Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Русская риторика: Хрестоматия Авт сост. Л. К. Граудина от составителя «Каков человек, такова его и речь»




страница13/38
Дата15.05.2017
Размер8.27 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   38
§181. Свойства деловых бумаг вообще суть: а) Чисто­та и правильность грамматическая, которая посему избегает всех, языку не свойственных окончаний, всех обвет­шалых речений. Но фразы и словосоставления, получившие уже в деловом слоге право гражданства, должны быть удерживаемы до тех пор, пока новые выражения не поступят в оборот и от довольно продолжительного употребления не получат такого же всеобщего и определенного смысла, как первые. Почему деловой слог не пользуется тотчас всяким нововведением, а следует за употреблением языка медленно и издали. Однакож ему не долж­но и отставать. Ибо, если он удерживает чужие и обветшалые фразы без всякой нужды, т. е. и тогда, когда словоупотребление освятило уже свои родные и новейшие, столько же удачные и определительные, как и первые, то подобный педантизм едва ли может иметь место какое-нибудь извинение. Слов иностран­ных избегайте тогда, когда не боитесь сделаться от того невразу­мительными, разве они приняты уже как технические. Впрочем, правильность тем нужнее стилю деловому, что он отказывается от всяких украшений. b) Ясность и определительность. Необходимость и существенное достоинство сих свойств особливо ощутительны тогда, когда примем в рассуждение весьма вредные последствия темноты и неопределенности в выражении, откры­вающих столь обширное поле ябеде. Почему деловой человек должен в своих сочинениях избирать для каждого понятия свойственное выражение, избегать всех лишних,— не растяги­вать периодов,— составлять предложения вразумительно и связывать оные надлежащим образом, наконец, в особенности воз­держиваться сколько возможно от всяких повторений и скобок. с) Краткость. Она есть следствие определительности, подобно как ясность следствие краткости. В многословии теряется глав­ная мысль и внимание отвращается от нее к вещам сторонним. Напротив, связь речи тем бывает вразумительнее и яснее, чем менее встречаем у вас одно и то же, чем тщательнее избегаете вы всех излишних слов и речений и чем, следственно, теснее главные мысли ваши примыкают друг к другу. d) Порядок требует, чтобы каждая отдельная часть целого поставляема была на том месте и в той связи с прочими, куда она необходимо принадлежит по свойству предмета. е) Полнота требуется на тот конец, чтобы предмет представлялся в удовлетворительном виде, ибо при соблюдении только сего условия и можно произ­водить ясное, прочное и совершенное убеждение в том, на кого действие целого метит.

§ 182. Сверх сих свойств сочинителю деловых бумаг постав­ляется в особенную обязанность: а) строго держаться правил логики (...); b) наблюдать за простотою и естественностию и потому не щеголять выисканными фразами, звучными периодами, хитрыми оборотами. Чем простее сей слог, тем лучше.

§ 183. (...) Деловой человек обязан, по возможности, в своих сочинениях держаться титулов и форм, вошедших в обычай. Перемена или новизна всегда опасна, ибо преувеличивать обще­принятые формулы — значит льстить и раболепствовать, а стес­нять своевластно — навлекать на себя нарекание дерзкого и безрассудного. Чествования не должны заключать в себе только бессмыслицы и грамматических погрешностей, кои вредят су­щественным достоинствам делового слога — ясности, точности и краткости.

§ 184. Главная цель исторического слога — со стороны мате­рии есть а) представить верную, полную и живую картину былого в мире физическом либо нравственном; b) в формах повество­вания, описания, характеристики, биографии, анекдотов, надпи­сей, землеописания и истории в теснейшем смысле. <...)

§ 186. Принадлежности всякого хорошего слога — правиль­ность, ясность, полнота и т. п. суть вместе и принадлежности исторического вообще. (...)

§ 200. В поучительных сочинениях, конечно, 1) граммати­ческие требования — правильности и чистоты языка, ясности, простоты и определенности суть первые и главнейшие. С другой стороны, и 2) логическое совершенство требует, чтобы час­ти расположены были в строгом и удовлетворительном порядке, доведены до ясного познания и связаны в целое по известному плану, чтобы, следственно, главная нить от нача­ла до конца не прерывалась. Но и этого мало. Мы 3) ожидаем еще изящества формы, которое также допускается поучительны­ми произведениями словесности, как и всеми другими. Опыт доказывает, что одно достоинство мыслей и доводов действует на большую часть людей слабо и что по сей причине весьма много зависит здесь от отделки материи. Те же самые истины и доказа­тельства производят в сердце различное впечатление, смотря по тому, предлагаются ли слогом вялым, принужденным и сухим или живым, легким, приятным. Впрочем, само собою разумеется, что в дидактических сочинениях надобно тщатель­но избегать всего надутого, всяких роскошных картин и беглого остроумия, а показываться только в самом скромном убранстве. (...)

