Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


О крокодилах в россии




страница13/20
Дата15.05.2017
Размер5.18 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   20

Контекстуальное сближение образов Левиафана и крокодила придает последнему ауру сакраментальной архаики: с оглядкой на библейские тексты в нем видится нечто большее, нежели всего лишь хищное пресмыкающееся или даже дальний родственник баснословных драконов. Родство с библейским Левиафаном делает из крокодила живой образец допотопного боготворения и — в оче­редной раз — поддерживает к нему интерес, не мотивируемый не­посредственно задачами зоологии. В конце XVIII — начале XIX века чучела крокодила, как и за триста лет до этого, охотно выс­тавляются в «вундеркамерах». Кстати, в России таким чучелом не преминул обзавестись уже упоминавшийся Александр Иванович Сулакадзев, неутомимый собиратель древностей, чья фальсифи-


208 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

кация «Песен» Бояна и «изречений новгородских жрецов» побу­дила доверчивого Державина к сочинению поэмы о волхве-кроко­диле Злогоре. «В Петербурге было одно, не очень благородное об­щество, члены которого, пользуясь общею, господствовавшею тогда склонностью к чудесному и таинственному, сами составля­ли под именем белой магии различные сочинения, выдумывали очистительные обряды, способы вызывать духов, писали аптекар­ские рецепты курений и т. п. Одним из главных был тут некто Са­лакидзи, у которого бывали собрания, и в доме его висел на потол­ке большой крокодил»269.





Охота индейцев на крокодилов во Флориде Гравюра Т. де Брюса ле Муна (Bruce Le Моупе)

Отмеченная мемуаристом «склонность к чудесному и таин­ственному» характерна для эпохи XVIII — начала XIX века, ок­рашивая умонастроение просвещенного русского общества и со­путствуя интересу к натурфилософии, надеждам на открытия в ■области естественных наук, медицины, зоологии, ботаники. Лю­бопытство санкционируется в качестве необходимого условия просвещенного знания и объединяет не только ученых. Федор Глин­ка, оказавшийся с русской армией в Европе в годы Наполеоновс­ких войн, спешит запротоколировать увиденное в путевом дневни­ке. В перечне «примечательнейших вещей», составленных русским офицером, находится место окаменелым пальме и крокодилу, об­наруженным в Штутгарте: «Ужели и Германия, — сопровождает




О крокодилах в России

209


свою запись любознательный офицер, — была некогда землею пальм и крокодилов? Последний доказывает, что там, где он най­ден, было море. Так много есть доказательств тому, что большая часть Европы была дном океана. Было время, когда шумели моря в тех местах, где теперь блистают города и цветут долины. Едва ли самый дерзкий ум постигнет все изменения природы»270.



«Аллигатор». Картина Томаса Бэйна (Baynes), 1856

Интерес к новому и неведомому закономерно порождает моду на путешествия и моду на экзотику. Как и всякая мода, последняя не исключает сомнений в ее осмысленности. Константин Батюш­ков в поэме «Странствователь и домосед» (1815) сатирически изоб­ражает мятущегося и неудовлетворенного путешественника, тщет­но ищущего знания и мудрости вдали от дома. Охотник до нового узнает «о жертвах каменной Изиде, / об Аписе-быке иль грозном Озириде, / о псах Анубиса, о чесноке святом, / усердно славимом на Ниле, / о кровожадном крокодиле» и о многом другом, но не может ни в чем найти удовлетворения: «Поклонник суетным меч­там, / Он осужден искать... чего — не знает сам!»271 Традиция осуж­дения праздного любопытства, восходящая к христианским авто­рам, в эпоху Батюшкова кажется уже вполне анахронистичной. Любопытство и научный поиск оказываются отныне — и остают­ся по сей день — рафинированной формой потребительства, де­монстрирующей ценностный «товарообмен» культурных артефактов и научной информации272. В начале XIX века интерес к античнос­ти соседствует с интересом к Египту, интерес к Индии сопровожда-



210 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

ется романтизацией «диких» культур. Крокодилам также довелось здесь сыграть свою роль. Среди небылиц, которые рассказывал о себе скандально известный граф Федор Иванович Толстой-«Аме-риканец» (или небылиц, которые рассказывали о нем — картеж­нике, бретёре и незаурядном врале), современники вспоминали анекдот о якобы привезенном Толстым из Америки живом огром­ном крокодиле. В пересказе Ильи Толстого, сына Л. Н. Толстого, «крокодил этот ел только живую рыбу и предпочитал осетров и стерлядей. Толстой ходил по всем друзьям и знакомым занимать деньги на покупку этой рыбы. — Да ты убей крокодила, — посо­ветовал ему кто-то. Однако такого простого разрешения этого воп­роса Толстой принять не мог, и, вероятно, он разорился бы на этом крокодиле окончательно, если бы крокодил, в конце концов, не околел сам»273. Хотя анекдот этот доверия, понятным образом, не вызывает, но современники Толстого-«Американца» уже могли видеть в Петербурге живого крокодила. В 1830-х годах в доме купца Луки Таирова (находившемся на месте нынешней гостиницы «Ас-тория» на Большой Морской улице, № 39) размещался зверинец Карла Берга, где показывали живых змей и крокодилов, которых «в известные часы кормили живыми кроликами и птицами»274.

Появление петербургского зверинца с содержащимся в нем крокодилом было одним из тех событий, которые подспудно со­путствовали размыванию и выхолащиванию символического кон­текста, характеризовавшего образ экзотического пресмыкающего­ся еще в XVIII веке. Забавным примером такого «одомашнивания» может служить нравоучительное четверостишие, опубликованное без подписи в 1826 году в «Невском альманахе» и атрибутирован­ное усилиями Н. О. Лернера А. С. Пушкину и Η. Μ. Языкову275. В демонстрацию нехитрой морали («всегда имеет верх над слабостию сила») крокодил в этом стихотворении оказывается в одном водо­еме со щуками: «Страшатся щуки крокодила»276. После собрания сочинений Пушкина под редакцией С. А. Венгерова (1915), стихот­ворение, содержащее замечательную ихтиологическую новость и (нарочито?) ходульное нравоучение, включалось во все последую­щие пушкинские собрания в раздел «коллективное»: какую роль сыграл в написании этого стихотворения Пушкин, увы, не ясно.

ОРАТОРЫ, СУДЬИ, НАСИЛЬНИКИ: ДОСТОЕВСКИЙ VS. ЧЕРНЫШЕВСКИЙ

Естественно-научные и медиальные факторы, способствовавшие опровержению фантастических представлений о не столь уж, как оказалось, загадочном звере, выразились также в языковом плане.

О крокодилах в России 211

В психолингвистике давно описано явление, получившее название вербальной, или семантической сатиации — эффект, выражаю­щийся в субъективной утрате (или трансформации) значений слов, которые, с одной стороны, обладают семантической уникальнос­тью, а с другой — слишком часто повторяются277. Лексема «кроко­дил» оказалась в данном случае жертвой ее сигнификативной мифологизации: то, что казалось страшным и диковинным, начи­нает постепенно вызывать усмешку. Не теряя первоначального — устрашающего — значения, слово «крокодил» постепенно обнару­живает инверсивные коннотации, превращающие страшное пре­смыкающееся в персонаж анекдота и шутки. Ранним примером такой ресемантизации может служить упоминавшийся выше лубок «Баба-яга едет с крокодилом драться». В XIX веке использование образа крокодила в юмористическом контексте становится еще бо­лее привычным.

Н. В. Гоголь в отрывке «Рим» (1843) упоминает о «парижских крокодилах», таращившихся, разинув рот, на витрины магазинов. Не таковы, по мнению Гоголя (вторящего в данном случае Стен­далю), жизнелюбивые итальянцы, ничем не схожие с французс­кими рептилиями278. В 1860-е годы комическую «крокодилиаду» продолжит рассказ (или, точнее, сатирический памфлет) Φ. Μ. До­стоевского «Крокодил. Необыкновенное событие, или Пассаж в Пассаже» (1865). Сюжет рассказа, ведущегося от лица очевидца «необыкновенного события», нарочито абсурден: в Петербургском пассаже крокодил, содержащийся в специальном вольере и демон­стрируемый посетителям за деньги, проглатывает на глазах рас­сказчика его приятеля, сослуживца-чиновника, причем проглочен­ный не только остается жив в брюхе крокодила, но и собирается оставаться там далее. Новое местопребывание обнаруживает в про­глоченном чиновнике страсть к велеречивым рассуждениям об общественной пользе, естественных науках, экономическом про­грессе и, в частности, о социальной никчемности искусств и ли­тературы. Сам Достоевский объяснял замысел своего рассказа «ли­тературной шалостью» — стремлением написать «фантастическую сказку, вроде подражания повести Гоголя "Нос"»279. Современни­ки вычитывали в рассказе Достоевского, однако, вполне злобод­невную сатиру, а именно пародию на риторику «нигилистической» и либеральной журналистики: проповеди Д. И. Писарева, В. А. Зай­цева, А. А. Краевского, но прежде всего — Н. Г. Чернышевского. Содержательные переклички в рассуждениях резонерствующего героя рассказа с дидактикой автора скандальных диссертации «Эс­тетические отношения искусства к действительности» и романа «Что делать?» обыгрываются у Достоевского намеками на личную жизнь Чернышевского. Ко времени появления рассказа в печати

