Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Наследство чудо-родины фольклорные традиции в поэзии ольги фокиной




Скачать 260.05 Kb.
Дата27.06.2017
Размер260.05 Kb.
НАСЛЕДСТВО ЧУДО-РОДИНЫ



ФОЛЬКЛОРНЫЕ ТРАДИЦИИ В ПОЭЗИИ ОЛЬГИ ФОКИНОЙ

...Шумят ели, журчит речка, стремясь к другой, кото­рая плавно несет свои воды, невозмутимая и спокойная, а где-то недалече — «гулкое лесное кукованье под шорох созревающих полей». Они бесконечны в своем разнообра­зии, эти «простые звуки родины». Под стать им и «про­стые краски северных широт» и любимый говор «людей, вспоенных Северной Двиной»...

Все просто, непритязательно и живописно. Вот поэтому даже самый рядовой читатель, может быть, вовсе и не знакомый с поэзией, оценит прозрачную ясность стиха Ольги Фокиной и близость мыслей, чувств, настроений, выраженных в нем, его думам и настроениям. А кому не известно, что только такая созвучность делает творчество поэта близким читателю, позволяет ему освоить, обжить мир, созданный поэтом.
I
Уже самые ранние стихи заявляли о постоянстве при­вязанностей Ольги Фокиной:
Мой край родной, мой Север милый.

Ты дал мне крылья, волю, силу.

Ну как мне не любить тебя?!
Эту мысль в разных вариантах поэтесса повторила не раз. И здесь не просто декларация. Север — ее родина, и истоки творчества поэтессы идут оттуда, из тихих сель­ских мест. Скромная природа дала ей краски. Речки го­ворливые да тайга приучили слушать мир и открыли тай­ну звукописи. Народ наделил богатством — словом точ­ным и емким, напевной выразительной речью.

Как рождался поэтический характер Ольги Фокиной? Чтобы представить это, надо, видимо, обратиться к са­мым ранним впечатлениям поэтессы. Глухая деревуш­ка — несколько десятков человек, досконально знающих «всю подноготную» друг друга. Тихие лесные просторы, необширные поля, речки. Вот этой близостью с природой, точнее — единством, да взрослым окружением — матерью, прежде всего, и определяются самые ранние, осо­бенно важные для воспитания души, впечатления.

Знаток русского фольклора Борис Шергин в преди­словии к первой книге Фокиной отмечал, что «любовь к матери-земле — свойство для каждого художника из­начальное, доброкачественное» и что поэтесса «одарена чувством природы». Дитя своего родного края, она смот­рит на окружающий мир влюбленными глазами, перед которыми все оживает — будь то речка, деревья, грибы... Именно это сообщает стиху особую непосредствен­ность.

...Двое над обрывом стоят:

Темная осанистая елка,

Подальше от края — елка-мать

Держит за подол свою девчонку,

Пушистую,

Ершистую,

Ту, что к самому краю

Подбежала, играя,

И притихла на краю,

Свесив ноженьку свою...

Обычно для зрелого человека одушевление растений и животных в поэзии — прием, не более. Не то — у Ольги Фокиной. Убедительность интонации, стиха в целом у нее объясняется тем, что прием скрыт за образом, вернее — с образом слит воедино.

Мы видим, как она по-свойски чувствует себя в лесу, дружески относится к деревьям, и их мы уже восприни­маем как живые существа: «Жму лапу елке»,— здесь ме­тафора очень легко укладывается в сознании читателя и в чувственном представлении затруднений не вызыва­ет. Точно так же мы воспринимаем и другой аналогич­ный образ, «елочка с насмешливым участием повороши­ла волосы мои».

Для поэта, имеющего постоянную прописку в каком-то единственном уголке земли, особенное значение имеет всегда образ матери. Припоминаются стихи Сергея Есе­нина, Александра Яшина, например. В них открывается нечто большое, важное: мать-крестьянка для них — ме­рило нравственной ценности.

