Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Русская риторика: Хрестоматия Авт сост. Л. К. Граудина от составителя «Каков человек, такова его и речь»




страница21/38
Дата15.05.2017
Размер8.27 Mb.
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   38

Напоминания и увещания

Как одни, так и другие должны быть написаны в возмож­но вежливом тоне. Даже и тогда, когда мы не только просить, но имеем право прямо требовать, вежливостью больше успеешь, чем угрозами или оскорблениями. В подобных случаях всегда надо, хотя отчасти, вникнуть в обстоятельства лица, которое нам должно, и если причина действительно уважительна, то лучше повременить, чем подвергать как себя, так и другого неприят­ностям.

Различные напоминания о долге и т. п. никогда не должно делать на открытых письмах; не говоря уже о более серьезных последствиях, которые могут быть следствием подобного извеще­ния, подобное отношение носит на себе характер неделикатности, которую не следует упускать из виду даже в сношениях с людьми неблагонамеренными.

Хотя каждый человек должен помнить о своих долгах, но иног­да совершенно невольно забываешь о незначительном, небольшом долге; имея дело с личностью порядочною, достаточно намека, чтобы она возвратила его нам немедленно, или же, если у нее в ту минуту нет необходимой суммы, то, извинившись за прово­лочку, она не замедлит в скором времени отдать ее нам. Напоми­нать же письменно можно позволить себе только тогда, когда видишь явное нежелание отдать долг или полное о нем забвение.

Поздравления

пишутся, понятно, только по случаю какого-либо радостного со­бытия. Следует стараться, чтоб они были, по возможности, крат­ки. Между родственниками или близкими друзьями можно еще позволить себе упомянуть в них о постороннем предмете, но относительно мало знакомой личности упоминание всего, не от­носящегося прямо к делу, неуместно.

Именины и рождение. Отец, мать, близкие родствен­ники и вообще личности, которым мы обязаны и которые имеют право рассчитывать на нашу благодарность или на наше к ним расположение, совершенно справедливо видят с нашей стороны невнимание к ним, если в эти, празднуемые ими дни мы, нахо­дясь не в одном с ними городе, не посылаем им нашего письмен­ного поздравления. Письмо в таком случае не должно быть длин­но, нескольких искренних задушевных слов, выражающих наше к ним уважение и преданность, совершенно достаточно. Сестры, братья, тетки, дяди, друзья имеют тоже полное право рассчиты­вать на подобное с нашей стороны к ним внимание. Бумажки с хорошенькой виньеткой или изображением цветов совершенно подходящи для поздравления себе равных, хотя выводятся из употребления.

Новый год. Мы уже говорили, что личностям, живущим в одном с нами городе, следует в Новый год посылать визитные карточки или же делать визит. Письма же в таких случаях пи­шутся обыкновенно только между родственниками или очень близ­кими друзьями.

Многие пользуются первым или последним в году письмом, чтобы в начале или в конце его выразить свои поздравления и пожелания к Новому году. Если же является необходимость написать письмо единственно по поводу Нового года, то в содер­жание его должны входить воспоминания о прошедшем годе, о здоровье, о случившихся приятных получателю событиях и раз­ных происшествиях и высказать уверение в нашем искреннем желании провести хорошо и наступающий год.

Свадьба. Поздравления по случаю свадьбы посылаются всегда в форме письма. В них следует высказать участие в семейной радости и свою собственную — по случаю счастливого события; если знаем жениха или невесту, то, выставляя на вид их хорошие качества, упомянуть, что последние составляют залог их будущего счастья, и окончить письмо пожеланиями счастли­вой будущности и всегда безоблачного неба в брачной жизни молодых.

Рождение ребенка есть событие, тоже требующее пись­менного поздравления.

Если нас о нем уведомили письменно или чрез посланного, то хороший тон требует, чтоб мы поздравили, но письмо должно быть, по возможности, кратко. Содержание его состоит в выра­жении нашей радости по поводу счастливого события, несколько слов о маленьком и, наконец, желания счастья как ребенку, так и его матери; высказать свое участие к последней необходимо.

Соболезнования. Письма, выражающие соболезнования, самые трудные, так как вообще помочь горю словами почти не­возможно. Поэтому цель этих писем и не есть желание уте­шить, а только выразить свое участие или соболезнование.