212 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

Чернышевский уже как три года был арестован, но продолжал вос­приниматься как харизматический наставник «передовой обще­ственности». В глазах современников трагическая судьба Черны­шевского усугублялась семейной драмой (или, точнее сказать, семейным фарсом) в его отношениях с женой — легкомысленной и распутной особой, меньше всего похожей на самоотверженных жен каторжан-декабристов. Рассказ Достоевского давал основания проводить определенные параллели: проглоченный крокодилом чиновник, претендующий быть учителем человечества («Теперь я могу мечтать об улучшении судьбы всего человечества и, научен­ный опытом, давать уроки»), уверенно соотносился с Чернышев­ским, «проглоченным» государственной властью; хорошенькая и кокетливая жена проглоченного чиновника отказывается, несмот­ря на его призывы, последовать за ним в крокодилово брюхо, сле­дуя примеру Ольги Сократовны, жены Чернышевского, не поже­лавшей разделить с мужем бремя многолетней каторги и ссылки280. Усмотренная в рассказе Достоевского пародия на трагическую участь харизматического кумира демократической общественности стала поводом к обструкции писателя, поспешившего выступить с опровержением аллегорического прочтения его рассказа. На том, что в главных героях рассказа нельзя видеть карикатуру на реаль­ные лица, настаивает и автор комментария к академическому со­бранию сочинений281. Между тем приводимые в том же издании черновые наброски Достоевского дают основания для сомнения в категоричности этого утверждения282. Так, например, выясняет­ся, что проглоченный герой не только собирается распространять естественные науки (хотя и сознается, что их не знает), но и объявляет себя автором романа под названием «Как?»283. Увере­ния Достоевского в том, что его рассказ не метит в автора рома­на «Что делать?», оказались вполне тщетными и во мнении чи­тательской аудитории. По воспоминаниям К. И. Чуковского можно судить, как болезненно воспринимался рассказ Достоев­ского даже десятилетия спустя после его написания: примерно в 1915 году Чуковский читает вслух рассказ Достоевского; во вре­мя чтения в комнату вошел И. Е. Репин, сел, но когда понял, какое именно произведение читается, «крепко зажал оба уха ру­ками и забормотал что-то очень сердитое», пока рассказчик не догадался остановиться284. В самом деле, сколь бы условным ни был прототип незадачливой жертвы прожорливого крокодила (Достоевский, кстати говоря, нарочито неверно этимологизиру­ет это слово как происходящее от французского croquer, т. е. «едок», «пожиратель»), он, во всяком случае, наиболее близок к Чернышевскому с его декларативным утилитаризмом и любовью к фундаментальным вопросам.



О крокодилах в России

213


Интерпретируемый в социально-полемическом контексте рас­сказ Достоевского прочитывается его комментаторами безотноси­тельно к образу крокодила. Вероятно, особо глубоких коннотаций в данном случае и впрямь нет. Сам Достоевский вспоминал в «Дневнике писателя», что поводом к написанию рассказа о кроко­диле послужило известие о живом крокодиле, демонстрировав­шемся в Пассаже за деньги неким немцем285. В идейно-типологичес­кой ретроспективе крокодил Достоевского не исключает, однако, не только ассоциативных, но и содержательных параллелей, напри­мер, может быть уподоблен левиафану — символу Вавилонского царства (Исайи 25: 1) или Левиафану Томаса Гоббса («Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и граж­данского», 1651) — аллегории государства, чья антропоморфная монструозность спасительна для тех, кто хочет находиться под его защитой, и губительна для тех, кто ему противится. Гоббс опреде­лял «великого Левиафана» в начале своего сочинения как «искус­ственного человека»; изображение такого человека было грави­ровано и на фронтисписе первого издания гоббсовского трактата: тело его составляют множество человеческих фигурок; в короне, со скипетром и мечом, раскинув руки, он ограждает собою раскинув­шийся под ним город-государство286. В антропоморфном истолко­вании библейского левиафана Гоббс не был вполне оригинален, схожие объяснения предлагались и в библеистике его времени287, но во мнении большинства читателей метафора Гоббса противоречи­ла общераспространенному представлению о левиафане как морс­ком чудовище288. Ранним примером полемической реинтерпретации гоббсовской метафоры стал трактат епископа Джона Брэмхола (Bramhall) под характерным названием «Ловля Левиафана, или Большого кита» («The Catching of Leviathan or the Great Whale», 1658). Авторизованная Бошаром экзегеза, однозначно отождествлявшая левиафана с крокодилом, еще более осложняла политическую рито­рику гоббсовского трактата библейско-«зоологическими» аналогия­ми289. В XIX веке изображение Левиафана в образе крокодила появит­ся и на обложках переиздания самого сочинения Гоббса290.

В известных текстах Достоевского имя Гоббса не упоминает­ся, но содержательные сближения в рассуждениях о природе цивилизационного процесса, функциях государства, коллективных обязанностях и индивидуальных правах говорят о том, что основ­ные идеи «Левиафана» были Достоевскому принципиально не безразличны291. Таково, между прочим, рассуждение о якобы соприродном человеку эгоизме, не вошедшее в окончательный текст рассказа («Какая гуманность? Всякий живет для себя»)292, перекликающееся с расхожим постулатом Гоббса о «войне всех про­тив всех». Косвенным свидетельством о знакомстве Достоевского с



214 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

именем левиафана в том значении, в каком оно связывалось с сочи­нением английского философа, служит планировавшееся им учас­тие в альманахе В. Г. Белинского «Левиафан»293. Хлопоты Белинс­кого результата не дали, издание альманаха не состоялось, но, насколько можно судить по концепции нереализованного предпри­ятия, он должен был служить продолжением сборника «Физиоло­гия Петербурга» и специализироваться на общественно-политичес­кой проблематике, созвучной «гоббсовскому» названию294.

В истории политической теории «зоологическое» истолкова­ние гоббсовских Левиафана и Бегемота («Behemoth or the Long Parliament») доказало известную продуктивность (вопреки предо­стережениям самого Гоббса об опасности метафор)295. Среди самых известных реинтерпретаций гоббсовской метафоры — работа Кар­ла Шмитта «Левиафан в теории государства Гоббса. Смысл и не­удача одного политического символа» (1938). Шмитт, вослед Брэм­холлу, поставил Гоббсу в вину дезориентирующее истолкование библейской символики в каббалистическом смысле и использовал образ левиафана и бегемота, чтобы противопоставить морские и сухопутные цивилизации296. Идеологические смыслы, вчитывае­мые в метафоры Гоббса, не имеют, конечно, непосредственного отношения к Достоевскому, но показательны в отношении самих возможностей расширительного истолкования использованного им образа. В русской литературе о таких возможностях напомнит, среди прочих, Максимилиан Волошин, скрестивший Левиафана библейского текста и Левиафана Гоббса в стихотворении, рисую­щем монструозное творение — всепожирающее государство.

«Он в день седьмой был мною сотворен, —

Сказал Господь, —

Все жизни отправленья

В нем дивно согласованы:

Лишен

Сознания — он весь пищеваренье.



И человечество издревле включено —

В сплетенье жил на древе кровеносном

Его хребта, и движет в нем оно

Великий жернов сердца.

Тусклым, косным

Его ты видишь.

Рдяною рекой

Струится свет, мерцающий в огромных

Чувствилищах.

А глубже, в безднах темных,

Зияет голод вечною тоской.

О крокодилах в России 215

Чтоб в этих недрах, медленных и злобных, Любовь и мысль таинственно воззвать,


Я сотворю существ, ему подобных,
И дам им власть друг друга пожирать»297.

«Левиафан» Гоббса — не единственный текст, позволяющий впитывать в образ крокодила политологические смыслы. В том же контексте об экзотическом пресмыкающемся вспомнит Жан Лек­лерк, один из пропагандистов гражданской философии (civil philosophy) Локка во Франции. Локк отстаивал в «Essays» идею о том, что «естественный человек» не нуждается в правилах силло­гистической логики, чтобы правильно мыслить. Название трактата Леклерка «Parrhasiana» (1699) обыгрывает риторический термин παρρησία (из греч. πάν, ρησις — «вся речь», полная откровен­ность; лат. licentia), обозначающий фигуру мысли и «вольной» речи, допускающей свободу оратора в выражении мыслей и эмо­ций. В своем сочинении Леклерк иллюстрирует различие между приверженцами антисхоластической мысли и адептами «фальшивой риторики» сравнением двух художников, «один из которых изобра­жает природу и показывает то, что может быть увидено, а другой создает таких животных, которых он бы никогда не увидел, — на­пример, слона с головой крокодила»298. Риторика переворачивает естественные отношения между идеями и словами, человеком и языком, позволяя создавать химеры, не имеющие отношения к дей­ствительности. Необходимо отрешиться от власти слов, и тогда ста­нет ясно, что в действительности есть слоны и крокодилы, но нет созданного словами фантазма — слонокрокодила299. Нечто похожее происходит и в рассказе Достоевского: симбиоз чиновника и кро­кодила вполне возможен в мире фантазмов, порождаемых пустопо­рожней риторикой и публицистической силлогистикой нигилистов и либералов.

Нелишне заметить, что в современной культуре рассказ Дос­тоевского живет своей жизнью, а его интертекстуальное прочтение (в том числе и вышепредложенное) заслуживает методологических, а точнее сказать — жанровых оговорок. Это особенно очевидно на фоне инициированной психоаналитическими исследованиями Фрейда традиции сексологической интерпретации творчества До­стоевского, принципиально подразумевающей возможность таких истолкований, с которыми сам автор, скорее всего, не согласился бы уже потому, что они обнаруживают его подсознательные стра­хи и утаенные пристрастия. (Те же аргументы традиционно адре­суются и критикам фрейдизма, не желающим признавать малопри­ятную изнанку собственной психики.) Рассказ «Крокодил» также не остался без внимания психоаналитически ориентированных

216 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

интерпретаторов. Г. А. Левинтон специально останавливается на фаллической символике прожорливого чудовища (привлекшего внимание исследователя своим длинным хвостом) и усматрива­ет в рассказе Достоевского обеденную метафорику еды-дефека­ции и орально-анально-генитального контакта300. В интерпретации M. H. Золотоносова крокодил, напротив, решительно феминизиру­ется, а его образ представляется пугающим символом vagina dentata — ведь проглотивший чиновника крокодил не только зубаст: возможность его вспороть указывает, по мнению исследо­вателя, «именно <...> на вагинальную природу крокодила». Мало того. «Крокодил с Иваном Матвеевичем внутри выполняет роль жилища Бабы-яги, в котором дверь — это рот-vagina, поглотив­шая любопытного мужчину»301. Что же до сосуществования в рас­сказе Достоевского вагинальных и фаллических коннотаций, то вся суть в том, как смотреть или, точнее, кто смотрит: крокодил «является бисексуальным персонажем — женским для Ивана Матвеевича и мужским для Елены Ивановны»302. Филология тоже может быть забавной...

