Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Осьмнадцатое столетие непреходящее значение




страница8/14
Дата14.01.2017
Размер3.34 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   14

КТО ЕСТЬ КТО?

или Полищук против Кондратьева
Отсюда русских весей недруг злой,

Надменный враг Никитича Добрыни,

Могучий змей летал на грозный бой

К брегам Днепра с крутых брегов Горыни.

И разом богатырская стрела

Меж ними счеты давние свела.

А. Кондратьев
В альманахе «Погорина», выпускаемом Ровенской «спілкою письменників», в № 6/7 за 2008 год появилась весьма занятная публикация – «репліка» под названием «Шкода праці». Ее автором значится некто Ярослав Полищук, предметом своей критики избравший творчество Александра Алексеевича Кондратьева – в частности, книгу «На берегах Ярыни», изданную Русским культурным центром Ровенской области в 2006 году. Что же не понравилось добродію Полищуку и чиєї праці йому шкода?
1

«Уже кілька років, – пишет Полищук, – як Російський культурний центр у Рівному цілеспрямовано проводить кампанію, яку можна назвати «повернення Кондратьєва» (таку назву носить одна з чільних публікацій на цю тему). Найважливішим її здобутком є видання творів призабутого російського письменника першої половини ХХ століття. Відбулася також наукова конференція, організовано вшанування пам’яті літератора. Справа, що й казати, шляхетна. Остільки, оскільки, звісно, вартує на це творча спадщина самого письменника, котрого вшановується. Але неприхованим оком видно тут кон’юнктуру ідеологічного характеру. Для російської громади постать Олександра Кондратьєва виявилася дуже зручною в тому сенсі, що дає підстави акцентувати на недооцінці російської культури в історії Волинського краю, і на цьому ґрунті виникають різного роду спекулятивні твердження. Так, редактор-упорядник однотомника письменника Олег Качмарський підкреслює, що постать Кондратьєва досі не зацікавила жодного краєзнавця, і бачить в цьому, очевидна річ, якісь злі інтенції. Лише завдяки активності російської громади, твердить О. Качмарський, стало можливим повернення письменника…» – Здесь я вынужден остановить плавное течение полищуковской мысли в связи с наметившейся со старта склонностью сего мужа к передергиванию карт, то бишь фактов.

Но прежде всего зададимся вопросом: кто есть Полищук? Чтобы понять это, необходимо помнить о трех сущностях человека: кем он считает себя; кем его считают другие; каков он в действительности. В таком объеме вопрос, как видим, становится весьма непростым, поэтому, не претендуя на полное рассмотрение, в своей статье попробуем его хотя бы наметить.

Итак, судя по всему, этот человек позиционирует себя как филолог-литературовед. Однако начало его статьи свидетельствует о совершенно ином способе мышления. С первых слов – как то: «цілеспрямовано проводить кампанію», «неприхованим оком видно тут кон’юнктуру ідеологічного характеру» тощо – повеяло специфическим душком «убойной» газетно-партийной публицистики. Характерным для такого рода творчества является следующее свойство – вместо того, чтобы попытаться понять смысл происходящего, всё увиденное доморощенные «акулы пера» норовят свести на свой уровень. Таким образом литературное искусство, равно как и культура вообще, низводится на уровень неких псевдорелигиозных ритуальных действ, в которых определяющими являются совершенно иные силы, энергии и интересы – вовсе не литературные и не научные.

Именно этим миром мазаны фразы типа «організовано вшанування пам’яті літератора». Это что-то из «просвитянской» практики, где краеугольным камнем является отнюдь не любовь к изящной словесности и вовсе не поиски научной истины, а чувство национально-религиозно-корпоративной идентичности. Дело в том, что никаких абстрактных «вшанувань пам’яті» в связи с Кондратьевым не проводилось – посвященные ему мероприятия имели целью конкретное изучение его творчества. Ибо целью в данном случае является не создание еще одного культа, а расширение оперативного культурного пространства.

Однако добродій Полищук мыслит другими категориями и потому сразу же переводит вопрос в громадсько-ідеологічний контекст. «Для російської громади постать Олександра Кондратьєва виявилася дуже зручною…»; «Лише завдяки активності російської громади, твердить О. Качмарський, стало можливим повернення письменника…» – сие есть чушь несусветная. Объясним добродію тот факт, что литературой занимаются не громады, а исследователи литературных пространств, – и потому к кондратьеведению російська громада не имеет ровно никакого отношения. И О. Качмарський вовсе ничего такого не твердить – это форменный поклеп, – ибо Общество книжной культуры и литературного искусства «Баюн», а также и Русский культурный центр, благодаря которым была издана книга Александра Кондратьева – это вовсе не російська громада. «Баюн» занимается делами литературными, РКЦ – культурными, громада же – громадськими.