Личность, которой приходится писать подобное письмо по слу­чаю смерти, большею частию получает раньше от близкого ей человека письменное уведомление о кончине дорогого им обоим человека, и их общее горе дает ей пищу к выражению своего участия. Главное впечатление зависит прежде всего от того, как участие это выражается. Если пишущая говорит только о своем горе, то растравляет еще больше рану. Если же, напротив то­го, она старается совершенно скрыть его и рассуждает над не­счастьем, она невольно навлекает на себя подозрение в холод­ности и безучастии. Но следует заметить, что скорбь, которую чувствуют личности, стоящие ближе нас к потере, мы должны выставлять всегда на первый план, нежели нашу собственную печаль. Несколько воспоминаний о прекрасных качествах покой­ного лица, о счастливых, приятных часах и днях, проведенных нами в его обществе, тут уместны и всегда произведут приятное впечатление.

Конечно, главным предметом письма должна быть личность, которую мы утратили, и ее следует представить так, чтобы наша скорбь и печаль по ней были бы совершенно понятными.

Об утешениях можно упомянуть только вскользь; в подоб­ных случаях его можно найти только в религии. Вера в бессмер­тие души, вера в загробную жизнь не может быть заменена ника­ким, присущим свету, утешением. Одно, что отчасти помогает перенести утрату,— это добрые, хорошие воспоминания, кото­рые дорогое нам лицо оставило по себе в памяти всех, его знавших.

Но не одна смерть требует нашего соболезнования, встре­чаются и другие обстоятельства и случаи в жизни, когда наше, хотя бы только письменное, участие положительно необходи­мо и даже может принести некоторое облегчение.

Размолвка или окончательный развод двух до сих пор искренно любивших друг друга сердец, расстройство партии, значительная потеря состояния или крупной суммы денег и т. д. заставляют очень часто близко стоящих лиц выразить свое соболезнование. В какой форме выражено будет участие,— зависит совершенно от обстоятельств; но деликатность, такт, всегда благотворно влияю­щие на больное сердце, должны быть и в этом случае глав­ными руководителями при составлении письма. (...)

Печатается по изданию: Хороший тон. Сборник правил и советов на все случаи жизни общественной и се­мейной.—СПб., 1881.—С. 21—24, 26—28, 152—157, 179— 192, 210—226, 489—521.

А. П. ЧЕХОВ

ХОРОШАЯ НОВОСТЬ

(1893 г.)

В Московском университете с конца прошлого года препо­дается студентам декламация, т. е. искусство говорить красиво и выразительно. Нельзя не порадоваться этому прекрасному ново­введению. Мы, русские люди, любим поговорить и послушать, но ораторское искусство у нас в совершенном загоне. В земских и дворянских собраниях, ученых заседаниях, на парадных обедах и ужинах мы застенчиво молчим или же говорим вяло, беззвуч­но, тускло, «уткнув брады», не зная, куда девать руки; нам го­ворят слово, а мы в ответ — десять, потому что не умеем гово­рить коротко и не знакомы с той грацией речи, когда при наимень­шей затрате сил достигается известный эффект — nоn multum, sed multa1. У нас много присяжных поверенных, прокуроров,

' Немного (по количеству), но многое (по содержанию) (профессоров, проповедников, в которых по существу их профес­сий должно бы предполагать ораторскую жилку, у нас много уч­реждений, которые называются «говорильнями», потому что в них по обязанностям службы много и долго говорят, но у нас совсем нет людей, умеющих выражать свои мысли ясно, коротко и прос­то. В обеих столицах насчитывают всего-навсего настоящих ора­торов пять-шесть, а о провинциальных златоустах что-то не слыхать. На кафедрах у нас сидят заики и шептуны, которых можно слушать и понимать, только приспособившись к ним, на литературных вечерах дозволяется читать даже очень плохо, так как публика давно уже привыкла к этому, и, когда читает свои стихи какой-нибудь поэт, то она не слушает, а только смотрит. Ходит анекдот про некоего капитана, который будто бы, когда его товарища опускали в могилу, собирался прочесть длинную речь, но выговорил: «Будь здоров!», крякнул и больше ничего не ска­зал. Нечто подобное рассказывают про почтенного В. В. Ста­сова, который несколько лет назад в клубе художников, же­лая прочесть лекцию, минут пять изображал из себя молчаливую, смущенную статую; постоял на эстраде, помялся, да с тем и ушел, не сказав ни одного слова. А сколько анекдотов можно было бы рассказать про адвокатов, вызывавших своим косноязычием смех даже у подсудимого, про жрецов науки, которые «изводили» своих слушателей и в конце концов возбуждали к науке пол­нейшее отвращение.

Мы люди бесстрастные, скучные; в наших жилах давно уже запеклась кровь от скуки. Мы не гоняемся за наслаждениями и не ищем их, и нас поэтому нисколько не тревожит, что мы, равно­душные к ораторскому искусству, лишаем себя одного из высших и благороднейших наслаждений, доступных человеку. Но если не хочется наслаждаться, то по крайней мере не мешало бы вспомнить, что во все времена богатство языка и ораторское искусство шли рядом. В обществе, где презирается истинное красноречие, царят риторика, ханжество слова или пошлое краснобайство.