И во многих стихах Ольги Фокиной с нежностью поминается имя матери. «Я матери сказала что-то резкое (Характер — дрянь! Ведь чтобы промолчать!)» — здесь скорее осуждение себя за несдержанность. В другом случае — «головой, как у мамы, седой сокрушенно качает уборщица». Или вот еще:
Как полено в печку кинет

мать,— счастливо подгляжу.

Подгляжу, прильнув к окошку...
Отношение к матери — оселок, на котором познаются отзывчивость души, способность понимать людей, чут­кость к ним. А ведь так легко ошибиться! Ошибка же неминуемо сказалась бы на характере в целом. От образов близких людей — матери, отца — Ольга Фокина смог­ла перейти к освоению более широкого поэтического плацдарма. Навсегда сохранился у нее интерес к приро­де, но ее видение углубилось в связи с тем, что сельский мир постепенно открывается взору поэтессы в трудностях и противоречиях, понятых изнутри. Это и есть стержневое в мироощущении поэтессы — единство жизни с народом, среди которого она выросла, вместе с которым еще ма­ленькой девочкой переживала трудности военных лет.
Не в семье ли хлебороба я

Серп научена держать,—


с тайной гордостью сказано в стихотворении «Вишь, ведь как тебя изнежили...». Да если бы только этому научили ее в крестьянской семье!

Народ умеет ценить самые, казалось бы, незначи­тельные радости. И в характере поэтессы это свойство изначально. До сих пор «в цветной бумажке розовое мыло» напоминает суровые военные дни. Им также по­священы «Черемуха» и «Подснежники», многие другие стихи и поэма «Аленушка». Устойчивый интерес к недав­нему прошлому закономерен. Именно тогда утвердилась жизнестойкость, умение держаться в трудностях, не ро­няя своего достоинства («Про картошку», «Островок», «Березы», «Ива»). Характер складывается твердый, не­уступчивый, но с развитой способностью искреннего сочувствия к людям, понимания их душевных движе­ний.

Ольга Фокина рано усвоила, «как июльский заморо­зок ранний убивает нежный цвет гороховый». Та же мысль отразилась и в стихотворении «Кузнец угрюмый прогонял ребят». Прогонял, когда они хотели видеть, как он каленым железом клеймил жеребят. Прогонял, потому что понимал ранимость детских душ:
Ребячье сердце ходит нагишом,

Где взять ему какие оболочки?

И горе выжгло прямо на живом

Слова и строчки.

Резинка-время не стирает их,

От ясных дней они не выцветают...


Вот где образное объяснение обостренной впечатли­тельности, которая буквально с первых стихов сказывает­ся едва ли не во всем, что пишет О. Фокина. И хорошо, что это свойство, без которого немыслим поэтический ха­рактер, распространяется не только на собственную пер­сону. Оно позволяет в равной мере проникновенно рас­сказать о своих личных настроениях, переживаниях по тому или иному поводу, и о драме женщины-доярки, для которой условия сельского быта не открыли средне­го пути между успехом в общественном труде и удовлет­ворением в семейной жизни (поэма «Сыпь, снежок»).

Более того, прямая причастность к народной судьбе дала гражданскую силу и личным убеждениям поэтессы. Она поняла и сердцем и умом свою кровную привязан­ность к родине, о чем с большой выразительностью сви­детельствует стихотворение «Не знаю, что тебе писать...». Это как бы раздумье над листом бумаги. И как разговор с глазу на глаз — требует откровенности, обязывает не забывать о собеседнике. Мы хорошо понимаем обоих. Внешне позиции того и другого не очень различаются, хо­тя очевидно, что двое понять друг друга не в силах. А раз­говор о самом главном — о привязанности к родному краю, которая для поэтессы имеет вполне определенные истоки:


Воспоминанья хороня,

Мы мало в памяти оставили,

Но луг от смерти спас меня

Своим и клевером и щавелем,

А лес и раннею весной

(Не говорю про дань осеннюю)

Без говорильни показной

Бывал не раз моим спасением...