§ 212. Вообще же в сочинениях истолковательных с пользою соблюдаются следующие правила: 1) Тщательное избежание всякой терминологии, которую и надобно стараться, сколько возможно, заменять выражениями общевразумительными, дабы темные места чрез пояснение не сделались еще темнее. По сей причине должно быть и крайне осторожным при переводе на русский язык чужестранных, однакож, общепринятых речений. 2) Хорошую услугу оказывают пояснению вообще а) разбор противоположенного мнения, b) сличение с предметами и поня­тиями сродными, с) употребление примеров, раскрывающих значение мест отвлеченных. (...)

§ 217. Стиль ораторский занимается постановлением законов для торжественной речи, которая как произведение словесности назначается для изустного предложения, или для провозглаше­ния,— на тот конец, чтобы или 1) научить и убедить, или 2) тро­нуть и потрясти, или же 3) соединением обеих сих целей произ­вести тем сильнейшее впечатление.

§ 218. Части таковой речи суть: 1) приступ, 2) переход к главной материи, к теме или к трактуемому предмету, пред­ложение, 3) разделение, 4) повествование или изложение дела, 5) доводы, 6) заключение.

§ 219. Приступ (...) 5) любит краткость, дабы не утомить слушателя вместо того, чтобы расположить в пользу оратора и его беседы; 6) особливо наблюдает за правильностью выражения, потому что слушатель, не занятый еще самым предметом, обра­щает здесь все свое внимание на способ изложения и в сей именно части слова взыскателен более, нежели в какой-либо другой; 7) держит себя в границах скромности, оказывает к слушателю должное уважение, оставляя и оратора при его сане, и не обещает слишком много. Приступы высокопарные допус­каются только как редкие изъятия, потому что вообще начало — едва ли приличное место для порывов страстей; 8) дышит уже отчасти тем духом, который имеет быть в речи сообщен слу­шателю и, так сказать, задает главный тон, которому соответ­ствуют следующие мысли и чувствования; (...) 10) начертывается обыкновенно тогда только, когда оратор все, для речи потреб­ное, надлежащим образом обдумал и когда дух его сими раз­мышлениями (...) согрет и приведен в движение. (...)

182


§ 221. Вот правила для сей части речи: а) Показание со­держания пусть будет всегда в высочайшей степени ясно и за всем тем, по возможности, кратко. b) При всей однакож крат­кости оно должно доставить полное обозрение предлежащей материи. с) Что касается до выбора предметов, то он требует крайней осторожности, и оратор выказывает здесь превосходство своих дарований двояко, а именно: 1) в том, чтобы придумать хорошую и соразмерную тему, следственно, не пошлую, мало-важную, неуместную, обветшалую и т. п.; 2) в том, чтобы знать ее достоинство и важность и быть твердо удостоверенным, что она действительно то, чем ей быть надлежит, действительно то, чем признает ее оратор и за что передает другим. (...)

§ 222. Разделение требует точности. Если оно неправиль­но или неточно, то нарушает порядок целой речи, совращает с истинного пути и порождает сбивчивость. (...)

§ 224. Ораторское повествование определяется ма­терией или содержанием речи, и здесь могут встретиться три случая, а именно: 1) повествование считается вовсе излишним или неуместным; 2) оно бывает главною вещию (...); 3) оно есть дело постороннее и служит либо к пояснению главного, либо к доказательству, либо к украшению.

§ 225. Особенные правила сей части ораторского слова заключаются в следующем: а) повествование бывает главною вещью тогда наипаче, когда требуется правильно оценить какое-либо явление или происшествие. Здесь оно имеет целью — опре­делить и направить суждение слушателя или читателя; (...) с) но дабы знать заподлинно, какие обстоятельства имеют зна­чительное влияние на решение и для того должны быть преиму­щественно поставлены на вид и какие могут быть опущены или слегка упомянуты. Вития прежде всего представляет себе в полной ясности цель и намерение повествования; d) не менее важны здесь — строгий порядок и искусное размещение отдель­ных обстоятельств; е) оратор пусть в своем повествовании избегает всех неровных, поспешных переходов, ибо, если пропу­щены обстоятельства, как наперед рассказать надлежало, то последующее мы находим невероятным и потому оставляем под сомнением. (Подробности в рассказах придают вещи более вероятия (...) 1) Не рассказывайте всегда о том порядке, в каком что-либо происходило, а наблюдайте такой, который в настоящем случае считается лучшим. 2) Отступлениям от главной вещи в повествовании надлежит встречаться весьма редко, и, где они делаются, там, при возможной краткости, всегда должны быть такого рода, чтобы казалось, будто дейст­вительная страсть насильственно увлекла нас с прямой доро­ги.) (...)

§ 230. (...) Распространение, состоящее в том, что оно не только просто и коротко предлагает существенное, но еще для усиления и оживления главной вещи приводит все принадлежащие ей свойства, обстоятельства, отношения и действия, если то нужно для удостоверения предстоящих слушателей, которых оратор везде имеет в виду. Впрочем, как бы распрост­ранения ни были важны и выгодны для оратора,— он тщательно должен наблюдать за тем, чтобы не ослабить их силы худым употреблением, а это неминуемо последовало бы тогда, когда он захотел бы действовать многословием, повторением уже того, что сказал только в других выражениях и присовокуплением незначительных мыслей побочных. (...)

