Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Русская риторика: Хрестоматия Авт сост. Л. К. Граудина от составителя «Каков человек, такова его и речь»




страница16/38
Дата15.05.2017
Размер8.27 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   38

[РЕЧЬ Ф. Ф. ЗЕЛИНСКОГО)

В качестве профессора классической филологии Петроградско­го университета и одного из привратиков античного мира я с осо­бым удовлетворением приветствую зарождение этого нового уч­реждения и поэтому ни минуты не колебался, когда получил от Педагогического совета почетное приглашение принять участие в его трудах.



Действительно, история связала между собой эти два понятия — античный мир и живое слово. Если — разумея под живым словом то, что охарактеризовал сейчас наш председатель, т. е. слово, основанное на науке и искусстве слова,— если спросить себя, где мы найдем родину этого, так понимаемого живого сло­ва, то сама правда ответит нашими устами: родиной его был античный мир. Ранее живое слово народиться не могло, ранее мы имели государство не столько монархическое, сколько деспо­тическое, где свободой пользовался только один, остальные же были его рабами. Правда, исключения были, и таким исключе­нием, как это каждому тотчас же придет в голову, являлась община древнего Израиля. Но я скажу, что и она все-таки не представляла собой исключения, потому что она была теократи­ческого характера. Пророки Израиля, действительно, говорили живым словом, но они говорили от имени Всевышнего, и надоб­ности в доказательствах у них не было: достаточно было упо­минания того, от имени которого они говорили.
Напротив, Эллада являет вам такие образцы живого слова, которые, впоследствии, признаны были непревзойденными. В Элла­де уже в древнейшую героическую эпоху царская власть была настолько ограниченной, что без живого слова царю ничего про­вести было нельзя. И вот «Илиада» представляет вам живые прения в народном собрании, речи царя, который,— даром, что он был царем,— должен был убеждать свой народ, чтобы он согласился пойти на такое-то дело, речи лиц, возражающих ему, речи лиц, выступающих со словом заступничества, со словом убеждения. Если эта ограниченная царская власть давала столь благодарную арену для живого слова, то как же оно должно было развиться тогда, когда царская власть уступила место сначала власти аристократии, потом власти демократии, а последнее про­изошло в Афинах в V в. V век, это был век настоящего торжества, с одной стороны, демократии, а с другой стороны, живого слова, потому, что и тот, и другая имели один общий источник. В то время, со всех концов Греции, собрались в Афины учителя жи­вого слова и там познали они его красоту, познали научность той науки, которая учила им пользоваться. Познали и, в ту же ми­нуту, ужаснулись: «Да, это красота, но ведь эта красота, эта научность, она может доставить торжество неправды над прав­дой! Как же тут быть?» И вот с этим недоуменным вопросом лучшие умы Греции обратились к учителям живого слова, чтобы узнать, что они им на это могут ответить. И учителя живого слова ответили, что, действительно, в этом живом слове был яд, но яд этот был сопровождаем также и противоядием. Совершен­но правильно говорил один из этих учителей: «Ведь вы приз­наете правильность и допустимость физических упражнений? Вы считаете правильным упражнять ваших детей в борьбе, бросании диска и т. п.? Скажите же, если ученик нашей палестры, полу­чивший, по вашему мнению, правильное воспитание, воспользует­ся своими физическими преимуществами для того, чтобы бить своего отца, то будете ли вы в этом случае винить учителей палестры в том, что они развили в этом ученике ловкость и си­лу? Нет, конечно, а потому и искусство вы признаете также не­виновным в том употреблении, "которое человек из него сделал». И вот, с тех пор установился взгляд, что ораторское искус­ство — вещь хорошая, но что оно вполне совершенным может быть только тогда, когда им пользуется хороший человек. Этика не входит в задачи науки и искусства живого слова, но она ими предполагается, и только на почве этической добросовестнос­ти, честности живое слово достигает своих наилучших результа­тов. Древний Рим согласился с правильностью такой задачи и устами своих лучших мужей, в том числе устами Катона Стар­шего, провозгласил то слово, о котором я мог бы сказать, что я желал бы, чтобы оно стало лозунгом нашего нового учреждения: «orator est vir homus dicendi pertius», т. е. оратор, во-первых, должен быть хорошим, честным человеком, а потом уже тем, что его делает оратором; это то, что он, сверх того, владеет навы­ками, опытом в живом слове. Логически — придирались к этому определению, но этически — оно не подлежит упреку, не вызы­вает сомнений.