Подобная дифференциация неуловима для «просвитян» – в результате она полностью стирается в проводимых ими ритуальных заходах. В заходах громадсько-ідеологічно-культових, где имеет место культ, которому надлежит поклоняться – «вшанувати пам’ять». И оберегать его от различных угроз извне, в том числе и мнимых. Вот это и есть причина, по которой добродій Полищук, берущийся за «дело Кондратьева», изначально оказывается в положении слона в посудной лавке.

Пребывая в «просвитянской» системе координат, такой же способ мышления он ошибочно приписывает другим: «для російської громади… виявилася дуже зручною… акцентувати на недооцінці… спекулятивні твердження» – и тому подобная бадяга. К этому он норовит приплести и Кондратьева, не понимая, что это явление другого – не громадсько-ідеологічного – порядка. Для которого совершенно не важно російський писатель Кондратьев чи французький. Интерес и уважение здесь определяется вовсе не национальной принадлежностью. И никак не уровнем известности и популярности в массах. К примеру, Шарль Нодье – для Полищука призабутий французький письменник першої половини ХIХ століття – для нас не менее интересен, чем Кондратьев. Вот только в отличие от последнего Нодье не занимался реконструкцией славянского мифологического космоса и не жил в Ровно. В силу этого Кондратьев и оказался ближе.


2

Чтобы получить дальнейшие сведения о характере нашего героя, вернемся к тому месту, на котором я прервал плавное течение его мысли: «Лише завдяки активності російської громади, твердить О. Качмарський, стало можливим повернення письменника – від моменту коли його твори – и тут Полищук, как бы в подтверждение своих слов, цитирует «твердження» О. Качмарського – «попали в руки литературных энтузиастов из «Баюна» и произвели на них неизгладимое впечатление. Как высоким литературным уровнем, так и тем фактом, что писатель жил и создавал свои шедевры на Ровенщине. И более 60 лет об этом – полный молчок. Напрашивается параллель: что, если бы в Ровно в свое время поселился и прожил длительный срок Гоголь или, скажем, Булгаков, – обратили бы на это внимание ровенские краеведы?»»

То, что в приведенной цитате, равно как и во всей цитируемой статье нет речи о «российской громаде» – ни об активности, ни о пассивности таковой – свидетельствует, как мы показали, о неспособности дифференцировать явления культуры. Весьма характерны для мышления Полищука и последующие его рассуждения.

«Докір на адресу краєзнавців, – пишет добродій, – видається, однак, пересадним і не зовсім коректним. По-перше, не їх вина в тому, що постать О. Кондратьєва в історії російської літератури ХХ століття є, м’яко кажучи, не першорядною й не привернула більшої уваги дослідників. <…> Схоже, ми іноді надто захоплюємося «поверненням несправедливо забутих імен», забуваючи, що в минулому лишилося також чимало справедливо забутих, бо культура – це не лише великі й безсмертні, геніальні таланти, а й рядові творці, котрі вичерпують властиву функцію в межах свого часу, свого покоління, – і немає в цьому трагедії, а є стійка закономірність розвитку.

По-друге, порівняння з Гоголем чи Булгаковим тут явно накульгує. Не бачу підстав звинувачувати краєзнавців в упередженні саме до російської літератури, адже про Володимира Короленка чи Олександра Купріна, пов’язаних із Рівненщиною, написано чимало. Очевидно, у цьому випадку маємо скромніший талант і скромніший літературний доробок. Можна, ясна річ, сперечатися щодо цього, бо смаки в людей різні. Проте оцінювати твори Кондратьєва як «шедеври», – коли такої оцінки не підтверджує навіть жоден авторитетний російський літературознавець, – певно, не випадає».

