер его души в данный момент, и его нельзя внезапно изменить, но возможно, как и всякий характер, лишь постепенно перевоспитать. Прекрасным классическим примером в этом отношении навсегда останется речь Антония над трупом Цезаря, где ему удается мало-помалу настолько подействовать на римлян, что вместо страстной ненависти к Цезарю и ликова­ния по поводу его смерти они начинают испытывать злобу и не­нависть к его убийцам и даже решаются сжечь дом одного из них — Брута.

Заканчивая этот отдел, должно сказать, что воздействие на чувство является естественной принадлежностью красноречия в уголовном процессе, и самое название судебного оратора едва ли может подойти к тому, кто говорит исключительно для ума. Ему нужно было бы присяжных без сердца. А где сердце не затронуто и чувства молчат, там нет всего человека, и потому тот, кто речью подчинил только ум, но не взволновал души, не всегда одержал полную победу: ему остается победить другую половину слушате­ля, часто более сильную, всегда более активную — его душу. (...)

Печатается по изданию: Луцкий К. Л, Су­дебное красноречие.— СПб., 1913.— С. 3—9.



Военное красноречие
Я.В.ТОЛМАЧЕВ

ВОЕННОЕ КРАСНОРЕЧИЕ,

ОСНОВАННОЕ НА ОБЩИХ НАЧАЛАХ СЛОВЕСНОСТИ

С ПРИСОВОКУПЛЕНИЕМ ПРИМЕРОВ

В РАЗНЫХ РОДАХ ОНОГО

(/825 г.) *

(...) Словесность, способствующая более других наук к образованию ума и сердца, необходима и для военного человека. Она доставит ему многие сведения, полезные в разных обстоятель­ствах жизни, откроет многие пути к употреблению своих познаний на пользу общую, облегчит средства действовать на умы подчи­ненных благоразумным советом слова. Но должно признаться, что словесность нужна воину не в таком обширном круге, в каком она необходима для ученого человека или для гражданского оратора. Правильность, ясность, краткость, сила: вот каче­ства слога, удовлетворяющие цели военных сочинений!

Существенно необходимые науки для военных людей суть науки военные. Они до времен великого Фридерика заключа­лись в одних почти частных наблюдениях полководцев и не основывались на твердых началах; но с тех пор, а особливо со времени революции Французской, сии науки приведены в поло­жительные и определительные правила'.

История, сохраняющая достопамятные события, может служить весьма полезным училищем для военного человека. Читая ' Французские писатели весьма много одобряют для молодых офицеров сочинение генерала Ронья (Rogniat) под названием «Рассуждение о военном искусстве» («Considerations sur 1'art de la guerre»). Сие сочинение показывает нравы, склонности, привычки простого воина. В нем стратегия непрестанно соеди­няется с метафизикою войны.

о великих подвигах знаменитых полководцев, он извлечет из их деяний полезные для себя наставления. Высокие образцы представленные для подражания потомству Фукидидом, Ксенофонтом, Титом Ливией, Тацитом, Плутархом, обогатят память его поучительными примерами, возбудят в его сердце благородное рвение к славе, воспламенят любовь к Отечеству и не дадут ему никогда уснуть сном праздности, как Фемистоклу трофеи побед Мильциадовых. Все великие полководцы получили первоначальное образование в училище Истории.

Нет сомнения, что кроме выше упомянутых многие другие науки могут принести великую пользу начальнику войска. Даже знание астрономии иногда служило средством к победе. Но при дарованиях, основательном и быстром уме могут быть достаточны для военных людей науки исторические, словесные и военные. Первые доставят материал познаний, вторые дадут оному форму, третьи поведут непосредственно к практике.

Опыт есть самый лучший и самый верный наставник. Он один поверяет умозрительные познания наши. Военному человеку преимущественно перед другими нужна опытность. (...)

Нравственные качества подвластных воинов

Военачальник действует на подчиненных силою власти и силою слова. В сем отношении подчиненные, как цель его действий, соответствуют иногда более, иногда менее намерениям его, смотря по свойству душевных побуждений: так художник действует с большим или с меньшим успехом, смотря по доброте вещества и совершенству своих орудий.