Это одна сторона дела, а другая заключается в том, с чего я начал. Афинская демократия была той ячейкой, которой было вскормлено живое слово. Дальнейшая история античного мира типична также и потому, что она доказывает нам неразрывность этих двух понятий — демократии и живого слова. Стоило респуб­ликанской свободе уступить свое место хотя бы даже ограни­ченной монархии, в лице Августа, как тотчас же мы видим убыль живого слова. Живое слово исчезает с народных собраний просто потому, что таковых уже не было. Не было народных витий, и искусство потеряло добрую часть своего права на существо­вание. Правда, оставался Сенат как политическая корпорация, и в Сенате живое слово продолжает доживать свой век, но жизнь его, из года в год, из столетия в столетие, делается все /более и более жалкой и безотрадной, по мере того, как восточный деспотизм занимает место первоначального римского, европейско­го понятия о пределах монархической власти. Когда же деспо­тизм совершенно воцаряется на римском престоле, что случилось к концу III в. по Р.Х., тогда и живое слово простилось с городом Римом, простилось с ним надолго. Один из деятелей француз­ской революции указывал, что мир был пуст после Рима, что между последним римским республиканцем и французской рево­люцией была только одна пустая страница. Он был не совсем прав, он увлекался, но, все же, в его словах была и истина и к этому выводу нельзя не прийти, если отвлечься от всего прочего и сосредоточиться на одном только искусстве и родственной ему науке живого слова.

Первый оратор, выступавший на нашем сегодняшнем собра­нии, между прочим, указал на возрождение живого слова у нас в России, и то, что он сказал, было подтверждением того, что явилось содержанием и моего краткого слова, а именно, что живое слово и демократия неразрывно связаны между собой. Вот те две вехи, на которые я хотел указать и которыми следует руководство­ваться, вот те познания, которые мы черпаем из истории развития античного мира.

Итак, с одной стороны, предпосылка живому слову — то условие, при котором оно может правильно развиваться,— абсо­лютная честность того, кто пользуется живым словом, а с дру­гой стороны,— демократия — источник, дающий этому живому слову жизнь. Конечно, живое слово, в силу своей всеобъемлемости, в то же время и аполитично. Можно пользоваться жи­вым словом и в защиту демократии, и против нее, но тот, кто при посредстве живого слова действует против демократии, тот должен знать, что он как бы рубит тот сук, на котором он, в ка­честве оратора, вырос. Это второе условие, эта вторая веха так же нерушима, как и первое, и я буду верить, что оба эти условия станут вехами в деятельности нашего нового учреждения, кото­рому следует пожелать всяческого успеха.


(РЕЧЬ А. В. ЛУНАЧАРСКОГО)

Товарищи. (...) Я думаю, что та задача, которую мы здесь начинаем в малом и которую мы должны будем расширять, чем дальше, тем больше, действительно, является одною из главней­ших и одною из прекраснейших среди того леса задач, которые новое правительство и проснувшийся освобожденный народ со всех сторон окружают. Вообще говоря, прежде всего, раз мы со­циалисты и раз мы идем к осуществлению великого социалис­тического идеала, мы не должны забывать, что основой этого идеала и тем, что дает ему сущность одухотворенную, являет­ся забота об индивидууме. Только постольку социалистический строй является высоким, желанным, связанным, поскольку он выпрямляет индивидуальности, которые в малых укладах калечат­ся взаимной борьбой. Мы в настоящий момент переживаем пе­риод острейшей борьбы, в которой личности калечатся и даже гибнут, но мы знаем, что эта борьба, ведущаяся за определен­ный план, за определенный уклад, что при ней, по мере то­го, как почва утучняется, по мере этого воцаряется социалисти­ческий мир, социалистический порядок. (...)