И в древности и в новейшее время ораторство было одним из сильнейших рычагов культуры. Немыслимо, чтобы проповедник новой религии не был в то же время и увлекательным оратором. Все лучшие государственные люди в эпоху процветания государств, лучшие философы, поэты, реформаторы были в то же время и лучшими ораторами. «Цветами» красноречия был усыпан путь ко всякой карьере, и искусство говорить считалось обязательным. Быть может, и мы когда-нибудь дождемся, что наши юристы, профессора и вообще должностные лица, обязанные по службе говорить не только учено, но и вразумительно и красиво, не станут оправды­ваться тем, что они «не умеют» говорить. В сущности ведь для интеллигентного человека дурно говорить должно бы считаться таким же неприличием, как не уметь читать и писать, и в деле образования и воспитания — обучение красноречию следовало бы считать неизбежным. В этом отношении почин Московского университета является серьезным шагом вперед.

Печатается по изданию: Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем в тридцати томах.—М., 1979.—Т. 16: Сочинения,— С. 266—267.



Н. АБРАМОВ

ДАР СЛОВА

ВЫП. 2. ИСКУССТВО РАЗГОВАРИВАТЬ И СПОРИТЬ (ДИАЛЕКТИКА И ЭРИСТИКА)

(1901 г.)

Г л а в а I О разговоре

(...) Всему люди учатся, всякие науки и искусства прохо­дят, как полезные в жизни, так и совершенно бесполезные, толь­ко на одно искусство решительно никто не обращает внимания: на искусство разговаривать. Точно разговор, беседа, возможность общения с другими — не есть самое дорогое наше достояние, самое значительное отличие человека от животного, точно умение разговаривать не есть один из важнейших элементов человеческо­го усовершенствования!

И вспомнил я записанный Гоголем разговор двух мужиков: — Сват, здорово! Здорово, сват! А что табак-то есть? Есть.

Ну, еще здорово (нюхает).

Да что ж ты, сват, к нам того?

Я было того, жена-то таё, так уж и ну.

Да, именно так и должны при встрече люди неразвитые го­ворить. Им разговаривать не о чем. Как корова в известном па­радоксе, они не говорят не потому, что не умеют, а потому, что им говорить не о чем. (...)

Г л а в а II Что значит разговаривать?

Разговор, как удачно выразился один английский писатель, есть род меновой торговли: мы даем одно и получаем за это другое, по возможности равноценное.


Если из двух собеседников только один дает, а другой все получает или отделывается незначительными ценностями, вроде да и нет, то беседа гаснет, не будучи поддерживаема, а если не гаснет, то получается не беседа, а преподавание или допрос.

Правда, есть разные характеры. Иной по преимуществу — получатель: он любит послушать молча, охоч подумать чужими мозгами, лениво повторяя в своей голове чужой умственный про­цесс, флегматик по темпераменту, он старается замолчать при первой к тому возможности. Другой, наоборот — словоохотлив, говорок, он не может долго следить за чужой мыслью; сангви­ник по темпераменту, он при первой возможности врывается в вашу речь и уже не даст вам больше говорить, боясь, как бы его опять не заставили слушать; этот любит давать, а не полу­чать.

И тот и другой плохие собеседники. Для того, чтобы беседа носила ровный, приятный характер, каждый из собеседников дол­жен и давать и получать, говорящий и слушающий должны пос­тоянно меняться ролями, чередоваться.

Впрочем, было бы жестокой ошибкой думать, что разговор есть только обмен мыслей. Скорей можно было бы сказать, разговор есть обмен симпатий. Часто самый процесс разговора, близость к известному лицу, его взоры, мины, жесты, поза нас интересу­ют несравненно более, нежели смысл произносимых им слов, мо­жет быть, пустых и банальных, но из его уст имеющих лично для нас особенный, глубокий интерес. Молчание иногда красно­речивее слов. Мало того, слова могут иногда мешать обмену симпатий, могут вносить известную ложь в глубокую истину мол­чания, ибо самые сильные, самые интенсивные чувства нейдут в слова (...)

Как поддерживается разговор? Разговор поддерживается кри­тикой. Можно даже сказать, что разговор — это взаимная кри­тика, взаимное опровержение или подтверждение, взаимное ис­правление мнений. При критическом направлении разговора мысли обоих собеседников исправляются, углубляются, принимают над­лежащее направление. «Из столкновения мнений вытекает исти­на» — говорит французская поговорка. И не только истина выте­кает, еще появляются совершенно новые, не думанные ранее мыс­ли, как из столкновения двух тел появляются искры. Только такой разговор плодотворен, только такой разговор достоин мыс­лящих людей.