Нравственный дух войска есть та могущественная сила, коею полководец совершает неимоверные подвиги. Одно слово, ска­занное им соответственно сему духу, воспламеняет сердца воинов, как искра порох. Силою сего слова полководец собирает войско, приводит его в движение, преодолевает трудности, делает простых воинов ч у доб о г а ты р я м и . (...)

Качества военного слога

Военачальник более действует, нежели говорит; речь его есть, так сказать, только дополнение действия. Но каким образом быстрота и сила составляют существенные качества воен­ного действия; так и слог всех речей военных должен отличаться сими совершенствами.

Быстрота в речи происходит от пламенного стрем­ления страсти. Чувствование, одушевляющее военачальника, переносит воображение его с неизъяснимою быстротою от предмета к предмету и часто, где хладнокровный оратор составляет несколько периодов, он употребляет одно выражение и чего не договорил, дополняет действием. Переходя от одной мысли к другой, он не соблюдает строгой связи между ними, но, не успев объяснить предмета, нечаянно обращается к другому; от угроз вдруг переходит к ласкам, от наказаний к награждениям; обещая спокойствие, в то же время убеждает к трудным подвигам. Он не заботится о том искусстве, которое, сопрягая различные мысли с приметною постепенностию в переходах, дает им единство при всем их разнообразии. Следовательно, одно из обыкновенных качеств военного слога есть некоторый беспорядок в соединении мыслей, происходящий от быстроты оных.

Второе качество военного слога, проистекающее от быстроты мыслей, есть краткость. Пламенное воображение в своем стремлении касается обыкновенно только главных предметов, опуская маловажные обстоятельства, которые подразумевать можно. Военный писатель иногда одним взглядом обнимает множество предметов, довольствуется немногими словами для выражения самых богатых мыслей; объясняет кратко действия, решившие судьбу государств; выражается с быстротою, подобною быстроте победы: таким образом Цезарь, донося римскому сенату о победе над Фарнаком, употребил только три слова: (я) пришел, увидел, победил (veni, vidi, vici) '.

Третье качество военного слога есть живость. Военачальник, увлекаемый сильным желанием передать свои мысли и чувствова­ния подчиненным, пламенеет нетерпением убедить и склонить их на свое мнение. Он вопрошает их и, не дожидая ответа, спешит сам отвечать вместо их. Знаменитый Камилл, увидев римлян, устрашенных многочисленностию антиатов, так укоряет их: Сподвижники! где ваша бодрость и тот жар мужества, который я всегда видел на лицах ваших? Ужели вы забыли, кто я, кто вы и кто враги ваши? Не выли, предводительствуемые мною, покорили Веии, победили галлов, освободили Рим? Или я уже не Камилл? Нападите только на врагов, и они побегут пред вами. Ободренные сею речью римляне устремились на антиатов и победили их.

Сила есть второе по быстроте существенное качество военного слога. Она происходит или от языка, или от мыслей.

Язык содействует силе слога своею краткостию. Чем он способнее представляет меньшим количеством слов большее число мыслей, тем более силы придает слогу. Мысли в сем отношении могут быть уподоблены пороху, который чем теснее бывает сжат, тем сильнее действует. Опытные писатели стараются, сколько возможно, уменьшать слова, не заключающие никаких понятий, как-то: союзы, местоимения и т. п., требуемые одною нуждою механизма речи. Бессмертный Суворов отличался силою слога, проистекающею от краткости.

По переходе российских войск чрез Альпийские горы Суворов

1 Речь Генриха IV перед сражением Иврийским может служить примером подобной быстроты и краткости. Он говорил воинам: Я ваш король, вы фран­цузы; вот неприятель, нападем!

15 Зак. 5012 Л. К. Граудина

писал к графу Федору Васильевичу Ростопчину следующее: «Пришел в Биллинцоп ... Нет лошаков, нет лошадей; а есть Тугут и горы и пропасти... Но я не живописец. Пошел и пришел ... Видели и французов; но всех пустили ... холодным ружьем ... По колена в снегу ... Массена проворен, не успел ... Каменской молодой молод, но стар больше, чем г-н Майор ...А под Цирихом дурно и Лафатера ранили ... Цесарцы под Мангеймом; Тугут везде, Гоц нигде Геройство побеждает храбрость; терпение скорость, рассудок — ум, труд лень, история газеты ... Готов носить Марию Терезию. У меня и так на плечах много сидит ... Караул!.. Я Русской, вы Русские!»