С легкой руки Достоевского, инвективно-социальным подтек­стам крокодильей метафорики в русской культуре была уготована долгая жизнь. Вероятно, не без оглядки на Достоевского о кроко­дилах вспомнит спивающийся и бедствующий Николай Успенс­кий, разыгрывавший за подаяние шутовские представления перед публикой. В пересказе Корнея Чуковского, «он играл перед улич­ной толпой на гармонике, на гитаре, на скрипке, он распевал куп­леты и частушки, он разыгрывал целые сцены с маленьким кро­кодиловым чучелом, которое всюду таскал за собой, и, дергая его за веревку, произносил от его лица монологи.

— Господа честные крокодилы, желаю вам доброго здравия! — кричал он собравшейся публике от имени своего крокодила»303.

РЕВОЛЮЦИОННЫЕ БУДНИ: ДО И ПОСЛЕ

Литература конца XIX — начала XX века усиливает комические коннотации, связываемые с образом крокодила. В пьесе-шутке А. П. Чехова «Медведь» (1888) грубиян Смирнов, требующий у хоро­шенькой вдовы вернуть деньги, одолженные у него ее покойным мужем, разражается речью, где с крокодилами оправданно сравни­вается прекрасная половина человечества:

«Посмотришь на иное поэтическое создание: кисея, эфир, полубогиня, миллион восторгов, а заглянешь в душу — обыкновен­нейший крокодил! <...> Но возмутительнее всего, что этот кроко­дил почему-то воображает, что его шедевр, его привилегия и мо-

О крокодилах в России 21 7

нополия — нежное чувство!. Да черт побери совсем, повесьте меня вот на этом гвозде вверх ногами — разве женщина умеет любить кого-нибудь, кроме болонок?.. В любви она умеет только хныкать и распускать нюни! Где мужчина страдает и жертвует, там вся ее любовь выражается только в том, что она вертит шлейфом и ста­рается покрепче схватить за нос. Вы имеете несчастье быть жен­щиной, стало быть, по себе самой знаете женскую натуру. Скажите же мне по совести: видели ли вы на своем веку женщину, которая была бы искренна, верна и постоянна? Не видели!304

Упоминания о крокодилах привносят в тривиальный дискурс повседневности элементы экзотики, непредсказуемости, абсурда и игры. Владимир Соловьев в уничижительной рецензии на стихот­ворный сборник «Русские символисты» (1895) пародирует ложную многозначительность Валерия Брюсова, обыгрывая анималистичес­ки-спиритуальную метафорику: «Своей судьбы родила крокодила / Ты здесь сама / Пусть в небесах горят паникадила, — / В могиле — тьма»305. Пародийное упоминание о крокодиле встречается у Соло­вьева также в ранее написанной басне «Эфиопы и бревно» (1894): здесь обыгрывается описание экзотической Ефиопии — страны «близ ворот потерянного рая», «где пестрый леопард <...>, где во­дится боа, где крокодил опасен»306. Соловьев едва ли мог предвидеть, что вышучиваемая им экзотика через несколько лет станет основ­ной темой провозвестника русского «акмеизма» Николая Гумилева. Первый поэтический сборник Гумилева («Романтические цветы», 1907) представлял читателю весь набор экзотических атрибутов — и особенно экзотических животных. В небольшой по объему книжке появляются гиппопотам, слоны, фламинго, павлины, львы, жираф, ягуар, носорог, шакал, тигры, обезьяны, пантера, кенгуру, леопард, попугай, дельфины и, конечно, крокодил. Крокодил оказался при этом персонажем сразу двух стихотворений, послужив созданию сю­жета о некоем замысловатом ритуале, приуроченном ко времени им­ператора Каракаллы:

Мореплаватель Павзаний


с берегов далеких Нила
в Рим привез и шкуры ланей,
и египетские ткани,
и большого крокодила.

Животному оказываются особые почести: его выходит встре­чать сам император «в пурпуровом уборе»:

И какой-то сказкой чудной, Нарушителем гармоний,

Крокодил сверкал у судна

Чешуею изумрудной

На серебряном понтоне307.

В другом стихотворении («Каракалла») поэт, обращаясь к римскому императору и сравнивая его с Фебом, также не забы­вает упомянуть о привезенном с Нила «дремлющем» «темно-изумрудном крокодиле»308. Загадочный сюжет стихотворений и та роль, которая отводится в нем крокодилу, позволяет думать, что Гумилев имел в виду некое действительное событие, датируемое эпохой «извращений Каракаллы». По мнению М. Баскера, тор­жественное подношение пресмыкающегося императору следует понимать в данном случае не в церемониальном, но прямо в ри­туально-оккультном смысле: крокодил, по Баскеру, это — ни много ни мало — «мощное магнетическое средство» (potently magnetic instrument) в сновидческом общении с потусторонним миром309. Можно спорить о том, насколько такая интерпретация согласуется с мифопоэтическим миром «Романтических цветов», но с исторической точки зрения такая реконструкция ритуала ничем не подтверждается. Из общедоступных текстов по истории Рима Гумилев мог знать только то, что крокодилы иногда служи­ли увеселению в публичных зрелищах: так, например, по сообще­нию Плиния Старшего, Август позволил убить 36 крокодилов в цирке Фламиния (Plin. Nat. 8, 96). Император Элагабал (в близ­кую к правлению Каракаллы эпоху) держал крокодила в качестве «домашнего животного», преследуя при этом, судя по всему, од­нако, тоже не ритуальные, а развлекательные цели310. Объяснение замысловатого стихотворения Гумилева стоит, вероятно, искать в оккультной литературе — сочинениях Папюса и особенно Елены Блаватской, которую поэт читал и, как кажется, ценил3". В ее «Тайной доктрине» крокодил неоднократно появляется (с нео­пределенными отсылками к древнеегипетской религии)как «дво­який символ Неба и Земли, Солнца и Луны, посвященный в силу своей земноводной природы Озирису и Исиде». Неудивительно, что, вопреки серьезности поэтических претензий Гумилева, выс­пренний экзотизм его первого сборника не обошелся без крити­ки. При очевидной склонности автора к ходульной многозначи­тельности, вольное или невольное подражание «колониальной» тематике Леконта де Лиля и Киплинга легко могло показаться комичным уже потому, что плохо вязалось с представлением о русском поэте, воспевающем белых первопроходцев африканских пустынь и индийских джунглей312.

В 1911 году крокодил дает название юмористическому журна­лу, выходившему в Одессе (1911—1912). Ресторанный репертуар



О крокодилах в России 219

пополняется популярными стихами Н. Агнивцева, положенными на музыку Ю. Юргенсоном «Удивительно мил / жил да был кро­кодил». «Милые крокодилы» появляются на карикатурах и в анекдотах313. К этому же времени относятся и первые детские иг-рушки-«крокодильчики»314. Комической фольклоризации образа сильно поспособствует стихотворение Корнея Чуковского «Кро­кодил» (1917), ставшее со временем одним из наиболее популяр­ных произведений детской литературы315.

История о Крокодиле Крокодиловиче, разгуливавшем по ули­цам Петрограда, курившем папиросы и говорившем по-турецки, ознаменовывает события поистине «исторического» масштаба. Обиженный оскорблениями прохожих Крокодил проглатывает обидчиков и тем самым вызывает на подвиги доблестного Ваню Васильчикова — мальчика, знаменитого тем, что он «без няни гу­ляет по улицам». Вооруженный игрушечной саблей, удалой герой заставляет «кровожадную гадину» возвратить проглоченное и вер­нуться в Африку. Здесь пострадавший репатриант рассказывает о невзгодах зверей в Петроградском зоосаде и собирает войско, от­правляющееся войной на Петроград. Далее следует рассказ о гран­диозном наступлении африканских зверей, которых Ваня Василь­чиков побеждает во главе городской детворы. Победа приносит всеобщий мир, экологически-политическое согласие людей и жи­вотных — Ваня выпускает на свободу из зоосада зверей, а те с ра­достью становятся ручными:

И наступила тогда благодать:


Некого больше лягать и бодать. <...> Счастливы люди, и звери, и гады,
Рады верблюды, и буйволы рады.
Нынче с визитом ко мне приходил — Кто бы вы думали? — сам Крокодил316.