(...) Можно ли и должно ли подготовляться к разговору? Нет. Отправляясь в общество, я знаю, что я могу сообщить дру­гим, могу, пожалуй, догадаться, что мне сообщит то или другое лицо, с которым встречусь, но решительно не знаю, какой оборот примет наш разговор, о чем мы будем разговаривать. Ведь раз­говор — это громкое мышление в присутствии собеседника, от ко­торого мы ждем и суда и поддержки. Разговор хорош, когда он является экспромтом для обоих собеседников, когда оба в оди­наковой степени к нему не подготовлены и совместно ищут истины. Только в этом случае беседа не рискует перейти в спор.

Разговор питается мимолетными впечатлениями, случайны­ми мыслями, пришедшими нам в голову во время самого раз­говора. Разумеется, чем больше мы вообще думали о разных ве­щах до данной беседы, чем больше мы имеем опыта и знаний, иначе говоря, чем более мы развиты и образованы, тем более мы приготовлены ко всякому разговору.

Г л а в a 111

О чем разговаривать?

Одного отличного собеседника спросили:

— Почему это с вами разговаривать интересно?

— Я говорю только о том, что знаю; если же чего не знаю, то об этом молчу и стараюсь навести разговор на то, что хорошо мне известно.

В этом весь секрет приятного разговора: говори о том, что знаешь.

Детям с малых лет внушают мысль, что-де неприлично в об­ществе говорить о самом себе. Мотивируется это тем, что чело­век, говорящий о себе,— или хвалит себя, что есть тщеславие, или себя порицает, что есть самооплевание. Так как то и другое обнаруживает в говорящем умственную ограниченность, то они одинаково неприятны для слушателя. По-моему, это правило не выдерживает критики. О чем же говорить, коли не о себе? Что я лучше знаю, нежели себя, и о ком я могу рассказать больше интересных подробностей, нежели о самом себе, о своих впечат­лениях и опытах, о своем туалете и своей кухне?

«Человек любит касаться тончайших волокон чужого сердца и прислушиваться к его биению ... он сравнивает, он сверяет, он ищет подтверждений, сочувствия, оправдания». И этого удовольст­вия хотят лишить его сухие педанты только потому, что среди говорящих о себе имеются бахвалы и плаксы. Как будто день­ги теряют свои ценности от того, что имеются и фальшивые мо­неты!

Правда, люди, вечно недовольные собой или самодовольно хвастающие своей особой, не суть самые приятные собесед­ники. Благородный характер редко плачется на свою судьбу, осо­бенно при постороннем. Делает это обыкновенно черствый эгоист, ставящий свою персону центром мира и смотрящий на окру­жающих людей (может быть, более, чем он, несчастных), как на нечувствующих манекенов, до которых ему нет никакого дела; он все свое внимание обращает на свою драгоценную особу. Отсюда у него и повышенная чувствительность ко всякого рода

неудачам, и постоянное хныканье на свою судьбу, иногда даже желание хвастнуть безмерностью своего несчастья.

Бахвал — тот же эгоист, но в другом роде. Он хочет возбу­дить в слушателях зависть или высокое мнение о себе, о своих достоинствах, о своем постоянном счастье. Бахвал оскорбляет своих слушателей. Хвастать счастьем, положением, богатством оскорбительнее, нежели хвастать достоинствами. Чем более че­ловек старается вызвать в слушателях уважение к себе, тем ме­нее он его получает; он только показывает, что уважением еще не пользуется. Самодовольство вообще — признак глупости. Оно чаще всего возникает из незнания. Человек, который не в состоя­нии видеть чужих совершенств, весьма доволен собственной пос­редственностью. Это — «счастье дураков».

Хныкания, как и бахвальства, должно, конечно, избегать, но в промежутке между этими крайностями лежит широкая об­ласть всяких тем для разговора о самом себе, которые не только не подлежат порицанию, но прямо должны рекомендоваться. Го­воря о самом себе, раскрывая перед собеседником то, что иначе оставалось бы для него скрытым, вы этим самым вызываете и его на разговор о самом себе, требуете от него равноценности. Беседа приобретает задушевный, назидательный характер, каж­дый из собеседников чувствует себя ею более или менее удовлет­воренным.