(...) Нам нужно приучить человека понимать внимающих ему и окружающих его, приучить прослеживать судьбу слова не только в воздухе, но и в душах тех, к кому слово обращено. Я настаиваю на том, что с этой точки искусство речи глубоко пси­хологично и глубоко социально, что, не изучивши той обществен­ной и психологической среды, в которой слово раздается как ду­ховный символ, а не как простое физическое явление, нельзя, в сущности говоря, сказать, что ты умеешь говорить. Мы все хорошо знаем, я, наконец, хорошо знаю, свой родной русский язык. Могу не знать или плохо выражаться на каком-либо чужом язы­ке, это уже препона, но препона является двойственная. Кроме того, что она мешает мне, если бы я пожелал выразить свои мысли и идеалы на этом иностранном языке, она является пол­ным разрывом отношений с теми лицами, которые только на этом иностранном языке говорят. По существу то, что называется «род­ным языком», есть язык, на котором говорят присутствующие, язык, который нам с детства понятен. Но бывает и так, что лю­ди говорят на одном наречии, между тем про них говорят, что «они говорят на разных языках», хотя бы, повторяю, на самом деле они говорили на одном и том же. Устранить это разноязы­чие, дать возможность в споре, в доказательствах, в стремле­нии эмоционально потрясти другого человека, размерить вес, си­лу, остроту того слова, которое ты бросаешь,— это есть настоя­щее владенье речью. То, что я знаю много слов, что у меня есть богатая вокабула или богатый голос, что я говорю без запинки,— это еще не значит, что я умею говорить. Умеет говорить чело­век тот, кто может высказать свои мысли с полной ясностью, выбрать те аргументы, которые особенно подходящи в данном месте или для данного лица, придать им тот эмоциональный характер, который был бы в данном случае убедителен и уместен. Конечно, очень много дается стихийно, человек рождает­ся художником речи, но как все, так и это примитивное стихийное искусство нуждается в обработке. Человек, который умеет говорить, т. е. который умеет в максимальной степени передать свои переживания ближнему, убедить его, если нужно выдвинуть аргумент или рассеять его предрассудки и заблуждения, нако­нец, повлиять непосредственно на весь его организм путем воз­буждения в нем соответственных чувств, этот человек обладает в полной мере речью. Если мы таким путем будем исходить из представления, что законченная индивидуальность обыкновенно должна иметь свои ноги, глаза, уши на месте, в самых развитых формах приближаясь к идеалу человеческого организма в его полном расцвете, то в этот идеал должна быть включена и такая способность речи в том глубоком и расширенном понимании, ко­торое я хотел подчеркнуть.