Почти сразу с момента своей публикации детское стихотворе­ние Чуковского породило разноголосицу мнений: Чуковский поз­же вспоминал, что его известность как писателя началась именно с публикации «Крокодила», хотя до него им было уже написано двенадцать книг. Исключительная популярность этого стихотворе­ния у современников объясняется несколькими обстоятельствами. С одной стороны, «Крокодил», названный самим автором «старой-престарой сказкой» и, по определению, ориентированный на дет­ское чтение, воспринимался взрослыми читателями в контрасте с расхожими текстами детской литературы — сентиментальной ди­дактикой святочных историй, умилительными нравоучениями Лидии Чарской, репертуаром журнала «Задушевное слово». С дру-



220 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

гой стороны, взрослые читатели, искушенные в традиционном для русской литературы «эзоповом языке», усмотрели в сказке скры­тые отсылки к «серьезной» и притом идеологически нагруженной литературе — напоминание о «Крокодиле» Достоевского, пародию на лермонтовского «Мцыри» и на «Несчастных» Н. А. Некрасова (в монологе крокодила, живописующего ужасы Зоосада: «Узнай­те, милые друзья, / Потрясена душа моя» и т.д.). Не обошлось и без политического прочтения: в запрете крокодилу говорить по-не­мецки (в издании 1917 года; в последующих изданиях крокодил заговорит по-турецки) читатели увидели сатиру на германофобию первых лет войны (переименование Петербурга в Петроград, за­прет на немецкий язык в общественных местах)317, а в образе Вани Васильчикова усмотрели фигуру А. Ф. Керенского (в первом изда­нии: «Спаситель Петрограда от яростного гада»). Остается гадать, насколько сознательны интертекстуальные отсылки «Крокодила». Позднее Чуковский будет уверять читателей своих воспоминаний, что сказка писалась на одном дыхании и диктовалась «терапевти­ческим» соображением — стремлением отвлечь внимание заболев­шего ребенка от приступов болезни; однако дневниковые записи свидетельствуют о другом, а именно о том, что стихотворение со­здавалось долго и вдумчиво318. Косвенным доводом в оправдание «интертекстуального» прочтения «Крокодила» служат и другие детские стихи писателя, в большей или меньшей степени обнару­живающие небезразличие Чуковского к литературным и обще­ственно-политическим аллюзиям319. Заметим, что в ряду текстов (странным образом не попавших в поле зрения писавших о «Кро­кодиле»), литературно предвосхищавших стихотворение Чуков­ского, следует указать на детские произведения Льюиса Кэррол­ла. Именно Кэрролл сделал крокодила персонажем детской литературы — прожорливым героем знаменитого стихотворения из «Алисы в стране чудес» (1865) «How doth the little crocodile»320, a также головоломки о крокодиле (a changed crocodile), включен­ной в первый том романа «Сильви и Бруно» (1889)321. Трудно поверить, что Чуковский — англицист и англоман, переводивший и настойчиво пропагандировавший англо-американскую литера­туру в России, — не имел представления о книгах, считавшихся к началу XX века классикой англоязычной литературы для детей и созвучных ему как в жанровом, так и в собственно стилисти­ческом плане322.

В 1920-е годы эмоциональный эффект реальных или вообра­жаемых намеков Чуковского получает идеологическую оценку. Н. К. Крупская увидела в «Крокодиле» пародию на «Несчастных» Некрасова и высказала свое негодование на страницах «Правды»323. Нужно думать, что с образом крокодила у Крупской связывались

О крокодилах в России 221

иные ассоциации; десятью годами ранее ее супруг усматривал кро­кодильи слезы в сетованиях меньшевиков на развязанный боль­шевиками красный террор: «Когда мы применяем расстрелы, они обращаются в толстовцев и льют крокодиловы слёзы, крича о на­шей жестокости»324. В ходе инициированного Крупской и незамед­лительно набиравшего силу осуждения «чуковщины» «Крокодил» причисляется к книгам «явно контрреволюционного содержания», дающим к тому же «неправильное представление о мире живот­ных»325. Нападки на автора могли бы иметь печальные послед­ствия, если бы не вмешательство благоволившего к Чуковскому Максима Горького. В открытом письме-ответе Крупской в редак­цию газеты «Правда» «Крокодил» получил оправдание из уст жи­вого классика пролетарской литературы326. Разноречивые мнения, высказанные в центральном органе партийной прессы столь зна­ковыми фигурами «культурного фронта» СССР, несомненно, так или иначе способствовали рекламе как самого стихотворения Чу­ковского, так и его основного персонажа. Спорадические демар­ши по адресу детских произведений писателя327 оттеняются благо­волением властей (не исключено, что не последнюю роль в успехе заступничества Горького сыграло то, что его оппонентом была именно Н. К. Крупская, персонально раздражавшая Сталина): сти­хотворения Чуковского, не забывавшего о крокодилах и в других своих сказках, многократно издаются и мало-помалу способству­ют читательской «реабилитации» хотя и прожорливого (в «Тарака­нище» крокодил проглатывает жабу, в «Мойдодыре» — мочалку, в «Бармалее» — Бармалея, а в «Краденом солнце» — солнце), но в общем сговорчивого пресмыкающегося.

Сатирически аллюзивному прочтению стихотворения Чуков­ского и юмористическому истолкованию образа крокодила вооб­ще сопутствует текст песни, получившей массовое хождение в культуре 1920-х годов:

По улице ходила большая крокодила,

Она, она зеленая была.

В зубах она держала кусочек одеяла,

Она, она голодная была.

А ну-ка раз-два-три, ходила крокодила,

Эх — голодная была.

Увидела верзилу, и цап его за рылу,

Она, она голодная была.

А ну-ка раз-два-три, ходила крокодила,

Эх — голодная была.

Увидела француза, и цап его за пузо,

Она, она голодная была.

222 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

А ну-ка раз-два-три, ходила крокодила, Эх — голодная была.


Увидела китайца, и цап его... за ногу, Она, она голодная была.

В городском фольклоре города Николаева сюжет этого стихо­творения позднее будет связан с арестом в 1918 году революци­онными матросами основателя Николаевского зоопарка и городс­кого головы Николая Павловича Леонтовича. Пока арестованный находился под стражей, из зверинца сбежал крокодил. Это спас­ло Леонтовича: ему было поручено вернуть беглеца в зоопарк. По легенде, пойманное животное торжественно везли по цент­ральной Соборной улице в сопровождении красноармейской охраны328.

В 1922 году название «Крокодил» получает журнал, на долгие годы ставший ведущим сатирическим периодическим изданием в СССР (с 1932 года он печатался в издательстве «Правда» и выхо­дил три раза в месяц). По воспоминаниям карикатуриста Бориса Ефимова, работавшего в «Крокодиле» со времени его основания, создание нового журнала было ознаменовано поэтическим опусом Демьяна Бедного, оперативно скорректировавшим зоологические дефиниции: любимый поэт Ильича, а позже Сталина «неизменно приходил на редакционные заседания <...>, и даже написал нечто вроде крокодильского "манифеста" под названием "Красный кро­кодил, смелый из смелых — против крокодилов черных и бе­лых"»329. В 1923 году любители революционной музы могли насла­диться очередным шедевром Демьяна Бедного на крокодилью тему — антирелигиозной поэмой «Как крокодил в церковь ходил», изданной отдельной брошюрой с иллюстрациями Μ. Μ. Черемны­ха тиражом 10 тысяч экземпляров330. В 1924—1925 годах одним из рупоров антирелигиозной пропаганды был журнал «Безбожный крокодил», а рекомендованный для «красноармейских клубов и народных домов» театральный репертуар тогда же публиковался в брошюрах под названием «Живой крокодил», которое теперь контекстуально ассоциировалось с победно-сатирическим обличе­нием буржуев, кулаков и саботажников-бюрократов331.

Идеологическое прочтение имени «крокодил» стало поводом к юмореске М. А. Булгакова «Крокодил Иванович», опубликован­ной в берлинской газете «Накануне» в 1924 году. Автор приводит письмо безымянного корреспондента о «невероятной истории», случившейся на некоем заводе. Две работницы разрешились от бремени, и «завком предложил устроить младенцам октябрины, дабы вырвать их из рук попов и мракобесия, назвав их революци­онными именами Октября»:



О крокодилах в России 223

«В назначенный час зал нашего клуба имени Коминтерна за­полнился ликующими работницами и работниками. И тут Гав­рюшкин, известный неразвитием, но якобы сочувствующий, зав­ладел вне очереди словом и громко предложил морозовскому сыну-ребенку имя:

Крокодил.

И мгновенно указанный младенец на руках у плачущих мате­рей скончался.

Отсталые старческие элементы женщин подняли суеверный крик, и вторая мать бросилась к поселковому попу, и тот, конеч­но, воспользовавшись невежеством, младенца со злорадством ок­рестил во Владимира».

Женщина-врач тщетно пытается объяснить заводчанам, что причина смерти младенца, названного Крокодилом, — «непреодо­лимая кишечная болезнь», но «темные бабы» объяснению не по­верили, а «разнесли по всем деревням слухи и пропаганду хитрого попа и никто более октябриться не несет»332.

Булгаков заверяет читателя в подлинности опубликованного им письма. Сколь бы фантастическим это ни представлялось се­годня, в 1920-е годы сообщение о диковинном наименовании ре­бенка Крокодилом могло показаться вполне правдоподобным. Не­задолго до публикации Булгакова, в том же 1924 году в газете «Правда» (от 12 июля) была опубликована статья «Новые имена», призывавшая отказываться в выборе имени от святцев и церков­ной ономастики. В ряду новых (и документально засвидетельство­ванных) имен 1920—1930-х годов многие не уступят в своей эксцен­тричности Крокодилу: Эмбрион, Портфель, Заготскот (Заготовка скота), Индустрия, Герб, Серп, Молот, Вагон, Винегрет, Электро­фин, Профинтерна, Кро (Контрразведывательное отделение), Пятьвчет (Пятилетку — в четыре года), Протеста, Гелиотроп, Оюш­минальда (Отто Юльевич Шмидт на льдине) и т.д.333 Название разоблачительного журнала, стоившее жизни вышеозначенному младенцу, не исключало, по-видимому, перекличек и со стихот­ворением К. Чуковского, как о том можно судить по повести Л. Пантелеева и Г. Белых «Республика Шкид» (1926). Герои-беспри­зорники именуют здесь «Крокодилом» жалкого и трусливого пре­подавателя рисования по фамилии Айвазовский. Презренный интеллигент в очках — анахронизм отжившей России — ознаме­новывает свое появление в детской колонии чтением стихотворе­ния Чуковского, но в результате приобретает уничижительную кличку и становится жертвой коллективного садизма.