Другое заблуждение, также внушаемое в детстве, состоит в наставлении не разговаривать о лицах. Конечно, разговаривать о присутствующих неумно и неприлично, но говорить о чьих-нибудь друзьях еще не значит говорить о них дурное с целью поссорить их с собеседником или вообще посплетничать, еще не значит неискренно хвалить в уверенности, что ваша похвала будет им передана. Почему же не сказать: говори о ком хочешь, но говори разумно и благожелательно. Мнение, выраженное словами: N, конечно, хороший человек, но как оратор едва ли достигнет известности,— не станет шокировать и лучших его друзей.

Из всего сказанного отнюдь не следует, что беседы о самом себе и о лицах должны быть единственными родами разгово­ра. Мы даже сделаем уступку педантам, сказав, что в виду соб­лазна, представляемого этими темами в смысле уклонения в отри­цательную сторону, при наличности нескольких тем предпочте­ние должно быть отдаваемо не им. Впрочем, выбор тем, как уже выше замечено, не есть дело свободной воли разгова­ривающих.

Для хорошего собеседника не должно существовать хороших или дурных тем. Все темы должны быть для него хороши, вся­кую он обязан привести в живое отношение к тому лицу, с кото­рым он разговаривает. Ибо тема не столь важна, как ее обра­ботка.

Хороший собеседник не терпит скучного или незначительного, избегает отступлений, общеизвестных или из газет вычитанных истин, он чувствует в каждом вопросе, какая сторона его пред­ставляет для собеседника наибольший интерес в данное время и при данных обстоятельствах, он всегда стоит на почве действитель­ности и не уклоняется в сторону беспочвенных фантазий, он соразмеряет размах своей мысли с настроением собеседника. Он никогда не позволит себе высказывать собственные дилетантские мысли о каком-либо предмете, знатоком которого является его собеседник. Он не позволит себе пуститься в такие подробнос­ти, которые не представляют никакого интереса для слушателя. Он не односторонен. Он отзывчив на всякую мысль собесед­ника. (...)

Вопрос, о чем разговаривать, тесно связан с вопросом о такте. Такт — латинское слово и значит: «прикосновение». «При­косновение» должно быть безболезненное, деликатное: в этом вся задача такта. «Коснуться» грубо, жестко — нехорошо, «кос­нуться» слабо — останется без действия. Тактичный человек умеет быстро, почти инстинктивно угадать золотую середину, оценить положение и поступить сообразно обстоятельствам. Истинный такт заключается не во внешних манерах, а во внутрен­нем чувстве. Такту выучиться трудно. Эта способность должна быть природной; она развивается путем долговременного, в не­скольких поколениях, упражнения, долговременного наблюдения за собою и другими.

Если разобрать, что такое такт в разговоре, то увидим, что он, главным образом, заключается в том, что человек умеет ставить себя на место собеседника, умеет забывать о том, что тот старается скрыть, и наоборот помнить и говорить лишь о том, что тот желал бы знать. Тактичный человек никогда не скажет чего-либо такого, что его собеседник может принять на свой счет, он никогда не поставит такого вопроса, на который ответить собеседнику неприятно. Наоборот, он еще с большей или мень­шей непринужденностью выведет собеседника из затруднитель­ного положения, в которое тот случайно попал благодаря свое­му же неудачному обороту речи.

Тактичный человек не Станет фамильярничать с собеседни­ком, когда это может быть неприятно последнему. Вообще «так­тичный» это синоним благовоспитанного, вежливого, вниматель­ного, обходительного, светского человека.

«В доме повешенного не говорят о веревке» — вот посло­вица, кратко формулирующая требования такта. В разговоре нельзя упоминать ничего такого, что может навести собеседника на мысль о своем несчастии. Замечание, совершенно невинное са­мо по себе, может оказаться бестактным по отношению к дан­ному лицу и при данных обстоятельствах.
Г л а в а IV Как и когда разговаривать?

Естественный способ речи, обращающейся не к чувствам, а к мысли, речи, имеющей целью сообщать, убеждать или раз­убеждать,— есть простая, ясная проза. Так как к разговору не приготовляются, то и проза, которую разговаривают, должна быть безыскусственна. Разговор, ведущийся книжным стилем, оставля­ет неприятное впечатление чего-то искусственного, неискрен­него. В разговоре должен преобладать стиль разговорный с не­которыми, подсказываемыми тактом, уклонениями, в зависимос­ти от темы и отношения собеседников между собою. Только грубые «несалонные» выражения не должны допускаться ни в каком случае, ибо они предполагают не столько интимную бли­зость к собеседнику, сколько полное к нему неуважение.