Когда я говорил, что социализм не может не позаботиться о том, чтобы рядом с физическим, умственным, этическим и эстетическим воспитанием человека не была забыта такая важная и касающаяся всех четырех граней жизни задача, как задача развития речи, то я должен еще подчеркнуть, что для социализ­ма это вдвойне важно. Это вдвойне важно потому, что социализм предполагает максимум общения между людьми, он разрушает ин­дивидуальные перегородки. (...) В сущности говоря, в понятие речь мы не должны вносить абсолютно все способы выражения своих чувств и это стремление, пока еще, может быть, зачаточ­ное, повернуться к человеку психологической стороной. Правда, го­ворят, речь дана дипломатам для того, чтобы скрывать свои мысли, а не открывать их. При социализме несравненно с боль­шей силой, больше чем когда-либо возникло стремление открыть свою душу и открыть для себя душу других. Когда сотрудни­чество сменит собою борьбу, то именно тогда возможно более тонкое и плотное слияние отдельных индивидуумов в один общий поток мысли и чувства. Сначала это сделается глубокой тоскли­вой потребностью и потом, по мере удовлетворения, все больше и больше будет делаться источником радости. Если вы обратите внимание на дифференциализм, который происходит теперь повсю­ду, на то, что каждый человек обязан быть специалистом в какой-либо области, иначе движение культуры остановится, а что­бы быть специалистом — невольно надо суживать все человече­ское,— это более всего бросается в глаза,— так вот, для того чтобы человек остался человеком, необходимо, чтобы он восполь­зовался психологическим складом, навыком, познанием внутренним людей, специалистов в другой области, для того, чтобы ничто человеческое не осталось ему чуждым. Каким путем это можно сделать, как не путем речи? Если мы изображаем музыкальное произведение и ту сторону, которая преследует не простое ласка­ние наших органов чувств, а выражение определенных эмоций и идей, и по праву называем эмоциональным своеобразным строением речи, с этой стороны опять-таки бросается в глаза, что социализм, как это видно из самого его названия, общество ставит выше индивидуальности, и он обязан в особенности куль­тивировать ту единую форму реального общения между челове­ческими душами, которую представляет собою речь. Поэтому я бы думал, что, при правильной постановке, эта задача является са­мой социалистической задачей, которую можно себе представить; что именно на фундаменте речи, а фундамент должен быть за­ложен в изучении самых законов речи, зиждется человеческое единение, и это единение должно быть доминирующей нашей за­дачей. Исходя отсюда, я сказал бы, что у нас имеется в резуль­тате индивидуалистической эпохи, которую мы пережили, некото­рое отмирание иных сторон такого рода взаимообщения чело­веческого. Толстой определял искусство, как способ заражения художником публики своими чувствами и настроением; это, стало быть, есть одна из зародышевых форм речи. Всякая речь, которая является настоящей, подлинной речью, которая вас потря­сает, есть речь художественная; она переходит невольно в эту художественную форму. Речь художественна, если она ярка, если она заражена вашим чувством; и даже, когда вы не заботитесь о том, чтобы возбудить в ваших слушателях определенное чувст­во, даже тогда, когда приводите только аргументы,— и тогда про вашу речь говорят, что это искусная аргументация, что он ху­дожественно четко доказал; и даже при решении геометриче­ских задач мы говорим о художественном, изящном решении этих задач. (...)

Еще последнее, на чем я думаю остановить ваше внимание. Я говорил, что придется вернуться к политическим бурям. Я не знаю относительно социалистического строя, когда он придет окон­чательно. Не займут ли там первое место вопросы экономи­ческие и вопросы культуры? Я более чем убежден, что это так и будет. Но вопросы экономические пойдут в сухих знаках, это будет бухгалтерско-инженерная задача, которую должны выпол­нить на своеобразном алгебраическом языке, абсолютно точном, и не обращая при этом внимания на художественную сторону.