§ 232. Сверх упомянутых до сих пор родов доказательства различаются еще убеждающие и удостоверяющие, чисто нравственные и доводы благоразумия. Само по себе разумеется, что в порядке речи первые, удовлетьоряющие уму слушателя, должны предшествовать вторым, действующим на его сердце и воображение. Равномерно и чистонравственные приводятся прежде доводов благоразумия, подобно как сла­бейшие прежде сильнейших; хорошо однакож сильнейшие по­мещать порознь, а слабейшие предлагать кратко в общей сложности.

§ 233. Вообще же для расположения и размещения доводов одобряются следующие правила: а) оратор должен остерегаться смешивать доводы разного рода и свойства; (...) b) надобно не только приводить (...) слабейшие доказательства прежде сильнейших, но и соблюдать между последними даже степень силы; с) без нужды размноженные и непомерно растянутые доводы обременяют силу. Естественным следствием сего обилия часто бывают сбивчивость и утомление; d) от всякого довода особливо требуется два совершенства — истина (или по крайней мере правдоподобие) и ясность; е) в доказательствах весьма важен и тон, в каком они предлагаются (...); g) наконец, оратор пусть не дает заметить, что он хочет вынудить одобрение хитростию. (...)

§ 238. Заключение старается произведенное предыдущи­ми статьями впечатление усилить и сделать прочным.

§ 239. Заключение бывает двух родов. Первое содержится в самой материи (...) Второй род заключения состоит в возбужде­нии страсти. Здесь оратору часто представляется удобнейший случай подвигнуть к сердечному участию, которое, впрочем, не должно его и слишком долго задерживать: иначе растроганное чувство хладеет и мало-помалу уступает рассудительности. Вообще при возбуждении страстей наблюдается правило, чтобы вития постепенно восходил, ибо, что не возвышает сказанного, то ослабляет оное и всякая страсть, в тоне своем не поддер­живаемая, скоро и проходит. В особенности извлечение слез для оратора — дело трудное и опасное, ибо здесь нет сере­дины, а только крайности — либо глубокая растроганность, умиление, либо, где сие последнее не удается,— презрение, даже смех. (...)

184


§ 257. Судебное красноречие наблюдает преимущест­венно за тем, чтобы приковать внимание к предмету разбира­тельства, чтобы приводимым причинам дать полную ясность и надлежащий вес и ничего не пропустить без замечания. Почему оно требует строжайшей точности в мыслях и умеренной жи­вости в выражениях. Оратор пусть воздерживается от излишнего многословия, от всех длинных и запутанных периодов, а ста­рается немногими словами сказать много. Точность же, от него требуемая, должна состоять а) в ясном изложении собственного спорного пункта; b) в показании и в установлении тех обсто­ятельств, которые разномыслящими допускаются, и других, которые бывают отрицаемы; с) в расположении и связи всех частей мнения.

§ 258. В рассказе происшествий пусть стряпчий будет об­стоятелен лишь столько, сколько отнюдь необходимо, пусть избегает всех излишних околичностей, а всегда ограничивается обстоятельствами существенными. (...)

§ 260. Историческое слово изображает частные, осо­бенные происшествия и явления (...), сия речь как произведение словесности должна иметь все достоинства исторического сло­га — ясность, живость, простоту, краткость, умеренное употребле­ние фигур, важность,— это разумеется само собою.

§261. Речь догматическая или поучительная, к которым относятся также школьные и похвальные,— имеют своею задачей непосредственно действовать на ум, ибо они изображают общие, отвлеченные истины.

§ 262. Речь забавная особливо предоставляет себе жи­вопись занимательных предметов. Она требует красоты и бо­гатства, чтобы пленять воображение слушателей. Оратор с успе­хом употребляет здесь все свое остроумие; что же касается до назидания и растроганности, то они, как цели отдаленные и случайные, подчиняются видам приятного.

§ 263. Приветствие (...) объясняется об известном пред­мете в каком-нибудь особенном намерении и при особенном случае с надлежащею краткостию (...) Здесь без дальних околич­ностей оратор приступает тотчас к делу. Не исчерпывая своей материи, даже об ней и не распространяясь, он предлагает только нужное — в немногих словах, но метких, сильных, полновесных. (...)

§ 275. Телодвижения должны преимущественно соразме­ряться содержанию предлагаемой речи. В сем смысле к совер­шенству оных принадлежат истина и естественность, или они суть внешние, на поверхности нашего тела выражаемые, или производимые знаки внутренних состояний. Почему ложны и оши­бочны все телодвижения, не соответствующие ни свойству и расположению говорящего, ни содержанию его речи (...)

Голова везде играет первую роль. Она должна держаться в прямом и естественном положении. Поникшая означает под-

185лость, заброшенная назад — спесь, склоненная на сторону — лень, слишком неподвижная — строптивость.

Печатается по изданию: Галич А. И. Тео­рия красноречия для всех родов прозаических сочинений, извлеченная из немецкой библиотеки словесных наук.— Спб., 1830.— С. 1—2, 3—5, 7—13, 14—18, 22, 24—40, 54—55, 76—78, 80—83, 88—97, 99—101, 104—106, 113—118, 131 — 132, 138, 141 — 149, 152—154, 156—157, 167—169, 170—171, 181 — 190.