Благодаря ли стихотворениям К. Чуковского (называемым им самим «мои крокодилиады») или журналу «Крокодил», анекдо­тические упоминания о крокодилах в советской культуре предста-



224 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

ют к 1940-м годам чем-то вроде устойчивого топоса, кочующего по страницам и названиям прозаических и стихотворных произ­ведений. В повести Аркадия Гайдара «Школа» (1930) читателю сообщался анекдот на тему об арзамасском купце Синюгине. Купец «выписал из Москвы настоящего живого крокодила, ко­торого пустил в специально выкопанный бассейн. Когда кроко­дила везли с вокзала, за телегой тянулось такое множество любо­пытных, что косой пономарь Спасской церкви Гришка Бочаров, не разобравшись, принял процессию за крестный ход с Оранской иконой Божией Матери и ударил в колокола. Гришке от еписко­па было за это назначено тринадцатидневное наказание. Многие же богомольцы говорили, что Гришка врет, будто бы зазвонил по ошибке, а сделал это нарочно из озорства. Мало ему покаяния, а надо бы для примера засадить в тюрьму, потому что похороны за крестный ход принять — это еще куда ни шло, но чтобы этакую богомерзкую скотину с пресвятой иконой спутать — это уж смер­тный грех»334. В 1941 году в одном из самых популярных фильмов советского комедийного репертуара «Антон Иванович сердится» (реж. А. Ивановский, сценарий Е. Петрова (Катаева) и Г. Мун­блита) стихотворение про «большую крокодилу» получит «сим­фоническую» авторизацию в образе композитора Керосинова (его роль гениально исполнил С. Мартинсон). «Всеобщее весе­лье», рекомендованное к массовому освоению сталинским лозун­гом «Жить стало лучше, жить стало веселее», декларируется по сюжету фильма торжеством оперетты, противопоставляемой за­нудным и устарелым органным фугам. Занятно при этом, что «симфония» Керосинова, помпезно аранжирующая незамысло­ватый мотив «По улице ходила большая крокодила», хотя и выс­меивается как пример бездарного сочинительства, мелодически соответствует именно оперетте. Наконец, «крокодил» дает назва­ние веселым играм и развлечениям — так, например, в Костром­ской губ. «крокодилом» в конце 1920-х годов называют игру в крокет335.

В годы войны победное шествие анекдотических крокодилов в советской культуре приостанавливается. Комические образы ус­тупают место воспоминаниям о «крокодильих» инвективах. В ква­зифольклорной «Былине о богатырях Отечественной войны», со­чиненной М. К. Рябининым, вполне в традиции державинских филиппик удостаивается немецкий генералитет:

Как в германской палате министерской Собиралося собранье офицерское,


Тут съезжались крокодилы кровожадные,
Во главе того разбойника да Гитлера336.

О крокодилах в России 225

ОТТЕПЕЛЬ, ЗАСТОЙ, ПЕРЕСТРОЙКА...

1960-е годы возвращают крокодилам медиальную привлекатель­ность. Для рядового советского читателя, лишенного доступа к социальной критике, журнал «Крокодил» (тираж которого в 1965 году составлял 2 млн 900 тыс. экземпляров337) был фактичес­ки единственным «"социологическим" журналом, рассказываю­щим о многих изнанках жизни, о которых "серьезная" печать предпочитала молчать»338, и вместе с тем он был рассчитан не толь­ко на привычное для советской прессы поучение, но также на раз­влечение. Из кинофильма Леонида Гайдая «Бриллиантовая рука» (1968) массовый зритель узнавал об «острове Невезения», где «кро­кодил не ловится, не растет кокос» (слова Л. Дербенева, музыка А. С. Зацепина). В 1966 году появляется шедевр Э. Н. Успенского «Крокодил Гена и его друзья». Создание мультфильмов Р. Качанова по книге Успенского в 1969—1983 годах стало событием, сопоста­вимым с появлением диснеевских мультфильмов в американской культуре 1930-х годов339. Растиражированные мультипликационно (образ крокодила Гены создан Леонидом Шварцманом) и в грам­записях герои Успенского очень быстро «фольклоризуются», ста­новясь источником расхожих, или, в социолингвистической тер­минологии, «прецедентных» текстов («Хорошо, что вы... зеленый... и плоский»)340, а также многочисленных анекдотов, обыгрываю­щих взаимоотношения мультипликационных персонажей. А. Ар­хипова, попытавшаяся выделить дидактические закономерности в распределении анекдотических ролей Чебурашки и Крокодила Гены, отмечает сравнительную устойчивость «положительной» роли крокодила: несмотря на все анекдотические превратности в отношениях «асимметричной дружбы» с Чебурашкой, ему, как и в книге Успенского, вменяется репутация «руководителя» — стар­шего, опытного и знающего341. В 1976 году вокально-инструмен­тальный ансамбль «Голубые гитары» исполняет песню «Зеленый крокодил» (музыка С. Дьячкова, слова Л. Дербенева, И. Шафе­рана), пополнившую ряд песенных хитов конца 1970-х годов342. Главный герой вышедшего на экраны в 1977 году фильма «Ми­мино» (реж. Г. Данелия) — летчик гражданской авиации (в испол­нении Вахтанга Кикабидзе) тщетно ищет в магазине иностранно­го аэропорта игрушечного крокодила для подарка — как назло, именно зеленых крокодилов в магазине нет. К 1980-м годам об­раз крокодила предстает все более «одомашненным» (одним из бытовых символов такой «доместикации» в западной, а теперь и отечественной культуре служит фирменный знак торговой мар­ки «Лакост») и утратившим вменяемые ему старинной культурой атрибуты устрашения.

226 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

«Одомашнивание» крокодилов не ограничивается символичес­кими значениями. Идеологическая разноголосица и социальная неразбериха «перестроечной» России конца 1980-х — начала 1990-х годов замечательным образом сопутствует знаковой моде на эпа­тирующую экзотику, и в частности на живых крокодилов, спрос на которых выражается в экстенсивной зооторговле. Наиболее «ходо­вым» видом на московских рынках начала 1990-х годов был гиб­рид американского (Crocodylus acutus) и кубинского крокодила (Crocodylus rhombipher), реже встречался собственно кубинский крокодил, позже появился привозимый из Северной Африки нильский крокодил (Crocodylus niloticus) и латиноамериканские виды — гладколобый кайман (Paleosuchus palpebrosus), кайман Шнайдера (Paleosuchus trigonatus), крокодиловый кайман (Caiman crocodilus crocodilus) и, реже, черный кайман (Melanosuchus niger). На рынках Владивостока предлагались китайские аллигаторы (Alligator sinensis) и тупорылые крокодилы (Osteolaemus tetraspis). Масштабы продаж крокодилов к концу 1990-х годов снизились, но оставались — и остаются по сей день — достаточно высокими. В ряду привычных обязанностей сотрудников Московского Зоообъ­единения отныне стало экспертное определение видовой принад­лежности партий крокодилов, регулярно снимаемых московской таможней с рейсов из Южной Америки и Юго-Восточной Азии343.

Попутно с появлением крокодилов в домашних террариумах «новых русских» еще одним атрибутом «демонстративного потреб­ления» (именно в том значении, какой придавал этому термину Веблен) становятся «эксклюзивные» изделия из крокодиловой кожи — женские и мужские туфли, сумки, портфели, ремни, порт­моне. «Крокодиловая галантерея» дефилирует по страницам глянце­вых журналов и телевизионным экранам (среди запомнившихся — домовитое суждение Владимира Брынцалова в телевизионном интер­вью о выгодности крокодиловых штиблет за пять тысяч долларов в виду их исключительной прочности).

На фоне символического и бытового «одомашнивания» кро­кодила в России инвективные коннотации, традиционно связы­вавшиеся с его образом в прошлом, хотя и не уходят совершенно на задний план344, но заметно утрачивают свою остроту. Вместе с тем сравнительно общим контекстом, где такие коннотации кажут­ся по-прежнему востребованными, остается социально-политичес­кий дискурс. Здесь экзотическое животное остается узнаваемым персонажем идеологически ангажированной критики и социаль­ной сатиры. Любители политических анекдотов в последние «до­перестроечные» годы задавались кошмарным предположением: «Что будет, если Брежнева проглотит крокодил?» — и давали такой ответ: «Он две недели будет срать орденами». В той же аудитории

О крокодилах в России 227

разгадывалась загадка: «Что такое сорок зубов и четыре ноги? — Крокодил. — А четыре зуба и сорок ног? — Политбюро»345. Худож­ники В. Комар и А. Меламид нашли место для маленького кроко­дила в компании греющихся у костра рядовых творцов революции (картина «Большевики, возвращающиеся домой после демонстра­ции», 1981 — 1982). В «Ледоколе» Виктора Суворова (1989) реакция Красной армии на германское вторжение описывается как «реак­ция огромного крокодила, которому нанесли внезапный сверх­мощный удар. Истекая кровью, советский крокодил пытается ата­ковать. Крокодил умеет осторожно красться к своей жертве и внезапно атаковать. В момент, когда крокодил крался к жертве, он сам получил жесточайший удар, но даже это не останавливает его, и вот крокодил атакует»346. Некогда прославленный «прораб пере­стройки» Александр Яковлев объяснял журналистам, что «советс­кий строй можно было взорвать только изнутри», и настаивал на необходимости дебюрократизации экономики, сравнивая чинов­ничество с крокодилом: «/м/ногие другие дела нынешней власти я одобряю — военную реформу, планы создания профессиональ­ной армии. <...> Но нужна, конечно, и реформа административ­ная. Иначе чиновник проглотит все остальные реформы. И не поперхнется. Как крокодил. Огромный, на всю страну крокодил. Он будет делать все наоборот или просто саботировать»347. В сати­рическом рассказе Элиезера Воронель-Дацевича «Судьба горба­чевского крокодила» (1992—1998) история о крокодиле, якобы по­даренном президентом Рейганом Горбачеву, оттеняет события перестроечных лет: растерянность власти, неразбериху в обществе, переимчивость идеологии и утопизм «российского менталитета», склонного поверить во что угодно — будь то акклиматизация аме­риканского крокодила в волжских плавнях или восстановление «ленинских принципов во внутренней политике». По ходу сюже­та герой рассказа читает между прочим ученую монографию «Фа­уна и флора в летописях Древней Руси», из которой узнает, что «в 10—11-м веке крокодилы на Руси жили едва ли не всюду. Они по­стоянно приходили в селения и жрали кого попало, крестьяне вырезали их фигурки из дерева, а в Новгороде волхвы даже при­носили жертвы огромному крокодилу, который жил в озере Иль­мень и почему-то назывался "коркодил" и даже "коркодел"». Для героя, посланного ЦК наблюдать за акклиматизацией американ­ского крокодила, но разуверившегося в своих работодателях и ждущего «социал-демократической революции по шведскому об­разцу», исторические откровения о новгородских крокодилах (явно отсылающие к сочинениям академика Рыбакова) оказываются идеологически воодушевляющими: «О, как это символично! — ду­мал он. — В истерзанной партократией Руси вдруг появляется сим-