Что касается культурной, чисто художественной стороны, то это совпадает с тем, о чем я говорил; здесь произойдет, разумеет­ся, гигантский расцвет речи. То, что называется политикой, ото­мрет совершенно. И есть люди, которые относятся к этой полити­ке свысока. Действительно, политика занимается часто полити­канством, и здесь искусство речи играет громадную и в высшей степени вредную роль. Людьми, на плечи которых возлагается ответственность за целое государство или за целые области культурно-экономической жизни, часто являются хорошие ора­торы. Политическая площадь, на которой демократия привыкла разрешать свои судьбы, требует политического ораторского искусства. И как только какая-нибудь страна вступает на путь более или менее интенсивного демократического развития, так все начинают понимать, какое хорошее, хлебное ремесло — решесло владения словом. Сейчас же возникают школы софистики, и сейчас же учителя красноречия продают за звонкое золото искусство очаровывать слушателя, водить его, что называется, за нос. Демагог становится параллельно педагогу и точно так же, как педагог, воспитывает народ. Как будто на это может пре­тендовать педагог. Но почему мы слово педагог произносим с симпатией и уважением, тогда как демагог скорее есть слово ру­гательное? Потому, что таким водительством народа пользовались часто для того, чтобы создать из этого, из этой волшеб­ной власти слова над массой, создать пьедестал для себя, соз­дать корыстное орудие для себя. Тем не менее, главным обра­зом, аристократические слои, культура которых разрушила демо­кратию до максимума, вообще претендовали, что всякий водитель народа есть демагог и в значительной степени потому, что масте­ра этой культуры, которые почти всегда были аристократы, оставили для нас свидетельства о пережитых революционных волнениях. От этого у нас, может быть, пока мы не переживем чего-нибудь подобного, есть чувство известного отвращения к по­литическим борцам, которые идут впереди народа, и таково стрем­ление — в слове демагог прочитывать политический карьеризм. Но сколько бы таких шлаков ни прибавляли к чистому золоту политической работы,— политической работы, ведущей народ вперед к свету,— во всяком случае эти шлаки не могут ком­пенсировать не только окончательно, но даже в значительной мере самой политической задачи. Пока существуют классы, пока существует борьба между ними, которая находит всегромовое эхо и кровавое отражение в борьбе между нациями, до тех пор политика будет доминировать над жизнью. И здесь говорили о том, что есть формы политической борьбы, при которых власть на­столько сильна и прочна и, вместе с тем, настолько боится эту силу и прочность умалить, что накладывает печать на уста всех. Есть эпохи, в которых свобода речи признается окончатель­но или становится обязательной, хотя бы ей пришлось прокладывать путь через определенные препоны, когда слово оказывает­ся острым орудием борьбы, самым совершенным, каким человек располагает, именно потому, что искусство заражать есть искус­ство убеждать, и тогда каждый стремится к тому, чтобы быть этим словом вооруженным не только для того, чтобы провести свои идеи, защитить свои интересы и отразить чужое нападение, но чтобы участвовать в том многоголосом хоре, в который склады­вается, в конце концов, этот хаос политической борьбы, в данном народе в данное время; участвовать, как равноправному, имеющему свою определенную партию. Человек, который молчит в эпоху политических кризисов, это получеловек. Он обязан гово­рить. Он обязан говорить даже тогда, когда сказать полностью свое слово означает рисковать. Он не обязан быть Дон Кихо­том, он может выбирать время, но гражданская обязанность человека, обязанность человека всяких убеждений, от черносотенца до анархиста включительно, заключается в том, чтобы не молчать в такое время, чтобы не молчать, когда обладаешь спо­собностью высказывать адекватно свои чувства, обладаешь спо­собностью волновать и увлекать. И отсюда, в такую эпоху, как наша, это значение речи приобретает еще одну черту, весьма властно требующую от всякого человека позаботиться о развитии в себе этого дара речи. Сейчас мы переживаем именно такой момент и еще долго будем переживать его. Могут быть различ­ные перемены в этом отношении, но несомненно, что есть необхо­димость сговориться со своими сторонниками, которых вы собира­ете вокруг себя, раскритиковать ваших противников и, может быть, сговориться с вашими противниками, когда нужно идти на извест­ный компромисс. Все эти формы политического творчества идут через речь. Россия заговорила и заголосила даже, и нам необходимо, чтобы этот разговор приобрел, как можно скорее, четкость, чтобы возможно было больше таких людей, которые говорили бы то, что они думают, которые умели бы влиять на своего ближнего и которые умели бы парализовать вред влияния, если это влияние демагогическое, если это злые чары, благодаря которым тот или другой ритор побивает словом. Вот что я могу сказать как социалист и политик по отношению к возникающему институту. (...)
ПРОГРАММА КУРСА ЛЕКЦИЙ ПО ЭТИКЕ ОБЩЕЖИТИЯ

(Лектор А. Ф. Кони)

I. Понятие об этике. Место в истории философии. От­личие от сопредельных областей знания. Системы этики. Аристо­тель. Спиноза. Кант. Шопенгауэр. Роль этики в различных об­ластях знания. Особые этические учения. Бентам. Милль. Гюйо. Русские представители учения об этике: Кавелин, Соловьев. Эти­ческие взгляды Толстого. Этика как общественное явление. Ее роль и пределы.

II. Этика воспитания. Индивидуализирование приемов. Развитие чувства долга. Развитие чувства жалости и уважения к человеческому достоинству. Развитие привычки ставить себя на место другого. Чувство стыда. Отношения родителей и де­тей в разные возрасты последних. Ложный взгляд на эти от­ношения. Эгоистическая сторона воспитания. Образование памя­ти, внимания и привычки к созерцанию. Детские развлечения.

Вопрос физического развития. Отношение к животным. Отношение к природе. Оберегание воображения и впечатлительности у де­тей. Рутина. Традиции. Преемственная связь. Идеалы.