Это высокое, граждански сильное чувство родства со своей землей открывает характер русской женщины, гор­дой и независимой даже в горе: «Насильно милые — жалки, в насильно милые не просимся». При всей откро­венности лирического выражения — исключительная сдержанность чувств: «...я дитя моей реки, озиминка из этой озими». Вот поэтому-то поэтесса Тамара Жирмунская, подчеркивая общенациональное (в противополож­ность областническому) существо поэзии Ольги Фокиной, писала о ней: «...Поэзия ее вне географических пункти­ров. И когда она говорит: «Ты осмеял мои леса, в них дичи не добыв на варево»,— это отнюдь не пререкания с жителем степной полосы. Это позиция человека, кото­рый никогда не примирится с убогим утилитаризмом души».

Думается, что творческая зрелость пришла, когда поэтесса сумела органично переплавить полученное от чудо-родины наследство с достижениями современного стихосложения. Знаменательно стихотворение Фокиной «В дороге». В нем содержится признание того, что и ее, как многих других поэтов, тревожат образы Есенина и Маяковского (неважно, что в ее стихах мы не увидим отчетливо выраженного влияния ни того, ни другого). Они приходят даже во сне. Интересно, что досмотреть сон помешал разговор двух женщин-крестьянок. Однако обаяние сна не кончилось и досада на крестьянок про­шла:


Я снова долго-долго слушать рада

Людей, вспоенных Северной Двиной.

Но над моею тайною улыбкой

Опять кружится тот прекрасный сон...


Сон и явь едины и живы. Краски и колорит народ­ной речи и традиции советской поэзии одинаково близки Ольге Фокиной. Их единство составляет ее особую си­лу. Такого качества дарование — редкость у нас в поэзии.

II

Особенности народно-поэтической выразительности, эстетика фольклора вошли в сознание Ольги Фокиной вместе с северорусским языком и через мелочи своеоб­разного бытового уклада деревни еще с младенческих лет. И существует фольклор для нее не как нечто внеш­нее, а как особое качество ее миросозерцания. Опреде­леннее всего это качество отражается в общепонятно­сти, демократичности ее чувств, переживаний, размыш­лений.



В этом смысле стихи Фокиной фольклорны насквозь, независимо от того, следует ли она открыто и определенно какому-либо из жанров народно-поэтического творче­ства или не следует, использует какие-либо средства на­родно-поэтической выразительности или не использует. Но и в том случае, когда ясно открывается следование фольклорной поэтике, чаще всего это не подражание, а трансформация, переосмысление и, в чем-то существен­ном, преодоление условности застывших фольклорных форм.

Особенно часто Ольга Фокина обращается к частуш­ке, жанру, до сих пор живому, активно бытующему в кре­стьянской среде. Но также мы найдем у нее мотивы сказ­ки, сказа и даже изредка обрядовой поэзии.

Стихотворение «Весеннее» — вроде бы лирический пустячок, оформленный на бойком ритмическом рисунке. Есть в нем что-то от частушек-прибауток, частушек-не-складушек:
У крыльца — лужица,

В лужице — опилок

Вертится, кружится.

Думаю о милом.


Прочтите бойкой скороговоркой — и ничего кроме не вычитаете: ну при чем тут лужица, опилок и милый! А прислушайтесь внимательно к интонации, и вы уловите в этих коротеньких строчках не только точные приметы весны, но и настроение человека задумавшегося, кото­рый, как говорят, уставился в пустое место («в лужи­це — опилок вертится, кружится») и этим выдает свою думу.

А дума — светлая, потому что обращена к милому. И слова, с которыми она обращается, бытейски простые, но полные ласки, сочувствия и уверенности в нем: «Тоже небось не весна, а слезы тебе без меня...» И верится, что он ей хоть «и не родня, а вроде самый близкий». И образ девушки, душевно открытой и смелой,— сродни прекрас­ному светлому миру, где она — хозяйка, в силах кото­рой — все:

Река широка!

Большое небо!

У меня в руках

Солнце, как репа:

Хочу — откушу,

Хочу — утоплю...