228 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

вол древней народной свободы — крокодил. О! Новгородцы не зря поклонялись крокодилу! Ведь Новгород — это вече, демократия. Получается, что русская история учит нас: в этой стране нет демок­ратии без крокодила. Вече и крокодил — вот что нужно России!» Дальше — больше. Волжские крокодилы плодятся, а эмигрирую­щий в Израиль герой прозревает поразительную истину: «Крокоди­лы всегда жили на Руси и никогда не вымирали. Они лишь уходили в подземные пещеры, и выходят оттуда в самые важные моменты русской истории. О, подземная Русь, каких еще чудовищ таишь ты в своих недрах? Какие хтонические существа прогрызают почву под





Комар и Меламид. Большевики, возвращающиеся домой после демонстрации Масло. 1981-1982

Привычная в прошлом и иногда востребуемая по сей день инвективная «персонализация» политических противников в образе крокодила (например — Владимира Путина)349 обнаруживает, впрочем, и здесь свои инновации. Так, замечательным поводом для публичных пересудов стал подарок, врученный тому же В. Пути­ну в день его пятидесятилетия (7 октября 2002 года) президентом Молдавии Владимиром Ворониным, который вручил юбиляру



О крокодилах в России 229

хрустального крокодила, заметив при этом, что крокодил «назад не ходит»350. Странный выбор и загадочный комментарий президен­та Молдавии активно обсуждался в СМИ. В связи с этим случаем М. Соколов напомнил анекдот эпохи Перестройки: парламентский корреспондент журнала «Крокодил» попытался взять блиц-интер­вью у М. С. Горбачева, но так переволновался, что единственным, что он смог сказать, обращаясь к Президенту СССР, оказалось вос­клицание: «Михаил Сергеевич!.. Крокодил!» Двусмысленное вос­клицание якобы было не сразу правильно понято окружением президента и соответственно хорошо запомнилось мемуаристу351. Не берясь интерпретировать «интертекстуальное» значение не­обычного подарка, заметим, что с зоологической точки зрения Во­ронин неправ: крокодил «назад ходит»352.

Образ кровожадного пресмыкающегося продолжает сегодня будоражить воображение поклонников реконструкций академика Б. Рыбакова в области древнерусского язычества. Почин, положен­ный покойным историком, оказался созвучен дискурсивным предпочтениям жанра «фольк-хистори» и «криптозоологии». В ширящемся пантеоне языческих богов присутствие крокодила обосновывается в основном с опорой на приводившиеся уже Ры­баковым топонимические доводы о существовании ящеров на Северо-Западе России (река Ящера, озеро Ящино, пос. Малая Ящера), но есть и новации. Ряд «крокодильих» топонимов отны­не пополнился неизвестными Рыбакову названиями: «Спас-Кро­кодильный монастырь» и село «Спас-Крокодилино»353. К сожале­нию, ни монастыря, ни села с таким названием в исторической топонимике не засвидетельствовано, но в «Списках населенных мест Российской империи» по Московской губернии (СПб., 1862) под № 3261 значится село Спас-Кородил (на р. Лукнош в Клинском уезде Московской губ.), получившее позднее название «Кро­кодильское»354. В историко-лексикологическом отношении заме­на «Спас-Кородил» на «Крокодильское» любопытна как пример «народной этимологизации», объясняющей менее понятное сло­во более понятным; но первоначальное название (восходящее, скорее всего, к глаголу со значением «городить», «огораживать») морфологически не имеет отношения ни к крокодилу, ни даже к коркодилу.

Среди появляющихся время от времени в печати и Интернете сообщений о существовавших и, более того, существующих на Руси крокодилах характерна статья в седьмом номере интернет-газеты «Диаспора. Ру» от 28 февраля 2000 года «Русские крокоди­лы ждут своего часа». Безымянный автор кратко пересказывает рассуждения академика Рыбакова о водившихся на Руси крокоди­лах, а затем, ссылаясь на современных информантов, высказывает



230 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

предположение, что новгородские и псковские крокодилы живы и поныне: «Я давно знаю, — доверительно сообщает читателю автор этой статьи, — бежаницкого жителя Льва Гавриловича Соколова. Большой знаток здешних мест, он во время своих походов в глубь болот неоднократно, по его словам, встречал отпечатки странных следов, похожих на птичьи, но пятипалых. Видел Соколов и то, как один раз стая уток, мирно искавшая в камышах корм, вдруг с шу­мом взмыла вверх, но одна утка забилась в зубах черной блестящей "рыбины" и быстро ушла под воду. А однажды на закате, сидя у костра на островке, он отчетливо увидел черное извивающееся тело, быстро пересекающее гладь вечернего озера... О следах на болоте и встречах с "ящером" рассказывают и другие старожилы здешних мест. Только становится их все меньше и меньше — нов­городские и псковские деревни пустеют, а особенно быстро как раз те, что стоят близ болот, в удаленных и труднодоступных местах, куда и автолавка не во всякое лето добирается». В то время, как старожилов становится все меньше, крокодилам зима «не страш­на — как и все гады, они, скорее всего, зимой впадают в спячку. Зато главные условия для жизни — защищенный ареал обитания, наличие пищи и отсутствие естественных врагов — налицо»355.

Желание видеть в русской истории следы культа ящера, а в русской природе — крокодилов заслуживает, конечно, отдельного разговора. Историки по определению стремятся к достовернос­ти, но достоверность достигается различными способами, контаминирующими знание и мнение, убеждение и авторитет. Возмож­но, что именно этим объясняется столь часто декларируемое историками безразличие к филологическим особенностям интер­претируемых ими текстов — признание контекстуальной мотива­ции утверждений, именуемых фактами, подразумевает эпистемо­логическую неавтономность истории, ее взаимосвязь с другими гуманитарными дисциплинами и в конечном счете сомнение в том, что «факты говорят сами за себя». Применительно к исто­рии русской культуры такие сомнения оправданы не только в силу общеметодологических рассуждений об истории как о пишу­щемся тексте, имеющем своего автора и рассчитанном на определенного читателя356, но и в силу собственно источниковедчес­ких проблем. По сравнению с Западной Европой относительное изобилие письменных материалов по отечественной истории наблюдается, как известно, только со второй половины XIII сто­летия, которой датируется древнейший список русской летопи­си — харатейная Новгородская Первая летопись старшего извода (иначе — ее Синодальный список). Суждения о «начале русской истории» осложнены многочисленными разночтениями в лето­писном изложении событий как предшествующей, так и после-

О крокодилах в России

231


дующей поры и по необходимости требуют дополнительной эк­спертизы. Для раннего периода русской истории такими экспер­тами выступают прежде всего археологи357, но соблазн дублирую­щей экспертизы этим не ограничивается: нашумевшим примером такой «перепроверки» могут служить астрономические вычисле­ния акад. Фоменко и его популяризаторов М. Аджиева, Н. Шах­магонова, С. Валянского, Д. Калюжного и других авторов, пре­тендующих на тотальную ревизию письменных источников по истории России и Европы358. В ряду возможных «вспомогатель­ных исторических дисциплин», помимо астрономии, время от времени находится место и другим научным направлениям — на­пример, палеоантропологии или изобретенной проф. Б. Ф. Пор­шневым палеопсихологии359. Гипотеза акад. Рыбакова требовала экспертизы специалистов-палеозоологов, но коль скоро таковая не состоялась — искомые ящеры обнаруживаются отныне мето­дами «устной историографии» и фольклористики. Дискуссии последних лет на предмет «новой хронологии» Фоменко и вооб­ще методов «фольк-хистори» еще раз напомнили о филологичес­ких особенностях текстов, которые потенциально могут считаться историческими источниками, о важности риторических пристра­стий их авторов и читателей (Ю. М. Лотман, поспособствовав­ший в свое время пропаганде «новой хронологии» Фоменко в одном из тартуских сборников, упрекал его именно в неучете ли­тературных особенностей текстов, призванных служить матери­алом исторических реконструкций). Но не меньшего внимания заслуживают и те риторические пристрастия, которые питают ав­торы и читатели сочинений, претендующих на то, чтобы назы­ваться историческими исследованиями. Говоря попросту, важно не только то, почему древний автор выдавал себя за свидетеля солнечного затмения, которого не было, но и то, почему для со­временного ученого это достаточный аргумент в пользу пересмот­ра мировой истории. Применительно к нашему сюжету те же воп­росы должны звучать так: почему автор летописного текста сообщал о нашествии крокодилов, которых он сам никогда не видел, и почему ему вторит почтенный историк.

Поиски ответа на этот вопрос можно вести, вероятно, в обла­сти не только психологии, но также философии и социологии ис­торического знания. Уточнение обстоятельств, предопределяющих утверждения, именуемые научными фактами, и предположения, именуемые научными гипотезами, — проблема, изучаемая сегод­ня в ряду науковедческих исследований, ведущихся по преимуще­ству в рамках социологии научного знания, а также культурологи­ческого и этнографического исследования научных практик360. При всем различии теоретических и собственно историографичес-



232 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

ких особенностей названных подходов, общим знаменателем для них является убеждение в контекстуализации научного знания «местными условиями», его «приурочением» (situatedness), локаль­ной спецификой. Понятно, что иерархия ситуационных призна­ков, определяющих «границы» научного производства и научного сообщества по тому или иному (социальному, идеологическому, культурному или попросту географическому) «адресу» для разных научных дисциплин, будет различной, но она так или иначе под­разумевает его обособление от сравнительно общей «территории» науки. Говоря другими словами, «локализация» научного знания так или иначе предполагает картографирование центра и перифе­рии, национального и регионального, имперского и колониально­го, оригинального и заимствованного361. Локальная контекстуализация истории, как специфической деятельности по производству текстов, посвященных описанию «исторических событий», пред­полагает схожие процедуры, которые не безразличны ни в отноше­нии стилей «историографического» мышления, ни в отношении идеологических практик исторических исследований. В качестве осторожной гипотезы можно предположить, что поиски русских крокодилов (латентно или нет) мотивируются стремлением к дис­курсивной глобализации местной истории. Показательно, что культ ящера и вообще картина славянского язычества в описании Рыбакова и его последователей не столько специфицирует мест­ную историю, сколько, напротив, лишает ее специфических черт, парадигматически сближая ее с более или менее общей историей человечества.