III. Судебная этика. Положительный закон и нравствен­ные начала поведения при его применении. Дидактика в зако­не. Дух закона и его толкование: законодательное и судебное. Нравственные начала судебной деятельности. Требования Канта. Развитие доказательств. Значение внутреннего убеждения судьи. Независимость. Несменяемость. Отношение к свидетелям, к потер­певшему, к подсудимому. Задача обвинителя. Этический харак­тер приемов. Защитник. Извращение задачи. Присяжные засе­датели. Значение их решений для народной нравственности и законодательства. Этические правила процесса по отноше­нию к подсудимому и свидетелям. Судебные прения. Наруше­ния этики в речах сторон и в руководящем напутствии пред­седателя.

IV. Врачебная этика. Врачебная тайна. Ее истинное значение. Ее ложное понимание. Соблюдение ее относительно самого больного. Согласие больного на операцию. Случаи операции без согласия больного. Обязанности врача-эксперта на суде и вне суда. Гипноз и внушение. Явка к больному. Психиатри­ческая деятельность. Психический анализ. Корпоративная эти­ка врачей. Гонорар. Объявления. Консультация. Врач и прос­титуция. Врач и самоубийство. Возвышенная этическая роль врача.

V. Этика экономическая. Нравственные начала фи­нансовой деятельности государства. Налоги. Влияние разного ви­да налогов на общественный быт. Нравственные условия на­логовых требований государства. Вредные способы обложения. Государственные лотереи. Внутренние займы с выигрышами. Мо­нополии. Откуп. Безнравственные средства добывания.доходов: со стороны государства — тотализатор, со стороны церкви — кладбищенские доходы.

VI. Этика общественного порядка. Попустительст­во пьянству. Кинематограф. Жестокие зрелища. Атлетика. Порно­графия в действии. Театр, его значение и влияние. Извраще­ние его задач. Шовинизм. Ложный и лживый патриотизм. Не­равенство общих прав и обязанностей. Безнаказанность прес­туплений отдельных лиц. Власть в руках безответственных лиц. Свобода совести и веротерпимость. Их различие и иска­жение. Отделение церкви от государства. Его настоящие пределы.

VII. Этика литературная. Свобода слова. Законные пределы ее. Злоупотребления ею. Клевета в печати. Способы борьбы с нею. Виды ее. Значение реализма, натурализма. Нравст­венные пределы того и другого. Порнография в печати. Заве­ты мыслителей. Анонимы. Псевдонимы. Плагиат. Взгляды Шопен­гауэра. Авторское право. Необходимость его ограничения.

VIII. Этика в искусстве. Театр. Живопись. Музыка. Бетховен. Моцарт. Себастьян Бах. Скульптура. Значение антич­ной скульптуры. Приложение искусства к промышленности. Фотография.

IX. Этика личного поведения. Отношение к самому себе. Мнение Тэна. Отношение к другим. Вежливость. Терпи­мость к чужим убеждениям. Отличие убеждений от мнений. Пос­ледовательность к проведению первых к жизни. Компромиссы. Уступки. Бесцельность компромиссов. Отсутствие искренности: ложь другим, ложь себе; двойная ложь. Эгоизм и эготизм. Раз­личие себялюбия и самолюбия. Гордыня смирения. Самолюбова­ние. Такт. Уменье входить в интересы других. Уменье слушать. Уменье рассказывать. Мнение Гонкура. Разумная щедрость. Стро­гость к себе. Борьба с чувственностью.



ПРОГРАММА КУРСА ЛЕКЦИЙ ПО ТЕОРИИ СПОРА

(Л е к т о р Э. 3. Гурлянд-Эльяшева)



1-я лекция. Введение. Понятие спора. Логические и психологические предпосылки спора. Цель спора. Два основных рода споров: 1) спор как средство совместного уяснения вопро­са (споры научные) и 2) спор как средство психологического воздействия и прямого или непрямого подчинения одной стороны другой (споры политические, религиозные). Два рода методов при ведении спора. Условия значения спора как средства логи­ческого анализа: диалектика спорящих и диалектика логическо­го мышления. Значение споров в истории развития человече­ской мысли. Знаменитые споры в Древней Греции (споры софис­тов и эристиков с представителями философии Сократа и Пла­тона), в средние века (споры богословские, логические), спор в России в 1860 г. между Костомаровым и Погодиным, спо­ры политические. Значение и роль спора при осуществлении правосудия (распределение ролей защитника и обвинителя между двумя сторонами). Влияние процесса усовершенствова­ния техники спора на развитие некоторых частей формальной логики.