А. Г. ГЛАГОЛЕВ

УМОЗРИТЕЛЬНЫЕ И ОПЫТНЫЕ ОСНОВАНИЯ СЛОВЕСНОСТИ

(1834 г.)

Г л а в а X

Об основании ораторского искусства

§ 97. Из предыдущих замечаний явствует, что различные роды и степени словесности проистекают от различных действий души. Красноречие есть высший талант, объемлющий все тоны слова, начиная от простой прозы до поэзии: следовательно, и источником своим должно иметь высшую способность умствен­ную, в которой сосредоточиваются все дары душевные. Так думали Аристотель, Цицерон и прочие древние риторы, припи­сывая всю силу убеждения ораторского одним умозаключениям.

§ 98. Самый план и ход мыслей оратора в те минуты, когда он готовится говорить перед судиями и народом, служат доказательством, на чем основывается будущее торжество его. Сперва произносит он втайне свое мнение; потом требует отчета от самого себя, почему он так думает. Если первые ответы его неудовлетворительны, он, согласно учению Цицерона (Orator, с. XV, 126), приводит их к вопросам постоянным и вечным, т. е. к истинам общим. Таким образом оратор, отвечая на собственные вопросы и разрешая самим им предложенные возражения, неприметно из простого предложения составлят полный трех­членный силлогизм, из силлогизма пятичленный довод (quinque partita argumentatio), о котором предлагали правила Аристотель и Феофраст и который вообще был весьма уважаем древними. Цицерон также употреблял его не без цели, ибо он сам доказы­вает его важность в своем сочинении об изобретении (I, 34). Сей отзыв его повторен и в приписываемой ему Риторике к Гереннию (II, 18).

§ 99. Выше замечено, что суждение или предложение в собственном смысле не что иное есть, как скрытое умозаключение или следствие скрытого силлогизма; следовательно, при рассматривании частей пятичленного довода могут возникнуть новые вопросы, из решения коих должны составиться новые умозаключения. Таков ход мыслей оратора; он не прежде оста­навливается, как по открытии доводов очевидных, кои не тре­буют уже никаких новых пояснений.

§ 100. Но все сии подчиненные доводы суть лишь части одного главного умозаключения или различные способы прояв­ления одного и того же ума; следовательно, и самая ораторская речь (oratio) не что иное есть, как ум в действии,— ум, посте­пенно раскрывающийся и облекаемый в слово (ore expressa ratio). Вот из каких стихий составлялись грозные тучи Периклова красноречия, разражавшиеся над Грециею молнией и громами! Ими Демосфен разрушал замыслы Филипповы, и вития римский торжествовал столь долгое время на торжищах, в сонмах народных и в Сенате.

Примечание. Чтобы определить с точностью основание и весь ход мыслей оратора, поставим себя на место Римского витии в то время, когда на стогнах Рима уже все было в смятении при разнесшейся молве о смерти Клодия, убитого Милоном; когда тело Клодиево выставлено было в святилище храма и толпы народа с ужасом смотрели на глубокие раны сенатора, никто не смел, защищать убийцу; один Цицерон, решившись спасти честь его от поношения, соображает об­стоятельства, мыслит и произносит втайне следующий при­говор: «Клодий достоин смерти». Сказав сие, Цицерон спра­шивает самого себя: «Почему Клодий достоин смерти?— Потому, что он известен своим вероломством и коварством, а человек, строющий ковы другим, рано или поздно должен воспринять заслуженное им наказание». И так в сих вопросах и ответах уже скрывается следующее полное умозаключение: «Человек коварный достоин смерти; Клодий есть коварный человек: следовательно, он заслужил сию насильственную смерть, в которой обвиняют Милона». Но римский оратор предвидел, что обвинители Милона, судии и самый народ, могли спросить его: «Почему почитает он коварного человека достой­ным смерти? И чем можно уличить Клодия в коварстве?». На первый вопрос он отвечает следующее: законы двенад­цати таблиц не возбраняют убивать ни татя, ни злоумышлен­ника, покушающегося причинить нам насилие, да и самый закон естественный повелевает силу отражать силою (oratio pro Milone, Num. 8, 9, 10, 11—23). Ответ Цицерона на другой вопрос состоит в исчислении обстоятельств, предшествовавших убийству: «Путешествие, час и место битвы и самый умысел Милона,— умысел, неоднократно самим Клодием перед нами открытый,— все обличает его в коварстве». Но сего не довольно для оратора, который еще не раскрыл умысла Клодиева о убиении Милона. Сие важное обстоятельство требует новых пояснений и новых доводов. Во-первых, говорит Цицерон, по

убиении Милона, Клодий надеялся быть претором и носить сие звание при таких слабых консулах, которые не осмелились бы поставить преграду его дерзким и злонамеренным поку­шениям против Республики (Num. 32). Во-вторых, обличает Клодия непримиримая его ненависть к Милону, бывшему защитником Цицерона, врагом всех злодеев и личным его обвинителем (Num. 36). Наконец, против Клодия свидетельствуют собственные его качества и поведение, ибо он во всех своих действиях не знал иного права, кроме силы. Он изгнал Цицерона не судом, а силою; он умышлял против жизни Гортенсия и самого Вибиена; был сообщником Катилины; строил ковы Цицерону и самому Помпею; убил Папирия и недавно покушался снова на жизнь Цицерона (Num. 37); он на все отваживался, смеялся над законами, пренебрегал судилища и не боялся наказаний (Num. 44).