Приеду — скажу,

Что тебя люблю.


Чувствуется здесь что-то от В.Маяковского (в фа­мильярно простецком отношении к солнцу), но оно в на­чале где-то, а образная структура у Фокиной — своя: не «солнца масса», а нечто близкое очень, доступное. Отсю­да раскованность лирического «я», его свобода, которая позволяет вот так просто признаться в большом чувстве.

Удивляет очень уместное сочетание энергии стихо­творения и мягкости лирической интонации. Поэтесса су­мела преодолеть жанровую и структурно-стилистическую ограниченность частушки и создать цельное по мысли и чувству стихотворение.

С ним интересно сопоставить другое, выполненное в привычных литературных традициях. В нем, казалось бы, нет ничего ни от частушки, ни от фольклора вообще. Разве что заглавная строка «Тебя обманут первого апре­ля...» — идет от шутливого народного обычая, бытующе­го и по сей день. Но здесь — та же раскованность, та же свобода лирического переживания. В нем безошибочно узнается то самое лирическое «я», что в стихотворении «Весеннее».

Поэтика сказки последовательно используется в стихотворении «Я сюда хожу неспроста...». Внутренний сю­жет у поэтессы свой — острая тоска от того, что милый изменился, стал другим, чужим: «...колдун на бессроч­ный срой в волчью шкуру тебя облек». А для реализации замысла пригодились мотивы, переходящие из сказки в сказку, о превращении героя в волка серого, о том, как добывается тайна злобного колдуна и как на дне ре­ки ждет девица своего избавителя, посылает ему на­казы:


Ты об этом узнай, узнай!

Дни и ночи живи без сна,

От печали не ешь, не пей,

Но на выручку мне успей.

Никого не води сюда,

Сам закидывай невода,

Будет невод с пустой водой,

Будет невод с густой травой,

Не печалься

На третий раз

Будет невод со мной как раз.

С трех березок рясу росы

На лицо мое отряси,

Щедро радуйся! Свято верь:

Ты отныне уже не зверь...
Интересна трансформация народной поэтики в песне Ольги Фокиной — жанр, к которому поэтесса пришла, казалось бы, случайно. Она сама рассказывала однажды на встрече с читателями, что для нее было неожиданностью услышать песню на слова стихотворения «Я вчера, уезжая учиться в Москву». И все-таки случайности в этом нет.

Поэтесса выросла в песенной среде северорусского крестьянства. Через посредство песни, что сопровождала ее с колыбели, познала она многие явления. Песня — это ее, в известном смысле, поэтическое видение. И требовал­ся толчок: случай, о котором рассказывала поэтесса, та­ким толчком и явился.

Разумеется, не каждая из первых песен стала удачей. Скажем, «Песня о Ломоносове» — заявка, не более. Ли­рического ключа к ней не найдено, а набор подходящих к случаю фраз дела не спасает. А ведь в «песенном твор­честве» нередко этим и ограничиваются поэты. Качество песенных текстов желает много лучшего. Снова и снова идут разговоры об этом, но они, кажется, ни к чему не ведут — и плохих песен меньше не становится, и не очень растет число хороших.

В призывах — нет спасенья. Но, думается, что вопрос в значительной мере объясняется нашей бесхозяйствен­ностью. Творчество Ольги Фокиной — живой тому при­мер. Нет, вниманием композиторов поэтесса не обойдена, но сколько еще стихов у Фокиной, которые пока не ста­ли песнями, но сами будто просятся на музыку, заклю­чая в себе готовый музыкальный рисунок: «Грустная пе­сенка», «И в словах, и в глазах...», «В городе сегодня дождь, дождь...», «Ты давно пытался выпытать...». И мно­гие другие ее стихи ждут еще своего часа зазвенеть пес­ней.