Так как люди встречаются чаще для развлечения, нежели для разрешения сложных философских проблем, то в разгово­ре обыкновенно преобладает легкий, шутливый, веселый тон. Шут­ки, остроты и смех — необходимые принадлежности приятного разговора. К сожалению, остроумие — качество довольно редкое среди людей. Большинство же пробавляется в обществе более или менее смехотворными анекдотами, вычитанными или слышан­ными. Это не только не может заменить природного остроумия, но иногда и прямо неуместно, ибо читанное и слышанное вами могло быть прочитано или услышано и вашим собеседником. Пушкин еще сказал: «Повторенное острое слово становится глу­постью».

Но и с природным остроумием нужно знать, когда и где шутят. Шутка, даже хорошая сама по себе, хороша далеко не всегда, не везде и не у всякого рассказчика.

Хорошую шутку нужно еще рассказать умеючи, чтобы про­извести желаемое действие. Самодовольно хохочущий своей шут­ке рассказчик имеет довольно глупый вид, особенно, когда его смех не поддерживается слушателями или поддерживается в слабой степени как дань вежливости.

Память — великое дело в искусстве разговаривать. Человек со слабой памятью — плохой слушатель именно потому, что, боясь забыть свою мысль, спешит возражать. Он часто повторяет­ся и этим производит впечатление человека ограниченного. К кон­цу речи он обыкновенно забывает, с чего начал, и поневоле ударяется в бесцельную болтовню не без задней мысли — набрести на забытую тему.

Насколько несносен плохой слушатель, настолько неоценим человек, умеющий слушать. Разговор только тогда приятен для обоих собеседников и приводит к тем или другим результатам, когда они выслушивают и понимают друг друга и сообразно с этим отвечают, последовательно и логично. В то время как один говорит, дело другого слушать и только слушать; обдумывать свой ответ он должен лишь после того, как первый кончил; ответ, отделенный от вопроса паузой обдумывания, приобретает особый вес.

Конечно, и говорящий не должен злоупотреблять молчанием собеседника. Он не должен говорить без конца и наговорить с три короба так, чтобы ни одна память человеческая не в состоя­нии была удержать всего им сказанного, не то что разобраться в этом. Пусть каждый из собеседников высказывает зараз не все, что он знает, а лишь одну, много две мысли, пусть он выклады­вает не все имеющиеся у него доводы в пользу своего положения, а пару самых главных и ждет ответа от собеседника. Может быть, в его дальнейших доводах нет никакой надобности, так как со­беседник с ним вполне согласен, и он ломится в открытую дверь; может быть, собеседник эти доводы сам знает и имеет против них неопровержимые возражения. Только при постепенном разви­тии разговора, в ответах и репликах беседа приобретает ровный характер и ведет к положительным результатам.

Вежливость — необходимое условие всякого разговора. Она и признак, и украшение благовоспитанного человека. Ошибка не­веж часто заключается в том, что они принимают отрицательное качество невежливости за положительное качество решительности и выдержки характера. Вежливый человек уважает своего собе­седника и этим самым требует уважения к себе. На вежливость и отвечают вежливостью.

Однако вежливость, услужливость по отношению к собеседни­ку никогда не должна переходить в подобострастие. Никогда не теряйте уважения к себе, сознания собственного достоинства.



(...) Нельзя в разговоре употреблять таких оборотов, как: не может быть, правда ли?, ой ли? и проч. Конечно, когда у вас дойдет до дела, вы хорошенько взвесите, кто вам это ска­зал: серьезный человек, шутник или лжец, и поступите по собст­венному разумению; но в разговоре вы не должны подавать и ви­ду, что не верите собеседнику, раз он говорит серьезно. На этом же основании уважающий себя человек не допускает и мысли, что его собеседник может ему не верить и поэтому не клянется, не приводит доказательств.

Уважение к собеседнику требуется и в самом поведении во время разговора, во внешних манерах лиц разговаривающих, в позе, минах и жестах. Слишком близкое расстояние к собесед­нику (несоблюдение «приличной дистанции»), орошение его брыз­гами при кашле, чихании и свистящих согласных, обвевание его дыханием или пускание ему дыма в глаза — в прямом смысле этого выражения, равно как держание его за пуговицу, чтоб он не убежал, фамильярные жесты и тому подобные проявления не­уважения должны быть, разумеется, тщательно избегаемы. Если неприятна речь слишком громкая, угрожающая целости вашей ба­рабанной перепонки, то речь слишком тихая, заставляющая вашего собеседника постоянно переспрашивать,— истинная пытка, и при том пытка для обеих сторон, так как и переспрашивать го­ворящего и повторять сказанное — одинаково неприятно...

Что касается времени, наиболее удобного для разговора, то наилучшее время — состояние полного физического и нравст­венного спокойствия. (...)

Г л а в а VI Искусство приказывать, просить и отказывать

Приказания, просьбы и отказы — специальные виды разго­вора, требующие более подробного рассмотрения.