§ 101. «Но что значат холодные доводы в устах оратора? Сгроможденная из умозаключений речь не похожа ли более на словопрения схоластиков, нежели на очаровательное искусство витии?».— Сие возражение с первого взгляда кажется справед­ливым; но, чтобы отвечать на оное, надобно прежде вникнуть в свойства силлогизма логического и силлогизма ораторского. Первый имеет основанием своим истину уже доказанную и известную; и потому бывает прост, сух и точен, не требуя ни­каких доводов и распространений; напротив того, последний основывается на одних правдоподобных предположениях, име­ющих нужду в доказательствах. Первый назначает место каж­дому предложению и понятию; последний не знает никаких уз и является под различными формами умозаключений. Ораторский силлогизм в основании своем есть то же, что и логический; но его форма теряется в обширных пределах речи.— Самые подчиненные его доводы всегда скрываются или в виде периодов и фигур или в обилии выражений и круглоте речи; одним словом: искус­ство его состоит в том, чтобы не видно было искусства. Примером может служить Цицеронова речь за Секста Росция, вся состоящая из умозаключений. Вот почему стоик Зенон называл диалектику рукою сжатою, а риторику раскрытою и распростертою.

§ 102. Нет сомнения, что действие ума свойственно всем людям и заключается во всех способностях души; но у одних оно более, у других менее ограничено; одни руководствуются только чувствами, другие умозрением. Оратор занимает среднее место между первыми и последними; долг его — действовать на целый сонм народа, на слушателей просвещенных и необразо­ванных; и посему истины частные утверждает он общими и незыблемыми, а истины отвлеченные объясняет доводами чувст­венными; из областей метафизики он быстро переходит к картинам

188


воображения, а от картин к самым чувствам, ибо по закону природы от живых представлений всегда рождаются в душе более или менее живые движения.

Глава XI


О тройственности цели и предметов красноречия, выводимой из трех сил ума

§ 103. Главнейшею целью красноречия есть убеждение, основывающееся на умозаключении; но правильное умозаклю­чение, как известно, состоит из трех частей. Большое предложе­ние заключает в себе истины общие или правила, которые пре­имущественно назначаются для назидания разума. В меньшей посылке оратор занимается в особенности каким-нибудь лицом или предметом, описывая их внутренние и внешние качества чертами резкими и красками живыми. Из таковых описаний составляются картины, пленяющие воображение, а от картин непосредственно рождаются движения и страсти, которые обыкно­венно имеют место в заключении. Из сего явствует, каким образом на трех силах ума, сливающихся в полном ораторском сил­логизме, основываются три другие частные цели красноречия: учить, пленять и трогать. «Больше всех служат,— гово­рил Ломоносов,— к движению и возбуждению страстей живо представленные описания, которые очень в чувства ударяют, а особливо как бы действительно в зрении изображаются. Глубо­комысленные рассуждения и доказательства не так чувствитель­ны, и страсти не могут от них возгореться: и для того с высокого седалища разум к чувствам свести должно и с ними соединить, чтоб он в страсти воспламенился».

§ 104. Разбирая силы нашей души, мы заметили, что ум во всех действиях своих старается все встречаемые им противопо­ложности приводить в гармонию или к единству. Но гармония в понятиях называется истиною; гармония в формах и всех качествах, подлежащих воображению, образует красоту; и наконец, гармония в движениях души составляет основание нравственности. Следовательно, истина, красота и нрав­ственность, выводимые из трех сил ума, должны быть главными предметами красноречия; другими словами: оратор тогда только может научить, когда в мыслях его находится согласие или истина; он пленяет, когда представляет примеры или картины; и наконец, торжествует над сердцем слушателей, когда сам одушевлен справедливостью и честью.

§ 105. Из согласия помянутых трех предметов со внешними формами ораторского выражения образуется изящество, как главное единство, к которому ум оратора должен стремиться. Без сего согласия все усилия искусства тщетны, ибо там нет красноречия, где нет истины и нравственности; не действительна истина, не одушевленная движениями и картинами, и теряет силу самая нравственность, чуждая доводов, убеждающих ум, и украшений, пленяющих воображение.

§ 106. Если все способности нашей души сливаются, сосре­доточиваются и раскрываются преимущественно в умозаключе­нии оратора, то и самая речь его более или менее может вмещать в себе предметы отвлеченные, исторические и даже стихотворные. Из них первые имеют место в изложении законов и общих мыслей, которые в рассказе, а последние в картинах и движе­ниях, ибо, в собственном смысле, что значат все обращения оратора к предметам неодушевленным и к лицам усопших, все употребляемые им одушевления и заимословия, как не поэзия?