2-я лекция. Необходимые предпосылки спора. Наличность предмета спора и общего исходного пункта. Налич­ность определенных отстаиваемых положений. Стремление каж­дой из сторон отстоять свою позицию. Молчаливое призна­ние обязательности логических правил мышления при развитии темы и ведении доказательств за и против. Молчаливое согла­сие подчиняться логическому контролю, осуществляемому публи­кой или же сознанием самих участников спора.

3-я лекция. Пути отстаивания позиции в споре. 1) Пути логические. Доказательство правильности своих утверждений. Указание оснований, из которых они с необходимостью вытекают. Развитие следствий, подтверждающих правиль­ность обоснованных положений. Доказательство неправомерности положений противника. Оспаривание убедительности оснований противника. Оспаривание выводов, вытекающих из утверждае­мых противником положений. Доказательство истинности поло­жений, противоположных тезисам противника. Методы ведения спора у греческих эристиков-мегариков. Вскрывание логических ошибок, обнаруживающихся в процессе определений и умозаклю­чения противника. Примеры из диалогов Платона. 2) Пути психологические. Приемы запутывания противника. Зло­употребление словом: двусмысленности, софизмы. Методы, при­меняемые софистами. Игра логической работой мысли: намерен­ное скрывание связи, существующей между различными частя­ми процесса опровержения или доказательства. Применение чис­то психологических приемов воздействия: гипнотизирование, вы­зывание в противнике чувства неуверенности в себе, воздействие на толпу и перетягивание ее на свою сторону с целью пода­вить сознание противника.

4-я лекция. Влияние мотивов спорящих на от­ношение их друг к другу и на методы ведения спора. Три рода мотивов, руководящих спорящими. 1) Стрем­ление к истине, к установлению общеобязатель­ных критериев ценного, правильного, желатель­ного как мотив спора. Безличность или объективность спорящих. Отношение их к своим утверждениям как к спорным. Готовность отказаться от оказывающихся неверными положе­ний. Стремление применять лишь логически приемлемые пути доказательства и оспаривания. Равнодушие к колеблющему­ся мнению публики и уважение к противнику. 2) Стремление отстоять свою веру, свое убеждение как другой мотив спора. Предвзятость при ведении спора. Стремление переубедить противника во что бы то ни стало. Склонность влиять на противника не столько логическими доводами, сколько воз­действием на его волю и чувство. Интерес у спорящего к пси­хологической игре представлений и волевых импульсов против­ника. Стремление убедить в своей вере присутствующих при спо­ре слушателей. Возможность демагогических приемов. 3) Спор как средство отстоять свою реальную позицию (в практической жизни, в политике, в юридической практике). Стремление использовать противника исключительно как мишень. Равнодушие к логическому пути ведения спора. Равнодушие к самому предмету спора. Применение психологических приемов за­путывания, уничтожения, устранения противника. Ведение борь­бы не с его доводами, а с его реальным влиянием как прак­тической силы. Отношение к публике как к настоящей второй стороне в споре, переубеждение которой является центральной задачей. Демагогические приемы как необходимый элемент ве­дения спора.

5-я лекция. Условия успешности ведения спо­ра. Личная одаренность спорящего. Находчивость при отражении нападок. Ловкость при словесной формулировке спорных пунк­тов. Уменье комбинировать при отыскивании переходов от обсуж­даемых положений к их основаниям и следствиям. Чувстви­тельность к центру спора, к слабым местам противника. Зна­чение остроумия. Широкий кругозор как средство для ловкого оперирования неожиданными доводами партнера. Логическая тренировка. Психологическая интуиция.