Отдавая приказание, мы имеем в виду две цели: чтобы оно было непременно исполнено и чтобы оно было точно исполнено, т. е. в полном объеме и в разумеемом нами смысле. Этими дву­мя целями определяется характер приказания. Все, что способст­вует послушанию и точности со стороны получившего приказ, должно быть принимаемо к сведению и соблюдению, все, что ве­дет за собою непослушание и неточность, должно быть тщатель­но избегаемо.

Поэтому отдающий приказание должен прежде всего сообра­зоваться с силами исполнителя. Нельзя требовать большего, чем этот в состоянии дать. Если, например, педагог потребует от живого ребенка, чтобы он долгое время сидел неподвижно, ни­чем не выражал своих мыслей, то ему нечего удивляться, если ребенок окажется непослушным: он потребовал от ребенка слиш­ком многого. Также требует слишком многого тот, кто издает приказание за приказанием, не давая исполнителю возможности проявить собственную волю. Такой властолюбивый «приказчик» неизбежно натыкается на систематическую оппозицию со стороны более или менее сильных натур. Людьми должно управлять так, чтобы они не чувствовали вожжей. Вызывать оппозицию, драз­нить подчиненных, создавать враждебное с их стороны отноше­ние ко всем приказаниям — очень плохая политика. Нагроможде­ние приказаний, вызывая в подчиненном сомнение в их целесооб­разности, заставляет приписывать их капризу, а как бы щедро вы ни оплачивали исполнение капризов, какой бы великой ответствен­ностью вы ни обставляли неисполнение их, исполнитель никогда не отделается от обидной мысли, что вы распоряжаетесь им как вещью, безвольной и неразумной. Едва ли это способствует послушанию, тому охотному, добровольному, радостному, не из-под палки, послушанию, к которому должен стремиться всякий разумный начальник. Когда человек отдает свои приказания под влиянием настроения и каприза,— а это всегда случается с власто­любивыми натурами,— то стоит опасность, что одни приказания будут противоречить другим, что запрещенное вчера будет сегод­ня дозволено и наоборот. Это неизбежно влечет за собой умаление престижа, выражающееся непослушанием. Наконец, лицо, отдающее приказание, должно сообразоваться и с другими ус­ловиями, в которые поставлен его подчиненный. Если противо­речат друг другу приказания двух воспитателей, отца и мате­ри, школы и семьи, то ребенок чаще всего не исполняет ни тех, ни других приказаний, а идет собственным, наиболее для него удобным и приятным путем.

Точность исполнения зависит больше от приказывателя, чем от исполнителя. Кто хочет приказать, должен точно знать, чего он требует; кому предстоит исполнять, не должен иметь никаких сомнений относительно того, что именно от него требуется. По­этому, с одной стороны, приказыватель не должен в своих при­казах предполагать слишком многого разумеющимся само собою, не должен быть слишком краток, а с другой — не должен слиш­ком подробным перечислением деталей затемнять сущность своего приказания. Он должен сообразоваться с умственным разви­тием исполнителя, должен говорить его языком. Если приказа­ние не допускает двусмысленного толкования, то исполнитель будет гораздо меньше поддаваться соблазну что-нибудь урвать в свою пользу, чем если приказание выражено неясно, двусмыслен­но, общо.

Изложенными рассуждениями определяется уже и форма, в которую приказание должно быть облекаемо. Приказание требует безусловного послушания. Всякая мотивировка, апеллирующая к усмотрению исполнителя, желающая повлиять на его волю указанием на необходимость и целесообразность требуемого, противопоказуется, как умаление престижа. Исполнитель должен верить в необходимость требуемого, он сам должен догады­ваться о целях приказания по намеку, по взгляду. Мотивиров­ка, присовокупляемая к приказанию, указывает на возможность не необходимых и нецелесообразных приказаний и на допусти­мость непослушания со стороны исполнителя в случае не необ­ходимых и нецелесообразных приказаний. Язык приказания дол­жен быть — определенный, категорический, твердый. Он должен быть краток, как военная команда; но не груб, не оскорбите­лен. Русский язык выработал целый ряд оборотов, смягчающих повелительное наклонение: извольте сделать то-то, не угодно ли, потрудитесь, будьте добры, будьте любезны, пожалуйста, прошу вас, я бы вас просил, вы меня премногим обяжете и проч. Все они, как и просительные жесты, мины, интонации, имеют единствен­ной целью—обратить требование в просьбу: позолотить прика­зание, всегда заключающее в себе нечто оскорбительное. Эту же цель имеют усиленные благодарности, расточаемые исполнив­шему приказание — впоследствии.