Глава XII

О соответствии трех родов красноречия трем главным действиям ума

§ 107., У древних было три рода красноречия: совещатель­ный (deliberativum), описательный (demonstrativum) и судебный (judiciale). В первом разбираемы были предло­жения общие, которые касались не одного лица, но целого государства и имели по большей части предметом своим опре­деление законов; например: «Позволяется ли убивать коварного человека?».— Во втором описывали хорошие или худые качества какого-нибудь лица; например: «Клодий есть коварный человек». Последний род состоял из двух первых и заключал в себе рас­суждение, похвалу или хулу и приговор; например: «Клодий заслужил насильственную смерть».— Неизвестно, глубокие ли размышления, образ делопроизводства или случай и сама при­рода побудили древних риторов разделить таким образом красно­речие, но легко приметить, что сии три рода совершенно соответ­ствуют трем главным действиям ума.

§ 108. Древние приписывали каждому из трех родов краснорения особое время; и, как говорит Квинтилиан, то, что не подле­жит рассмотрению судии, имеет предметом или прошедшее время или будущее; прошедшее мы хвалим или порицаем, о будущем совещаем1. Равным образом и умозаключение, по замечанию логиков, выражает троякое состояние нашей души — прошед­шее, настоящее и будущее, из коих первому соответствует общее понятие, второму — среднее, или частное, третьему — особое. Большое предложение в правильном умозаключении состоит из обще­го понятия и среднего или из прошедшего и настоящего; меньшее предложение заключает в себе среднее понятие и особое, т. е. настоящее и будущее; а заключение составляется из особого понятия и общего или из будущего и прошедшего; следовательно, в большом предложении недостает будущего времени, в меньшем

Institut. orat.—L. III.— С. IV.

190

прошедшего, а в заключении настоящего. И так недостающее время делается предметом исследований (quaestio) оратора; в первом случае он ищет будущей пользы и блага Отечества; во втором — разбирает действия и поступки какого-нибудь лица, в третьем — старается узнать, прав или не прав обвиняемый.



§ 109. Выше замечено, что большая и меньшая посылка при полном раскрытии умозаключения могут обращаемы быть в новые силлогизмы; согласно сему, независимо от главного су­дебного рода, предполагается возможность полного раскры­тия главных сил ума и в прочих родах; как в совещательной первой речи Цицерона против Верреса и в похвальной его же за Марцелла.

§ ПО. Сии три рода красноречия у древних почитались основанием всех прочих родов сочинений; самый круг действий писателя они ограничивали только время родами: или изложе­нием мыслей и советов, или похвалою и порицанием худого, или защищением правды и опровержением лжи. Сие учение древних достойно внимания и наших риторов; тем более, что существенные законы искусства не изменяются ни отношениями народов, ни временем.

Глава XIII Об ораторском изобретении и расположении



§ 111. Подлежащее и сказуемое предложения суть два пре­дела, в которых заключается вся ораторская речь и далее коих она не должна простираться. Связь и отношение сих двух от­дельных понятий познаются только в то время, когда найдено будет третье, общее им обоим и называемое обыкновенно сред­ним термином. Но чем обширнее значение сказуемого, тем более потребно средних терминов, через которые ум или речь оратора должны восходить и нисходить. Например: «Клодий заслужил насильственную смерть; потому что он имел намерение убить Милона и строил ему ковы; а кто строит нам ковы, тот враг наш; кто нам враг и нападает на нас, того убить и самые законы не возбраняют».

§ 112. Итак, все правила изобретения заключаются в искусст­ве находить и раскрывать средние понятия или термины. Самые места общие, преподаваемые обыкновенно в риториках, суть не что иное, как средние термины или отвлеченные понятия, общие всякому содержанию речи. Цицерон называет их седалищем доводов (sedes argumentorum) и советует своему оратору преимущественно ими руководствоваться.

§ 113. Древние преподавали одни и те же общие места в риторике и диалектике, ибо они вполне понимали отношение между умозаключением и ораторскою речью. Некоторые из них даже и самый способ изобретения полагали в знании диалек­тики.

191§ 114. Обыкновенно в речи считается четыре части: прис­туп, предложение, рассуждение и заключение; но приступ есть объяснение предложения; заключение есть следст­вие рассуждения или краткое обозрение всех доводов, рассеян­ных в пространстве речи. Следовательно, главных частей только две: предложение и рассуждение, состоящее из до­водов.



§ 115. При сем надобно заметить, что ораторская речь в расположении своем следует порядку не простого логического силлогизма, но превращенного, т. е. заключение ставится напе­реди и занимает место предложения; меньшая посылка скры­вается в рассказе и в частных доводах; большая служит связью частных доводов с предложением или темою.

§ 116. Сила и самая форма логического силлогизма опреде­ляются качеством общего предложения; напротив того, оратор­ская речь изменяет свой вид по свойствам вопроса, предлагаемого на разрешение. И потому вопрос, состоящий из одной части, требует и в речи одного только простого силлогизма; но вопрос сложный, составленный из многих частей, столько же требует и силлогизмов.