Анализируя этот фрагмент, приходишь к выводу: здесь что ни предложение, то недоразумение. Очень уж прямолинейно мыслит Полищук по поводу местных краеведов, когда находит в моих словах докір и звинувачення. Логика здесь «черно-белая»: раз краеведы помянуты не в радужных тонах, значит их обязательно укоряют и обвиняют. Видать, не понимает наш критик, что сложные явления, к каковым относятся и моменты культурной жизни, не могут быть сведены к банальной «черно-белой» оппозиции. В нашем случае имеет место вовсе не докір и не звинувачення, а простая констатация факта. Но чтобы понять эту простую истину, необходимо видеть не то, что хочешь, а то, что есть. Для полноты картины из предисловия к книге «На берегах Ярыни» приведем начало мысли, за хвост которой ухватился Полищук:

«Настоящим подарком судьбы может считать Ровенская земля тот факт, что более двух десятилетий – с 1919-го по 1939 год включительно – жил в родовом поместье своей жены в Дорогобуже Кондратьев. Тот Кондратьев, о котором Александр Блок в своих дневниках написал следующее: «Кондратьев удивительный человек… Он – совершенно целен, здоров, силен инстинктивной волей; всегда в пределах гармонии, не навязывается на тайну, но таинственен и глубок. Он – страна, после него душа очищается – хорошо и ясно» (Блок А.А. Записные книжки. М., 1965. С. 84).

Знаменитый поэт писал эти строки еще в 1906 году, в период, когда Кондратьев, живя в С.-Петербурге, только лишь начинал свою литературную деятельность. На годы же пребывания писателя на Ровенской земле приходится его литературный расцвет: роман «На берегах Ярыни» и сборник сонетов «Славянские боги». Однако ни в «советский», ни в «незалежный» период вплоть до 2001 года в местной печати о писателе Кондратьеве не было замечено ни одного упоминания. Как будто такого никогда здесь и не было».

Итак, что же здесь есть, и как оно понимается Полищуком? Есть – констатация факта и вытекающий из него вопрос: обратили бы внимание ровенские краеведы, если бы вместо Кондратьева здесь проживали Гоголь или Булгаков? Вопрос этот вовсе не риторический, как то думает Полищук, но предполагающий размышление на тему: что такое краеведение и какими бывают краеведы.

На мой взгляд, смысл краеведения состоит в исследовании того, что связано с краем – как позитивного, так и негативного, имеющего как глобальное, так и локальное значение. Но оказывается, что эта истина вовсе не очевидна для Полищука. Судя по приведенному выше высказыванию, он считает, что для ровенского краеведа определяющим фактором является место, которое занимает тот или иной писатель в історії російської літератури. Якщо ця постать «першорядна» і про неї пише багацько російських дослідників, тоді справа варта уваги й рівненських краєзнавців. І не їх вина, якщо вона не привернула великої уваги російських дослідників – адже, наша хата скраю!

И надо признать, что именно на этом постулате зиждется наше краеведение. Но это опять-таки вовсе не укор и не обвинение, а простая констатация очевидного. В заидеологизированное советское время все решала отмашка из центра. А то еще возьмешься не за того, так потом беды не оберешься. Так что наше дело маленькое.

Заидеологизированность осталась и поныне, – вот только идеология поменялась. Мышление же осталось прежним. Наглядным примером здесь может служить приснопамятный Гурий Бухало. В советское время главной темой для ровенских краеведов были, как известно, события Великой Отечественной – деятельность партизанского отряда Медведева. Вот и добродій Бухало успешно подвизался на этой тематике: в 1979 году львовским издательством «Каменяр» был издан путівник «Меморіальний музей-квартира М.І. Кузнецова у Ровно», автором текста которого значится Г.В. Бухало. С приходом же новой власти взгляды добродія изменились на диаметрально противоположные и главной его темой стала героика УПА.

Во всем этом, как говорит Полищук, «неприхованим оком видно кон’юнктуру ідеологічного характеру». Кто платит, тот и заказывает музыку. Поэтому говорить о какой-то самостоятельности ровенских краеведов и, следовательно, укорять их и обвинять не приходится. Тогда уж нужно обвинять не конкретных людей, а одну и другую идеологическую систему, и еще косность человеческого мышления. Что было бы весьма наивно.
3

В свете сказанного странным выглядит еще одно заявление Полищука – о том, дескать, что в отличие от Кондратьева о Короленко и Куприне, также обитавших на Ровенщине, написано чимало. Поэтому нет оснований звинувачувати краєзнавців в упередженні саме до російської літератури. Странность данного пассажа состоит в том, что обе упомянутые здесь оппозиции, как то Кондратьев против Короленко и Куприна и ровенские краеведы против российской литературы, существуют исключительно в воображении самого Полищука. Ведь никто этих самых краеведов в предвзятости именно к русской литературе никогда не обвинял – Полищук это просто выдумал. Что же до противопоставления писателей с последующим выводом про «скромніший талант і скромніший літературний доробок» Кондратьева, то наш критик не понимает простого факта, что все дело здесь не в «таланте» и «доробке», а в той же идеологии. «Демократ» Короленко и «реалист» Куприн были вполне приемлемы для советской идеологии, чего совсем не скажешь о «мифологе» и «мистике» Кондратьеве. И о Короленке с Куприным писали, потому что это было разрешено. Но опять-таки возникает вопрос: каковы достижения местных краеведов в исследовании творчества Короленко и Куприна? «Написано чимало» – но кем?