Сила мыслей проистекает или от быстроты воспла­мененного воображения, о которой выше сказано, или от величия описываемых предметов, или от личных качеств говорящего. (...)

(...) Общие качества слога суть: правильность, яс­ность, определительность, чистота, истина и ос­новательность. Сих качеств не могут заменить никакие совершенства речи. (...)

(...) Военные речи и воззвания часто бывают сходны содержанием между собою; но различаются они тем, что одни произносятся живым голосом, другие назначаются для чтения. От сего различия проистекают различные качества их слога. Живость, сила, естественная простота мыслей и нередко нечаянные обороты составляют отличительные достоинства речей военных; воззвания хотя пишутся также слогом сильным, но показывают некоторое старание об искусстве красноречия.

Военные речи говорятся в разных обстоятельствах; но большею частию они произносятся перед началом войны, перед сражением, во время сражения и по окон­чании оного.

Речи, произносимые перед началом войны или во время похода, бывают сходны содержанием своим с манифестами. В них полководец доказывает необходимость войны; побуждает воинов к праведному мщению за обиды и оскорбления, нанесенные врагом государству; убеждает их быть мужественными, терпеливыми, ободряет их надеждою успеха в предстоящей брани. (...)

Речи, произносимые перед с р а ж ен и ем,. бывают весьма кратки. Полководец не имеет времени и почитает неприличным пространно вычислять причины войны в те минуты, когда присутствие неприятеля воспламеняет воинов, когда враждующие полки готовы с ожесточением устремиться друг на друга. В сие время нужно только утвердить надежду победы полным уверением: почему он напоминает воинам о их прежних победах; говорит о слабости или малодушии неприятеля, о невыгодном его положении; показывает разные свои преимущества перед ним, свои силы, свои средства к получению верной победы. Благородные чувствования воинов довершают действие и силу сих речей.

Во время сражения, среди громов оружия, красноречие нередко возвышает свой голос. Оно ободряет устрашенных воинов, соединяет иногда одним словом рассеянные полки, возвращает их к битве, устремляет на мечи, на огнь, на смерть. Краткие, но сильные слова полководца пролетают быстрее молнии по рядам преданных ему воинов.

После сражения речь полководца может быть простран­нее. Если одержана победа, он исчисляет трофеи, отнятые у неприятеля; превозносит терпение и мужество воинов; описывает претерпенные ими опасности и понесенные труды в минувшей битве; (...) с восторгом говорит о плодах победы, о славе отечества, о наслаждениях близкого мира. Но если счастие изменило оружию, полководец ободряет унывших воинов. Он старается найти разные причины неудачи не в их малодушии, не в мужестве и силе врагов, но в случайных обстоятельствах войны; он старается вселить в них надежду и желание скорой победы.

Бывают еще многие случаи, в которых полководец должен действовать на сердца воинов силою слова. Благоразумие и опытность покажут ему и предмет и тон речи.

Военные речи, как и прежде было сказано мною, должны быть кратки; должны состоять из одних существенных частей. Иногда один период, одно изречение достаточны для воспламене­ния воинов.

Печатается по изданию: Толмачев Я. В.

Военное красноречие, основанное на общих началах словесности • с присовокуплением примеров в разных родах оного.— СПб., 1825.—С. 21—23, 26, 43—48, 51, 97—101.


Каталог: files -> 172 -> files
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
files -> Пиз Алан & Барбара Язык взаимоотношений
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   38

  • ОТДЕЛ ШЕСТОЙ Участие
  • к . л.луцкий СУДЕБНОЕ КРАСНОРЕЧИЕ
  • Военное красноречие Я.В.ТОЛМАЧЕВ ВОЕННОЕ КРАСНОРЕЧИЕ, ОСНОВАННОЕ НА ОБЩИХ НАЧАЛАХ СЛОВЕСНОСТИ С ПРИСОВОКУПЛЕНИЕМ ПРИМЕРОВ
  • В РАЗНЫХ РОДАХ ОНОГО