Как ни важно в интересах последовательности и авторите­та не отменять своих приказаний, однако требовать, только из принципа, безусловного исполнения всех приказаний, даже явно ошибочных, значит заходить слишком далеко. Мудрая умеренность в приказаниях лучше всего предохраняет от необходи­мости отменять свои приказания. Кроме того, в деле послуша­ния немалую роль играет добрая привычка, и все то, что мешает укорениться этой доброй привычке, как частая отмена приказа­ний под влиянием сознания их непрактичности или — что еще хуже — под влиянием просьб и лести со стороны исполнителей,— должно быть признано вредным.

Просьба — это в некотором роде сестра приказания. Цели те же — послушание и точность, но средства подойти к этим целям более шатки, менее надежны. Мы просим о том, на что не имеем ясных, законных прав. Мы всецело в руках того, к кому обращена наша просьба. Поэтому все зависит от него, а не от нас, и указать какие-нибудь правила для руководства проси­телю почти невозможно. Изучайте его, выбирайте такое время, когда он наиболее расположен, наиболее милостив, употребляй­те такие средства, которые больше на него влияют. Узнать чу­жую слабость, чужой конек — в этом секрет управления чужой волей. Нет такой воли, которая не имела бы своих слабостей. Все мы идолопоклонники: одни поклоняются почету, другие — интересу, третьи — и их большинство — удовольствию. Задача в том, чтобы найти и определить его идола. Раз вы это сделали, вы имеете ключ к его воле. Иные натуры — очень грубые — любят лесть, любят, чтобы вы унижались перед ними, стушева­лись в блеске их величия; иные — не могут выносить слез и тают, яко воск перед лицом огня, при виде плачущей (притворными слезами) женщины; иной, наоборот, преисполняется благородно­го негодования при виде унижения просителя. Герцен описы­вает удивительную сцену, разыгравшуюся в приемной одной важ­ной особы. Там стоял какой-то бедный старик с медалями, про­сивший, по-видимому, чего-то очень важного. Когда особа вели­чественно подошла к нему, с своей грациозно-снисходительной улыбкой, старик стал на колени и вымолвил: «Ваше сиятельство, войдите в мое положение».

— Что за мерзость,— закричал граф,— вы позорите ваши ме­дали,— и, полный благородного негодования, он прошел мимо, не взяв его просьбы. Старик тихо поднялся, его стеклянный взгляд выразил ужас и помешательство, нижняя губа дрожала, он что-то лепетал.

Как люди бесчеловечны, замечает Герцен, когда на них при­ходит каприз быть человечными!

Исполнить просьбу во всяком случае приятнее, чем отка­зать. Многие не умеют отказывать и этим доставляют себе большие затруднения, ибо отказывать так же иногда необходимо, как соглашаться. Особенно люди застенчивые соглашаются со всем, обещают все и часто горько жалеют об этом. Требуется известная школа для отказывания. Сначала упражняются на малых вещах, стараются, например, отклонять предложения разносчи­ков, лавочников, не принимают дурно исполненного и напускают на себя искусственно некоторую жесткость. Скоро у вас явится смелость сказать «нет» и в более важных вопросах. Конечно, очень много значит форма отказа; иное «нет» ценится выше другого «да», ибо позолоченный отказ приятнее сухого согла­сия. Существуют многие, у которых постоянно на языке «нет» и которые этим приносят людям много неприятностей. У них на первом плане — отказ, и когда они впоследствии на что-нибудь соглашаются, то это не ценится; это все равно, что вывалять кусок мяса в грязи, а потом дать. Никогда не следует отказы­вать прямо, сразу, лучше разочаровать просителя шаг за ша­гом, должно всегда оставлять ему некоторую надежду, подслас­тить горечь отказа. Наконец, должно изысканной вежливостью заполнить недостаток благоволения, должно хотя бы красивыми словами заменить дела. Да и нет говорятся очень скоро, но требуют долгого размышления.

Печатается по изданию: Абрамов Н. Дар сло­ва.— Вып. 2: Искусство разговаривать и спорить (Диалекти­ка и эристика).—СПб., 1901.—С. 3—8, 18—21.


Каталог: files -> 172 -> files
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
files -> Пиз Алан & Барбара Язык взаимоотношений
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   ...   38

  • А. П. ЧЕХОВ ХОРОШАЯ НОВОСТЬ
  • Н. АБРАМОВ ДАР СЛОВА ВЫП. 2. ИСКУССТВО РАЗГОВАРИВАТЬ И СПОРИТЬ (ДИАЛЕКТИКА И ЭРИСТИКА)
  • Искусство приказывать, просить и отказывать