Наконец, давайте разберем высказывания Полищука о «скромности Кондратьевского таланта». И прежде всего отметим отсутствие той же скромности у нашего критика. В самом деле – неужели д. Полищук думает, что мы должны у него спрашивать, кого нам почитать и возвращать, и что он в состоянии определить степень таланта и «гениальности» того или иного писателя?

Вот он говорит о том, что среди литераторов прошлого есть «чимало справедливо забутих». Объясним же человеку, что прежде чем учить других, необходимо самому научиться правильно мыслить. Дело в том, что «справедливо забытые» – это те, о которых никто больше и не вспоминает. И совсем другой случай, если творчество «забытого» вновь привлекает внимание. В начале XIX века во французской литературе забытыми были Франсуа Рабле и Сирано де Бержерак, о которых «вспомнили» благодаря деятельности Шарля Нодье; в конце XIX века в русской литературе «забыли» о поэтах Тютчеве и Баратынском, о которых вновь «вспомнил» Валерий Брюсов; в конце ХХ – начале XXI века в «забытых» числился Кондратьев, но память стала возвращаться благодаря Владимиру Николаевичу Топорову – автору монографии «Неомифологизм в русской литературе ХХ века. Роман А.А. Кондратьева “На берегах Ярыни”»; благодаря Олегу Седову и Вадиму Крейду, осуществившим переиздание произведений писателя в Санкт-Петербурге и Москве; благодаря Обществу Книжной Культуры и Литературного Искусства «Баюн» и Русскому культурному центру Ровенской области, инициировавшим «возвращение Кондратьева» на Волынь; благодаря Евгению Васильеву – организатору ежегодной научной конференции «Кондратьевские чтения» на базе Ровенского института славяноведения…

Обратим внимание еще на одну особенность мышления Полищука – на постоянное апеллирование к «авторитетам». Раз не подтверждает «жоден авторитетний російський літературознавець» – значит дело ясное. Но специально для Полищука мы подыскали парочку авторитетов. Александр Блок, правда, не литературовед, но будет почище любого литературоведа. Как-никак «гениальный» поэт, чью «гениальность» Полищук наверняка признает – о ней ведь писано-переписано многими «авторитетными» литературоведами. И пускай Блок пишет не о произведениях Кондратьева, а о самом человеке, – но неужели подобная характеристика, выданная «гением», не свидетельствует о том факте, что Кондратьев – личность в высшей степени незаурядная?

Но тут, глядишь, и «авторитетный литературовед» подвернулся. И не просто авторитетный, а в полном смысле «светило» литературоведения, коим является Владимир Топоров, посвятивший Кондратьеву целую монографию. Хотя я не удивлюсь, если окажется, что Полищук о таком исследователе не слышал, иначе, чем объяснишь его безапелляционные утверждения?

Ну а почему «порівняння (Кондратьева) з Гоголем чи Булгаковим тут явно накульгує», критик прямо не объясняет. Считает это предельно понятным – куда, мол, никому неизвестному писателю до всеми признанных «гениев»! Таким образом становится ясным еще один критерий, применяемый д. Полищуком при оценке литературных явлений – фактор известности. О чем же свидетельствует столь плотная привязка к «авторитетным» мнениям и чисто количественному, но не качественному фактору известности? Очевидно, о стереотипности и несамостоятельности мышления.

И это – в придачу к отмеченной выше «просвитянской» заангажированности, в результате которой даже в изучении творчества совершенно аполитичного Кондратьева, лежащем вне каких-либо идеологий, Полищуку «неприхованим оком видно тут кон’юнктуру ідеологічного характеру». Все это не могло не сказаться и при попытке непосредственного разбора нашим критиком романа Кондратьева «На берегах Ярыни».