Мастер советской массовой песни М. В. Исаковский писал: «Есть люди, которые считают, что для создания хорошей песни достаточно использовать приемы старой народной песни... и все будет в порядке... Однако это нельзя назвать творчеством. Это просто-напросто имита­ция, подделка... Поэт, разумеется, вправе использовать фольклор, но делать он это должен творчески, то есть таким образом, чтобы создать принципиально новое, свое» (М. Исаковский. О поэтах, о стихах, о песнях. «Со­ветский писатель», Москва, 1968, с. 65).

В песенном творчестве Ольги Фокиной мне как раз и видится пример открытия нового, своего. Ей удалось слить воедино традиции старой народной лирической песни и песни современной. Сошлюсь для примера на од­ну из первых песен поэтессы «Насмотрись, зорька, в ре­ченьку...». В ней реализовано вполне современное содер­жание — переживания девушки перед проводами люби­мого в армию. И особая роль принадлежит параллелиз­му. Причем если для старой лирической песни в этом приеме «движения чувства выясняются бессознательным уравнением с каким-нибудь сходным актом внешнего мира» (А. И. Веселовский), то для Ольги Фокиной — это художественно осознанный прием, обостряющий вы­разительность переживания:


Насмотрись, зорька, в реченьку,

Пока речка не вымерзла,

Пока ива над реченькой

Зеленым-зелена...

Ты, хорошая девушка,

Насмотрись на любимого,

Скоро милому в армию,

Скоро будешь, одна.


Искренность лирического выражения достигнута по­тому, что прием используется не механически. То общее, что есть в движении того и другого образа, развивается, углубляется от куплета к куплету, уже в третьем — сли­ваясь:

Ива трогает за косы —

Не грусти, не грусти!
В искреннем сочувствии девушке — светлая уверен­ность в добром конце, подкрепленная мягкой, задушев­ной интонацией.

О несостоявшейся любви говорит песня «Здравствуй, речка Паленьга». Художественная выразительность ее несомненна:


Стыла ночка белая,

Стыла молчаливая,

Холодами камушки

У воды...

Стыли, сиротелые,

Два следочка рядышком,

А потом — не рядышком

Те следы.


Образ зрительный — «два следочка» — осмыслен как образ лирический. Он в композиционном центре песни, а повторы слов, несущих основную нагрузку, довершают замысел, создают впечатление достоверности пережива­ний.

Уже в этой песне нельзя не отметить одну особенность, свойственную для стихов многих современных поэтов, но в песнях — редкую: разностопность строчек внутри куплета, выделение одного слова в строке. Здесь уже не может быть речи о привычной для старой русской песни протяжной мелодии. Песня, народная по своему характеру, по структуре образов, сближается с эстрад­ной.

Еще отчетливее такая тенденция проявляется в песне «В городе сегодня дождь, дождь...». О ней, хотя еще и не положенной на музыку, стоит говорить подробно. Песня проста по сюжету: парень идет к девушке, в чем-то пе­ред нею виноватый. Но насколько шире поэтическое со­держание! И нельзя не уловить всю глубину пережива­ния, заложенного в песне, потому что композиция в ней предельно четкая, открытая для выражения лирического чувства.

В тексте — описание обстановки («В городе сегодня — дождь, дождь. Ежатся от стужи лужи»), выражение не­удовольствия («Ты идешь и не выбираешь, где посуше», «у дверей звони не звони — открывать тебе не буду...»), а в подтексте — совершенно другое — раскрывается она в глубокой привязанности («зачем идешь по дождю?», «ну, хоть воротник-то подними, холодно же, чудо-юдо...»). И самораскрытие чем дальше — тем полнее, и вот уже целиком заполняет все. Такой двуплановости не знает народная песня, а в современной психология — нечастая гостья.

Настроение песни — едино, но единство противоречи­во. Именно это сообщает песне особую выразительную силу. Нравственная требовательность к любимому и неж­ность, захлестывающая и прощающая, великодушие и вера в него и оправданность веры,— очень сложное, контрастное развитие чувства определяет не только дви­жение сюжета и композицию стиха, но и его мелодию, быструю, как развитие чувства, лукавую и мажорную в своем основном ключе.