Поиски русских крокодилов ведутся, впрочем, не только на проторенном Рыбаковым пути. «Одомашнивание» крокодила осу­ществляется методами патриотического языкознания, воскрешаю­щего лингвистические фантазии конца XVIII—начала XIX века о возведении к русскому языку древнейших языков Европы и Азии. Нетривиальное объяснение слова «крокодил» принадле­жит В. А. Чудинову, автору эпохальных открытий в области русской истории и палеографии362. Надлежащая интерпретация требует, как теперь выясняется, понимания контурных рисунков эпохи палеоли­та из пещер Южной Франции с изображением лошадей, а также све­дений о древнерусской письменности «руница» — сакральном пись­ме древней Евразии (это и есть главное из авторских открытий). В палеолитических граффити Чудинов усмотрел надписи со словом «дил», что в переводе с «руницы» обозначает «конь» или «лошадь». Приведя эту этимологию на страницах «Культуры палеолита»363, автор развивает ее в интервью на сайте «Великая Русь»: «Отсюда появилось русское слово "коркодил". Потому что схема словообра­зования одинаковая — „корковый дил" — конь из корки, а корка —

О крокодилах в России 233

чешуя. Поэтому у нас не искаженное английское или латинское слово, а, наоборот, латинское слово — это искаженное русское: было "коркодил", а стало "крокодил"». Морфология замечательного сло­вообразования поясняется отдельно: «"сгосо" — исковерканное русское „корко" от слова "кора"; "dile" — от русского "дил" (ло­шадь). Корень "дил" по отношению к лошади употребляется в сло­вах: "у|дил|а", "взмуз|д|ать", "уз|д|ечка" и др.». Итак, «крокодил» — это «корковая (или чешуйчатая) лошадь»364.

Иначе истолковывает слово «крокодил» автор книг по «аль­тернативной истории» и публикаций в национально-патриоти­ческой периодике, председатель Томского отделения «Союза Славян» И. В. Ташкинов. Загадка слова «крокодил» решается концепцией Ташкинова о древнерусских истоках культуры Древ­него Египта. Извращенная Шампольоном иероглифика достаточ­но объясняется из русского языка, а древнеегипетская религия — из религии древних русичей. Родина древних египтян — русское Причерноморье, откуда египтяне унаследовали и главное русское божество — бога солнца Ра. Само имя Ра — исконно русское, оно содержится во множестве русских слов: радуга, правда, храм, храбрый, разум, Урал, раб («служитель Ра»), ура («боевой клич воинов-русов, победное восклицание»), рай и т.д. В том же ряду получает свое понятное объяснение и слово «крокодил». Если вспомнить об обожествлении этого животного у египтян (а соот­ветственно — у древних русских), то крокодил может быть про­читан как «к-РА-ходил»: «Такое толкование слова вполне веро­ятно, так как ящеры некогда составляли на нашей планете основное население и у динозавров могла существовать разумная цивилизация, ведь отсутствие технического прогресса и автома­тов и орудий производства не доказывает отсутствие разума у представителей той эпохи. Так что предки нашего крокодила вполне могли направляться в своем развитии к РА, к Богу». Впрочем, осторожный автор не исключает «альтернативной» ин­терпретации: «к-РА-кад-ил, что на современный язык переводит­ся, как "к Богу змей вредный"»365. Этимологические изыскания Ташкинова, попутно заверившего читателя, что «фамилия Кро­кодилов была не редкостью на Руси», встретили сочувствие у рев­нителей прарусской истории Египта (в частности, в редакции га­зеты «За Русь»), но не обошлись без коллегиальных нареканий из того же национал-патриотического лагеря. В газетах «Вятичи» («Вестник Союза Славянских общин») и «Русская правда» интер­претация «крокодила» вызвала негодование; ехидный корреспон­дент из Малоярославца потребовал от Ташкинова, чтобы тот объяснил, как «"бог солнца" попал в "базовые русские слова" РАк, мРАк, овРАг и дуРАк»?366

234 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

По владению материалом, профессионализму и научной эти­ке сочинения Чудинова и Ташкинова, конечно, не схожи с несрав­нимо более достойными работами Рыбакова, но тем поучительнее, что при всех своих отличиях они не меняют главного: в деклари­руемой ими неохолистической метафорике архаическое прошлое Руси оказывается релевантным мифологическому прошлому сколь угодно далеких культур и государств, сохраняющих предания о «своих» крокодилах и посвященных им культах367.

Метафоры крокодила продолжают воспроизводиться и в дру­гих сферах интеллектуального творчества. Карл Юнг, некогда за­числивший собирательный образ дракона в ряд универсальных архетипов человеческого сознания (а именно — связавший его с «архетипом матери»), положил начало его «архаизирующему» ис­толкованию, изначально допускающему «амбивалентное», «диа­лектическое», «синкретическое» соотнесение в его образе диссо­нирующих черт368. В образе крокодила, в большей или меньшей степени уподобляемого дракону, отныне также обнаруживается примирение противоречивых качеств: с одной стороны, он символизирует ярость, зло и смерть, а с другой — мудрость, знание и жизнь369. О таком символически нагруженном понимании кроко­дилов напоминает искусство фотографии («Крокодил и балери­на» Хельмута Ньютона, 1983), кинематограф («интеллектуальный триллер» По-Ши Леонга «Мудрость крокодилов», 1998)370, театр (в отечественном репертуаре — «Крокодил» Чуковского в поста­новке А.Праудина на сцене «Балтийского дома» в Санкт-Петер­бурге; пьеса Кира Булычева «Крокодил на дворе»)371 и, конечно, литература. Декларативным продолжением литературной «кроко­дилиады» стал роман Владимира Кантора «Крокодил» (1990)372, само название которого было оценено одним из критиков как «вызывающе банальное», «обросшее коннотациями, как днище старой лодки ракушками»373. Главный герой романа Лева — со­трудник столичного журнала и философствующий алкоголик страдает от ощущения текущей пустоты и растраченной жизни. В горячечном сознании Левы мучительная невозможность изме­нить прошлое совмещается со страхом перед фантасмагоричес­кими Мойдодыром и его вестником — «тезкой» героя — Левиа­фаном, грозящими ему карою некоего последнего очищения. Шизофреническое «самоочищение» происходит и смиряет гнев Мойдодыра, но сам Лева по-кафкиански постепенно превраща­ется в своего крокодилообразного преследователя (alter ego героя) и им в конечном счете поглощается: «Лева почувствовал с безум­ным ужасом и пронзительной болью в спине, в которую вонзи­лись зубы, как головой вперед он ныряет в жаркую, смрадную утробу».

О крокодилах в России 235

Отождествление крокодила и левиафана, обыгрываемое в ро­мане Кантора, остается темой спорадических дискуссий и непос­редственно в богословии (преимущественно западном)374. Совре­менные сторонники и противники Брошара ищут претендентов в возможные прототипы библейского Левиафана, ссылаясь на от­крытия в области палеозоологии и ихтиологии375. Среди недавних находок, удостоившихся их внимания, значатся останки гигантской крокодилообразной ископаемой рептилии, названной Sarcosuchus Imperator, весившей предположительно девять тонн и имевшей в длину двенадцать метров — размер рейсового автобуса376.





Крокодил, нападающий на женщину Рисунок Э. Делакруа, 1829. 22,4x33,7 см. Лувр, Париж

«Диалектические» противоречия «крокодиловой» метафори­ки возникают и там, где они, казалось бы, изначально не пред­видятся — например, в расхожем названии нового сильнодей­ствующего наркотика фентаниловой группы («крокодил»)377. Не забыт сегодня и фразеологизм «крокодильи слезы», не только со­храняющий литературно-публицистическое употребление, но и приобретший медицинский смысл. Так называется клинический синдром (Crocodile tears syndrome, другое название — синдром Богорада), выражающийся в непроизвольном слезовыделении при принятии еды и требующий оперативного лечения (cutting the tympanic nerve that usually conveys the glossopharyngeal nerve fibres)378.



236 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

В XIX веке, продолжая логико-риторическую традицию, наде­лившую крокодила атрибутами «софистической» неуловимости, крокодил нашел новую жизнь в сочинениях Льюиса Кэрролла. Крокодил появляется как в логико-математических книгах Кэр­ролла «Игра в логику» (1886) и «Символическая логика» (1896), так и в одном из его произведений для детей — в первой части рома­на «Сильви и Бруно» (1889). Здесь маленькие герои объясняют повествователю первоначальную величину «укороченного» с помо­щью «курьезной машины» крокодила, ставя его перед неразреши­мостью обозначения длины средствами языка: «Как же короток был крокодил? <...> Наполовину, как короток снова тогда, когда мы его поймали — вот какой длинный»379. В «Логической игре» о крокодиле упоминается в изложении более сложной головоломки, но, в сущности, все так же обыгрывается виртуальное многообра­зие предпосылочных суждений: «Все голодные крокодилы — не­дружелюбны. Дружелюбных крокодилов, когда они голодны, не существует. Некоторые крокодилы, когда они не голодны, друже­любны, но некоторые — нет. Все крокодилы недружелюбны, а не­которые — голодны. Все крокодилы, когда не голодны, дружелюб­ны, но все голодные крокодилы — недружелюбны. Некоторые голодные крокодилы — дружелюбны, а некоторые — те, что не голодны, — не дружелюбны»380. В «Символической логике» Кэр­ролл вспоминает о крокодиле дважды — в подробном истолкова­нии античного «крокодилова силлогизма» и в изложении приду­манного им парадокса: «Дети неразумны. Всякий, кто может справиться с крокодилом, не заслуживает презрения. Неразумные люди (а значит, и дети. — К. Б.) не заслуживают презрения»381. Но могут ли дети справиться с крокодилами? Интуитивно напраши­вающийся ответ, что дети не могут справиться с крокодилами, не только противоречит строгости силлогистического умозаключения (ведь дети не заслуживают презрения), но и препятствует провер­ке постулируемого отрицания (а вдруг дети могут справиться с кро­кодилами).