4

Собственное «исследование» творчества Кондратьева Полищук начал довольно «оригинально». Вместо того чтобы непосредственно обратиться к произведениям писателя, он «умудряется» смотреть на них сквозь призму статьи своего коллеги Александра Галича. Для чего же эта призма понадобилась?

«Істотним, – убежден Полищук, – а навіть знаковим чинником у процесі «повернення Кондратьєва» слід вважати статтю професора Олександра Галича «Олександр Кондратьєв і Україна», котра недавно побачила світ у журналі «Слово і час» (Галич О. Олександр Кондратьєв і Україна // Слово і Час. – 2008. - № 4). Фактів, що свідчать про знаковість цієї публікації, є кілька. Звернемо увагу, що слово врешті взяв авторитетний літературознавець, доктор філології, який, між іншим, тривалий час жив і працював у Рівному, тож знає особливості цього реґіону. Поза тим, статтю опубліковано в академічному часописі, що підносить її ранг і значення. Сама назва також симптоматична й амбітна, – вона інтригує читача перспективою з’ясувати зв’язки російського письменника з Україною, котрі досі не були предметом спеціального вивчення, проте дуже важливі в контексті сучасного «повернення Кондратьєва»». – И вновь налицо столько «перлов» фирменной полищуковской мысли, что необходимо сразу же их прояснить.

Итак, чем же «авторитетен» вышеупомянутый літературознавець, котрий нарешті взяв «авторитетне» слово? Какими-то известными книгами и литературоведческими разработками? Что-то не доводилось видеть и слышать. Если Полищуку известны такие, тогда не мешало бы указать на них, а то получается как в старом анекдоте: ты Петьку с водокачки знаешь?

Но критик наш, видать, считает, что для «авторитетности» достаточно одного лишь звания «доктор філології» чи «професор». Что и говорить, названия «авторитетные», вот только их носителей на Украине больше, чем во всех остальных странах вместе взятых. И вовсе не из-за чрезмерной учености наших граждан, а по причине прямо противоположной, приведшей к девальвации ученых званий и степеней. Так что вы уж в дополнение к званию извольте приводить и конкретные достижения. Говорите, что знає особливості реґіону? Никак, речь идет о геологии или этнографии? Я думал, что о литературе! Или, быть может, в Ровенском регионе литература и литераторы совершенно особенные?

И еще мне до сих пор казалось, что ранг и значение статьи поднимают идеи и мысли, в ней содержащиеся. То есть главное, ЧТО в ней содержится. Правда, когда-то последователи Набокова стали доказывать, что главное не ЧТО, а КАК. Но Полищук пошел еще дальше: для него главное не ЧТО, и даже не КАК, а ГДЕ – в каком «часописе» напечатано – именно это определяет ранг и значение произведения!

Тем не менее, что бы он ни говорил, а название, которое столь его интригует –«Олександр Кондратьєв і Україна» – нам видится откровенно банальным, ибо свидетельствует о конъюнктурности и полном незнании предмета. Неозброєним оком видно, что это обычная халтурная статейка, на скорую руку состряпанная для галочки. Но может, мы ошибаемся, и это только название столь неудачное, – сама же статья весьма основательна? Послушаем же, что говорит на сей счет обративший на нее внимание Полищук:

«Однак текст згаданої статті дуже розчаровує. Окремі тези, головно, біографічного характеру (справді, письменник жив і працював на Волині, але це вже загальновідомо й не потребує доказів) О. Галича лише повторюють сказане іншими авторами, інші ж твердження про зв’язки з українською культурою залишаються голослівними й надалі потребують доведення. Одне слово, розважаючи порушену проблему майже на шести сторінках друкового тексту, автор приходить до такого висновку: «Докладніше хотілося б знати і про спілкування О. Кондратьєва з українськими письменниками, рівненськими й волинськими краєзнавцями, мешканцями Дорогобужа, від яких він засвоював невичерпні фольклорні скарби». Отакої! І читачеві хотілося б про це знати. Поготів, він і сподівався (наївно, мабуть!) довідатися про такі речі зі статті з інтригуючим заголовком «Олександр Кондратьєв і Україна». А тут – автор сам розводить руками… Якщо ж про зв’язки з Україною надалі говорити проблематично, то чи правомірно тоді називати міжвоєнне двадцятиліття «українським періодом життя призабутого російського письменника-емігранта», як це робить автор в анотації до журнальної статті?» – Отакої! І Поліщукові стаття Галича вельми не до вподоби! Тоді якого ляда ви, шановний добродіє, притягнули її сюди і ще назвали «істотним чинником»?! Чи може таким чином ви вирішуєте якісь особисті проблеми? Щоб й ненависного «москаля» помиями полити, й колезі свиню підкласти?