Примечание. Возьмем в пример следующее предло­жение: Архий есть гражданин, и хотя бы не был гражданином, достоин быть принят в сословие граждан. Поелику в сем предложении скрываются два вопроса, то и вся речь разде­ляется на два силлогизма: 1) по закону Сильвана и Карбона, всякий имеет право на гражданство, кто приписан был к одному из союзных городов, кто во время издания сего закона жил в Италии и в течение шестидесяти дней объявил о себе Прето­ру.— Архий приписан был к союзному городу Гераклее; во время обнародования помянутого закона жил в Италии и в течение определенного срока дал знать о себе Претору и пр. (Num.— 6.— 11). 2) Ученые и одаренные отличными талантами стихотворцы достойны звания гражданина, как по важности своего сана, так по удовольствию и пользе, которые они нам доставляют (Num. 12.— 16.).— Архий есть стихотворец ученый и одаренный отличными талантами (Num. 12.).



§ 117. Выше замечено, что все частные силлогизмы подчи­няются одному главному: сие подчинение их основывается на самой сущности ума, который не терпит ни малейшей разности и старается приводить все части к возможному единству.

Примечание. Образцом ораторской силлогистики может служить речь за Росция Америна. Основание ее есть сле­дующее:

Большая посылка: подозрение в убийстве может иметь место только в таком случае, когда есть и повод к учению сего преступления и предполагаются все возможные к тому способы.

Меньшая посылка: Росций не имел ни причины, ни возможности убить отца своего, а враги и обвинители его имели и то и другое.

Заключение: следовательно, не на Росция, а на самих обвинителей должно падать подозрение в убиении отца его.

Сие заключение ставится на место предложения и излага­ется в начале речи. Меньшая посылка распространяется в рассказе, где Цицерон, описав вражду обвинителей Росция с отцом его и все обстоятельства убийства, предшествовавшие и последовавшие, обращает подозрение на сих обвинителей (Num. 15.— 35.). Большая посылка опускается, потому что она не требует никаких доказательств; и, как говорит Аристо­тель, ее дополняет сам слушатель в уме своем. Из первой же части меньшего предложения первая мысль (т. е. Росций не имел никакого повода к убиению отца) излагается сле­дующим силлогизмом: Отцеубийство есть столь важное преступ­ление, что мы вправе требовать от обвинителя самых сильных и ясных доказательств (Num. 37.).

А обвинитель Еруций ссылается на одни маловажные и вымышленные обстоятельства, ибо он не уличил Росция ни в расточительности, ни в ненависти его к отцу своему (Num. 36.— 58.).

Следовательно, Росций не имел никакого повода к убиению отца своего (Num. 61.— 70).

Второй член предыдущей части меньшего предложения (т. е. Росцию не было возможности убить отца) предлагается в следующей дилемме: Если Росций имел возможность лишить отца жизни, то он или сам убил его или употребил для сего посторонних людей, свободных или рабов своих, но сам он не мог убить его, потому что не был в Риме; не употреблял и рабов своих, потому что обвинители запрещают требовать их к до­просу (Num. 74.— 77.).

Первый член последующей части меньшего предложения (т. е. обвинители имели повод к убиению) излагается в виде следующего силлогизма: Кто мог ожидать большей корысти от убийства, на того должно падать большее подозрение в сем преступлении, а Т. Росций большую мог получить корысть, нежели С. Росций.

Второй член последующей части меньшего предложения (т. е. обвинители имели возможность и способы учинить убийст­во) состоит в исчислении всех признаков сего преступления; причем оратор поставляет на вид дерзость Т. Росция, упоми­нает о вестнике, явившемся немедленно после убийства к Росцию Капитону, и распространяется о вероломстве Капитона относительно послов, назначенных к Силле и пр. (Num. 93.—141.).

7 Зак. 5012 Л. К. Граудина

193§ 118. Большая посылка в ораторской речи весьма часто предлагается без доказательств, ибо доказывать мысль извест­ную и не подлежащую никакому сомнению, по словам Квинтил-лиана, значит освещать светлое солнце слабым блеском лампа­ды. Вообще в расположении речи надлежит стараться, чтобы слушатель нимало не примечал искусства и намерения; для сего Цицерон советует сколько возможно избегать однообразия, которое он называет матерью пресыщения.

Глава XIV



О главных условиях ораторского выражения: в повествовании и драме

§ 119. В умозаключении душа сначала обращается к самой себе и бывает в непосредственном общении с собою; потом созерцает предметы внешние, действующие как бы на сцене и перед нашими глазами; отселе и самый способ выражения бы­вает или повествовательный или драматический. Оратор, основывающий речь на умозаключении, употребляет оба способа: он повествует, когда излагает обстоятельства дела и сообщает свое мнение; он вводит действие, когда заставляет говорить лица мертвые и отсутствующие и самые вещи оду­шевленные. Например, в первой филиппике мы видим не Демосфе­на, но самих афинян, расхаживающих по торжищу и вопро­шающих друг друга: «Что говорят нового?», «Справедливо ли, что Филипп умер?», «Нет, но он болен». Мы видим также и слы­шим не оратора, говорящего за Милона, но самого Милона, держащего дымящийся кровью меч и на стогнах вопиющего: «Приближьтесь, граждане, и внемлите: я убил П. Клодия; и от неистовых его покушений, кои мы не могли обуздать ни властью законов, ни важностью судилищ, я сим железом и сею рукою оградил ваши главы; да утвердятся мною единым во граде правота, справедливость, законы, свобода, стыд, целомудрие».