Не так давно крокодил стал персонажем еще одного — не столь головоломного, как у Кэрролла, но зато вполне фольклорного (если судить по его цитируемости в Интернете) парадокса, обыг­рывающего эффективность схоластических умозаключений из со­отнесения несоизмеримых величин. Таковы «теоремы», напомина­ющие о (а может быть, и восходящие к) «трудноизмеримости» крокодила в «Сильви и Бруно» Кэрролла: крокодил длиннее, чем зеленее (доказательство: крокодил длинный и сверху, и снизу, а зеленый только сверху); крокодил зеленее, чем шире (крокодил зеленый и вдоль, и поперек, а широкий только поперек); кроко­дил длиннее, чем шире (согласно принципу транзитивности, т.е. в

О крокодилах в России 237

данном случае тому, что крокодил длиннее, чем зеленее, и зеленее, чем шире: крокодил длиннее, чем шире), и т.д. (крокодил шире, чем злее; крокодил злее, чем длиннее; крокодил злее, чем тяжелее; крокодил тяжелее, чем длиннее; крокодил шире, чем длиннее). Теперь выясняется, что крокодил длиннее, чем шире, и вместе с тем — шире, чем длиннее. Но если это так, то крокодила — не су­ществует382.








Крокодил Гена


Хельмут Ньютон. Крокодил и балерина (Pina Bausch Ballet), 1983

ПРИМЕЧАНИЯ



ПРЕДИСЛОВИЕ

1 Гумбольдт В. Идеи к опыту, определяющему границы деятельности госу­
дарства // Язык и философия культуры. М., 1985. С. 62—76.

2 Schnädelbach H. Was ist Ideologie? // Das Argument. 1969. Bd. 50/2. S. 71-
92; Bauman Z. In Search of Politics. Stanford, 1999. P. 109-130.

3 Ситарам K.C., Когделл Р.Т. Основы межкультурной коммуникации //
Человек. 1992. № 2—5. См. также: Рукавишников В., Халман Л., Эстер П. По­
литические культуры и социальные изменения. М., 1998; Канарский И.В., Уш­
ков А.М. Поиск критериев в компаративном кроссцивилизационном анализе
политических культур: от философии истории через политологические теории
среднего уровня к социологическим процедурам // Вестник Российского уни­
верситета дружбы народов. Серия: Политология. 2001. № 3. С. 104—110; ста­
тьи в сб: Values in Western Societies / Ed. R. De Moor. Tilburg, 1995;.

4 McHale B. Postmodernism, or the Anxiety of Master Narratives // Diacritics.
Vol. 22. № 1. 1992. P. 17—33. См. также: Лепти Б. Общество как единое целое.
О трех формах анализа социальной целостности // Одиссей. Человек в исто­
рии. 1996. М., 1996. С. 148-164.

5 Берлин И. Философия свободы. Европа. М., 2001. С. 264.

6 Cracraft J. The Petrine Revolution in Russian Culture. Cambridge; London:
Belknap Press, 2004. P. 256—300; Азбука гражданская с нравоучениями. Правлено
рукою Петра Великого. СПб., 1877; Покровский В.И. Книга и читатель двести
лет назад //Двухсотлетие гражданского шрифта. М., 1910. С. 1—2.

7 Сравнительные словари всех языков и наречий, собранные десницею
Всевысочайшей особы. СПб., Ч. I. 1787; Ч. II. 1789.

8 Высочайшее повеление 1797 года об изъятии из употребления некоторых
слов и замене их другими. Сообщил В. С. Глинка из бумаг покойного издателя
«Русского вестника» С. Н. Глинки // Русская старина. 1871. Т. 3. С. 531—532;
Скабичевский А. М. Очерки истории русской цензуры (1700—1863 гг.). СПб.,
1892. С. 84; Массон К. Секретные записки о России, в частности о конце цар­
ствования Екатерины II и правлении Павла I. М., 1918. Т. 1. С. 102—103.

9 Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Споры о языке в начале XIX века как факт
русской культуры // Успенский Б.А. Избранные труды. М., 1992. Т. II. С. 335, 404.

10 Smith M. G. Language and Power in the Creation of the USSR, 1917—1953.
Berlin; N. Y: Mouton de Gruyter, 1998.

11 Frey M. Les transformations du vocabulaire français a l'époque de la révolution (1789-1800). Paris, 1925.

12 Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта. М., 2003. С. 61. См. также: Бовина И. Б. Представления об элементах процесса группового решения и выбор стратегии // Мир психологии. Научно-методичес­кий журнал. 1999. № 3. С. 30-40.

Примечания 239

13 Шишков А. С. Некоторые выписки из сочинений графа Мейстера с при­мечаниями на оные // Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова. СПб., 1827. Ч. XI. С. 264—290. См. также: Булич С. К. Очерк истории языкоз­нания в России. СПб., 1904. Т. I. С. 613-615.

14Левин В. Д. Петр I и русский язык // Известия АН СССР. Серия литера­туры и языка. 1972. Т. XXXI. Вып. 3. С. 212—227; Соболевский А. И. История русского литературного языка. Л., 1980. С. 119—120; Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка. М., 1938. С. 59—62; Левин В. Д. Петр I и русский язык // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1972. Т. XXXI. Вып. 3. С. 212-227.

15 Мальцева И. М., Молотков А. И., Петрова 3. М. Лексические новообра­
зования в русском языке XVIII века. Л., 1975.

16 Селищев А. Язык революционной эпохи. М., 1928; Smith M. G. Language
and Power in the Creation of the USSR, 1917—1953. Berlin; New York: Mouton de
Gruyter, 1998.

17 Дуличенко А. Д. Русский язык конца XX столетия. München: Otto Sagner
(Slavistische Beiträge. Hg. von P. Rehder. Bd. 317), 1994; Zybatow L. N. Russisch im
Wandel. Die russische Sprache der Perestrojka. Wiesbaden: Harrassowitz, 1995;
Rajewski A. Changes in the Russian Terminology of Economic Law since Perestroika.
München: Otto Sagner (Slavistische Beitrage. Hg. von P. Rehder. Bd. 391), 2000.

18 Wierzbicka A. Understanding Cultures through their Key Words: English,
Russian, Polish, German, and Japanese. Oxford: Oxford UP, 1997.

19 Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. M., 1996. С. 330 след.

20 Высочайшее повеление 1797 года об изъятии из употребления некото­
рых слов и замене их другими. Сообщил В. С. Глинка. С. 531—532.

21 Фраза, потонувшая в хохоте участников телемоста, заканчивалась сло­
вами: «Но есть любовь». Интервью с автором этой фразы, Людмилой Ивановой:
www.stulchik.net/news. См. также: Попов Н. А у нас секса нет // www.proza.ru/texts/
2001/05713-22.html

22 См., напр.: Poet. 1458a-1458b; Rhet. 1405а8 (και το ξενικον έχει μάλιστα
η μεταφορά — «у метафоры очень много чужеземного». К сожалению, извест­
ный русский перевод Риторики Аристотеля Н. Платоновой в этом месте дезо-
риентирующе неточен (Античные риторики. / Ред. А. А. Тахо-Годи. М., 1978.
С. 130). О функции заимствований в теории риторики и поэтики: Меликова-
Толстая С. Античные теории художественной речи // Античные теории языка
и стиля. М.; Л., 1936. С. 177; Tröger Т. Fremdwort // Historisches Wörterbuch der
Rhetorik / Hrsg. G.Ueding. Bd. 3. Tübingen: Max Niemeyer, 1996. Sp. 465-472;
Anderson R. D. Glossary of Greek Rhetorical Terms connected to Methods of
Argumentation, Figures and Tropes from Anaximen to Quintilian. Leuven: Peeters,
2000. P. 30, 73—74. Напомним, что термин το ξενικον послужил формалистам для
концептуализации «остранения»: Лахманн Р. Демонтаж красноречия. Ритори­
ческая традиция и понятие поэтического. СПб., 2001. С. 255.

23 Лотман Ю. М. Избранные статьи в трех томах. Таллинн, 1992. Т. I. С. 34—
35; Живов В. М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996. С. 62-65.

24 Степанов Ю. С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследо­
вания. М., 1997; Шмелев А. Д. Русская языковая модель мира. М., 2002; Идеи в
России / Idee w Rosji / Ideas in Russia. Leksykon rosyjsko-polsko-angielski. Pod red.
Andrzeja de Lazari. Lodz; Warszawa. T. 1. 1999 (в 2003 году вышел 5-й том).

240 Константин А. Богданов. О крокодилах в России

PROLEGOMENA AD STUDIA EXOTICAE



1 Современный словарь иностранных слов. СПб., 1994. С. 267.

2 Ефремов Л. П. Экзотизмы // Русское языкознание. Алма-Ата, 1973. Вып.
2. С. 165; Лотте Д. С. Вопросы заимствования и упорядочения иноязычных
терминов и терминоэлементов. М., 1982. С. 152; Кузнецова Э. В. Лексикология
русского языка. М., 1989. С. 135—153.

3 Летаева Л. А. Французские экзотизмы как стилистический прием в рус­
ской комедии и частной переписке второй половины
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   20