И вот добродий просто крушит статью своего коллеги – благо, что крушить заведомо формальную заметку много ума не надо. «Проф. О. Галич, – пишет Полищук, – вважає творчою вершиною саме роман «На берегах Ярыни», через що й присвятив йому більшу частину свого тексту. Інтерпретація роману у виконанні професора, одначе, не найвищої проби. Критик застосовує формулу так званого пообразного аналізу. І чим же дивує читача? У кращому разі, переказуванням сюжетних перипетій героїв. І банальними спостереженнями, які ще можна було би допустити в опусі студента-першокурсника».

Но зачем же обращать внимание на статью такого уровня? И чем объяснить тот факт, что половина собственной полищуковской «реплики», якобы о Кондратьеве, посвящена недостаткам «проходной» статьи Галича? Но самое смешное, что и здесь «рецензент» умудряется попасть впросак. Обнаружив неправильности перевода с русского на украинский, Полищук отмечает: «Враження недорікуватості підтверджують цитати у статті О. Галича, які дуже незґрабно перекладені з російської. Тут натрапляємо на перли типу: «скамейки» замість «лави», «тонкіші» замість «тонші», «на кінець» замість «урешті», «царька» замість «царка», «на дубовому стволі» замість «на кроні дуба», «гривню» замість «гривну» (грошова одиниця і прикраса – то таки різні речі!), «чортеня» замість «чортеняти», «Успеньєвого дня» замість «Успенського дня» або «на Успіння» тощо. Чи то автор так похапцем тлумачив текст, чи то редактор, читаючи рукопис статті, надто замріялася, але результат таки невтішний. Ліпше було би вже подавати цитати в оригінальному звучанні, по-російськи, ніж так шпетити нашу мову, котра – принаймні текст такого рівня – здатна передати цілком адекватно».

Но, занимаясь отыскиванием соринок в глазу у ближнего своего, зрение у нашего критика настроено на тот лад, что в собственном глазу он оказывается не способен увидеть бревна. Ведь что такое найденные Полищуком ошибки по сравнению с тут же выданным его собственным «перлом» – «на дубовому стволі» замість «на кроні дуба»? Оказывается, что ствол и крона в разумении Полищука суть одно и то же! И в его редакции переведенный Галичем фрагмент о низвержении идола Перуна звучал бы следующим образом: «очолювані служителем ворожої йому віри, увірвалися в заборонену огорожу люди з сокирами, підрубали йому міцні ноги, що стояли НА ВКОПАНІЙ В ЗЕМЛЮ ТОВСТІЙ КРОНІ ДУБА…(у Галича: на вкопаному в землю товстому дубовому стволі… правильно – стовбурі)» – Браво, Полищук! Специально для него делаем выписку из толкового словаря: СТВОЛ (укр. СТОВБУР) – основная часть дерева или кустарника от корней до вершины, несущая на себе ветви; КРОНА – вся разветвленная часть дерева с его листвой.

Интересна также реакция критика на сам факт перевода цитат. Он обращает внимание на недостатки перевода, а не на то, что, делая ссылку на конкретное издание, цитаты необходимо подавать исключительно в оригинале, то есть в том виде, в котором они поданы в цитируемой книге. На то и указывается издание, чтобы по нему можно было сверить цитату! Если же хочешь подать перевод, тогда делай сноску и приводи его рядом с оригиналом. Но самого этого факта, свидетельствующего о незнакомстве с формой написания научных статей, Полищук не замечает. По той причине, что сам грешит этим направо и налево: в его авторской монографии «Міфологічний горизонт українського модернізму» цитаты из русско-, англо-, немецкоязычных источников без всяких сносок подаются исключительно в украинских переводах.


Каталог: wp-content -> uploads -> 2014
2014 -> Организация самостоятельной работы учащихся
2014 -> Пояснительная записка Программа Гусаковой В. О. «Земное и небесное воинство. Духовно-нравственные традиции Российской армии»
2014 -> Дэн Иванов Вальдшмидт Будь лучшей версией себя
2014 -> Рабочая программа курса географии 5 класса «Введение в географию»
2014 -> -
2014 -> «Деятельность Абылай хана по укреплению казахского ханства»
2014 -> Великие личности в потоке национальной истории
2014 -> Пояснительная записка Рабочая программа по предмету «Литература»
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   14