§ 120. Если же оратор обращается к предметам неодушевлен­ным или уверенный в справедливости своего дела входит в сове­щание с теми лицами, перед которыми или против которых он говорит; или в нерешимости советуется с самим собою и с другими; или сам предлагает возражения противников и сам их разре­шает, сам вопрошает слушателей или самого себя и сам отвеча­ет — во всех сих случаях употребляется способ выражения смешанный, составляющийся из повествовательного и драмати­ческого, и преимущественно принадлежащий ораторам. Напри­мер, Цицерон в заключение речи за Милона восклицает: «О бедный я! о несчастный! ты, Милон, мог возвратить меня в отечество через сих, а я не могу умолить их, чтобы удержать тебя в отечестве? Какой ответ принесу я моим детям, которые почитают тебя вторым отцом? Что скажу тебе, о брат мой, тебе, ныне отсутствующему, но в то время делившему со мною все горести? Я не мог защитить Милона перед теми, через коих он даровал нам спасение? И .в каком деле не мог? В деле, приятном народу. Кого преклонить не мог? Тех, которые смертью Клодия успокоены. Кто был ходатаем? Я».

§ 121. Из сказанного видно, что все фигуры, украшающие речь оратора, бывают трех родов: одни из них имеют целью убеждение разума и в особенности приличествуют способу вы­ражения повествовательному, как то: противоположение, сравнение, разделение и т.п.; другие пленяют вообра­жение и дают движение способу выражения драматическому, например: одушевление, изображение, обращение и диалог; наконец, все прочие, в которых говорящий и повест­вует и действует, преимущественно принадлежат ораторскому выражению; к ним могут быть отнесены: восклицание, сомнение, занятие, вопрошение, повторение, пе­рерыв и пр.

§ 122. Самые тропы разделяются также на три разряда: синекдоха и метонимия принадлежат к действиям разума; метафора и аллегория рождаются от игры воображения; ипербола и ирония выражают внутренние движения и чувства.

Глава XV


Об отношениях ораторского слога к способам выражения прозаическому и стихотворному

§ 123. Душа наша, обращаясь на собственные действия, занимается соединением понятий общих и отвлеченных, но, со­зерцая предметы внешние, встречает одни представления особые. Понятия общие и отвлеченные не ограничиваются ни временем, ни местом, ни лицами; напротив того, представления предметов особых предполагают все ограничения сего рода. Например, в следующем предложении: Человек смертен: и подлежащее и сказуемое неопределенны. Но поставим себя на место человека и скажем: Мы смертны; тогда предмет предложения будет определен и одно сказуемое останется неопределенным. Что же надлежит сделать? Обратим прилагательное смертный в глагол умирать будущего времени; например: Мы умрем; ограничим самое время и скажем, что Мы сего дня вечером умрем; пред­ложение будет ясно и разительно. Наконец, заменим сие от­влеченное слово таким выражением, которое бы прямо ударяло в чувства; тогда все будет определено, и предмет, и место, и время; например: Сего дня вечером, сказал Леонид, мы будем ужинать у Плутона.

§ 124. Таким образом, понятия отвлеченные переменяются в чувственные; выражение повествовательное обращается в драматическое; воображение переходит в область фантазии: от­сюда происходят два способа выражения: прозаический и пиитический; прозе принадлежит язык неопределенный и от­влеченный; поэзии — определенный и чувственный; в прозе неизменяемые понятия разума выражаются знаками произвольны­ми; в поэзии произвольные идеи фантазии облекаются в образы постоянные, заимствуемые как бы из самой природы. Качества прозы суть ясность и точность; принадлежности поэзии — укра­шения и живопись.

§ 125. Из сих двух способов выражения составляется слог ораторский, занимающий между ними среднее место, подоб­но, как из ярких и тусклых красок составляется новая краска, не слишком блестящая и не слишком темная, ибо в ораторском слоге под цветами красноречия должна быть сокрыта истина, принадлежащая не фантазии, а разуму.

§ 126. Качества умозаключения ораторского, как замечено выше, суть здравый смысл, живость воображения и сила чувств. На сих качествах основываются все принадлежности слога эстетические, как неизменяемые, так и случайный, а равно и разделение его на простой, средний и высокий.

Глава XVI



О внутреннем составе слога периодического и об отличии его от отрывистого


Каталог: files -> 172 -> files
files -> Рабочая программа педагога куликовой Ларисы Анатольевны, учитель по литературе в 7 классе Рассмотрено на заседании
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Коровина В. Я., Збарский И. С., Коровин В. И.: Литература: 9кл. Метод советы
files -> Обзор электронных образовательных ресурсов
files -> Внеклассное мероприятие Иван Константинович Айвазовский – выдающийся художник – маринист Цель
files -> Пиз Алан & Барбара Язык взаимоотношений
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   38

  • А. Г. ГЛАГОЛЕВ УМОЗРИТЕЛЬНЫЕ И ОПЫТНЫЕ ОСНОВАНИЯ СЛОВЕСНОСТИ
  • О тройственности цели и предметов красноречия, выводимой из трех сил ума
  • О внутреннем составе слога периодического и об отличии его от отрывистого