6-я лекция. Возможные исходы спора. Переубеж­дение противника. Невозможность довести спор до решающего результата вследствие одинаковой диалектической виртуознос­ти противников и одинаковой условности защищаемых с обеих сторон положений. Победа в споре по существу дела без воз­можности склонить противника к отказу от своей точки зрения. Опровержение положений противника без возможности разубе­дить его и окружающих в лежащих в основе этих положений допущений. Обезвреживание противника или реальная победа в споре. Прекращение спора из-за выяснения наличности у обеих сторон принципиально различных точек зрения, предопределяю­щих безрезультатность спора.

7-я лекция. Виды споров, встречающихся на практике. 1) Ученые споры. Общеобязательность основа­ний и общезначимость выводов как необходимые требования, подлежащие удовлетворению. Гипотетичность всех подлежащих защите положений. Принципиальная свобода спорящих по от­ношению к предмету спора, друг к другу и к аудитории. Подчи­ненность спорящих лишь контролю объективного человеческого разума. 2) Богословские споры. Предвзятость оснований, закрепленных священным писанием, традицией или авторитета­ми. Безусловность значения положений, отстаиваемых каждой стороной. Условность одних лишь путей обоснования положений. Нетерпимость спорящих по отношению друг к другу. Отсутствие у спорящих полной свободы в подыскании доказательств и ар­гументов. Подчиненность спорящих тексту писания или фикси­рованному устному преданию. 3) Политические споры. Невозможность переубеждения другой стороны. Равнодушие к за­даче выяснения предмета спора, вытекающее из стремления на­вязать готовое решение противной стороне или кругу лиц, при­частных к спору. Равноценность всех способов, как логических, так и нелогических, поскольку они способствуют ослабленной пози­ции противника. Устранение противника с поля состязания как высшая цель спора. Враждебность, презрение, уничижение как формы отношения спорящих друг к другу. Подчиненность спорящих при решении спора решению толпы, большинства. 4) Юридические споры. Спор на заданную тему в целях установления спорного факта. Условность всех доказательств в пользу наличности факта и относительная вероятность всех юридических решений. Необходимость для победы в споре убе­дить не противника, а третий, не участвующий непосредствен­но в споре орган суда (судей или присяжных заседателей). Под­чиненность спорящих системе юридических установлений, предо­пределяющих, до известных границ, характер обсуждений фак­тов, их оценку и истолкования, а также порядок обоснования отстаиваемых сторонами заключений. Связанность спорящих те­ми результатами, к которым может повести то или другое обосно­вание дела. Характер логической свободы спорящих в указанных установленных рамках юридического процесса.

8-я лекция. Пути систематической подготовки к искусству спора. Формально-логическая подготовка: зна­комство с теми главами логики, которые трактуют о всех воз­можных формах доказательства. Упражнения, связанные с оты­скиванием: 1) оснований для доказательств утверждаемых по­ложений и 2) следствий при опровержении. Уяснение различ­ных основных точек зрения, возможных при анализе и разви­тии применяемых в споре понятий. Попытки Аристотеля, Цицерона и других логиков формулировать такие общие точки зре­ния в качестве средств при практическом оперировании с по­нятиями. Польза и вред этого метода применения теории «общих мест».

9-я лекция. Значение споров для развития логики как учения о мышлении. Спор как средство совместного искания истины. Распределение логических функций обоснования и контроля между двумя спорящими сторонами. Невозможность в споре незаметно перескакивать через возникаю­щие логические затруднения. Спор как верный метод для выявле­ния ошибок мысли. Уяснение ошибок как могучее средство для осознания правильного логического процесса мышления и дейст­вующих в нем законов и зависимостей. Значение греческой эрис­тики и деятельности софистов для построения логики как ос­новы для всякого предметного знания. Воспитательное значе­ние споров для уяснения роли логики в системе современного образования.
Каталог: files -> 172 -> files
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
files -> Пиз Алан & Барбара Язык взаимоотношений
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   38

  • (РЕЧЬ А. В. ЛУНАЧАРСКОГО)
  • ПРОГРАММА КУРСА ЛЕКЦИЙ ПО ЭТИКЕ ОБЩЕЖИТИЯ
  • ПРОГРАММА КУРСА ЛЕКЦИЙ ПО ТЕОРИИ СПОРА