Это тем большая удача, что в песне, как признается исследователями, «трудно достичь тонкой индивидуали­зации образов, характеристичности портретных и пей­зажных зарисовок, дифференциации в передаче много­образных, особенно — противоречивых, конфликтных явлений внешней, и внутренней жизни человека» (А. Сохор. Русская советская песня. Л., 1959, с. 15). Ольга Фокина, как видим, добилась и того и другого. Её песня наглядна, сценична. А это — признаки эстрадности, кото­рая ничего общего с мелкотемьем и пустопорожностью не имеет, а обеспечивает стилистическую и художествен­ную свежесть, ритмическое разнообразие.

В песне синтезируются слово и музыка. Слово у Фо­киной зрительно, хотя нет перегруженности зрительными образами — это песне противопоказано. В ней, что весьма, существенно, поэтесса живет мыслями и чувствами своих современников. Она умеет организовать свой стих так, что уже подготавливает «почву» для композитора. Все­гда у нее психологически оправданы повторы, ритмические перебои, нет ничего, что затрудняло бы эмоциональ­ное развитие темы.

Итак, в словесном содержании — общедоступный зна­чимый смысл, а в ритмико-интонационной структуре — свобода для переживания лирического «я». Думается, ак­туальность и сдержанность — наиболее важное достиже­ние Ольги Фокиной в песенном творчестве на пути сле­дования народно-поэтической традиции, которая не тер­пит украшательства и излишеств.


III

К необходимости выхода вовне из внутреннего мира своей души Ольга Фокина пришла рано, однако в первых стихах настроение остается главным средством вырази­тельности,— а это еще стихия лирического: уйти от себя, даже при желании, не так-то просто. Можно понять за­мысел стихотворения «Он не уехал из колхоза...». Благо­роден его герой, но тема раскрыта по лобовому, в прямом монологе, никак не подготовленном психологически.

Трудности освоения темы успешно преодолеваются в «Письме матери». Нет в стихотворении ничего лишнего. Веришь, это действительно письмо крестьянки. Только она так может написать: «Приезжай, моя доченька, хоть на два-три денечика». Только она может так бесхитрост­но «улещать» простыми деревенскими радостями («по­хрусти снежком сахарным, сбегай к проруби с ведрыш­ком») и звать, звать, сладко и жалостно представляя встречу.

Естественна напевность стиха с перебоями в интонации, свойственными только для народной разговорной речи. Уместны каждое слово, каждая фраза: отвечая теме письма, они несут объемную дополнительную инфор­мацию о семье, ее укладе и быте. Особая роль принад­лежит диалектизмам («братина», «денечика», «баски»). В них не только содержится речевая характеристика ма­тери, но они создают впечатление документальной точно­сти стихотворения. И в безупречно интонированном сло­весном потоке рождается душевный образ женщины-кре­стьянки так отчетливо, что, кажется, вот-вот увидишь во­очию и ее самое.

Опыт освоения поэтики фольклора, постоянный инте­рес к народной жизни открыли перед Ольгой Фокиной возможность взяться и за крупные вещи — это поэмы «Аленушка» и «Сыпь, снежок».

Первая из них, правда, не представляет собою цельно­го законченного произведения, каким обещает быть: поэ­ма еще пишется и публикуется пока отдельными частями. В каждой из частей мы наблюдаем формирование лично­сти сельской девчонки, ее духовного мира.

По богатству бытового колорита, по событийной и эмоциональной насыщенности, по способам отражения действительности первая часть — как большая разверну­тая глава незаконченного романа. Иногда и сама манера письма кажется романической — обстоятельной до расто­чительности, какую вряд ли можно позволить в поэме. Ольга Фокина бережно и трогательно пишет об Аленкиных радостях: о первой встрече с букварем, о радужных снах («взаправдашний, живой, стоит и смотрит на тебя убитый батька твой...»). И ни в чем ни одной фальшивой ноты!

Утешение в своих недетских горестях девочка все-таки находит. Целительное действие оказывает на нее природа своим фантастическим и вместе с тем реальным обаянием:


В час, когда восходит солнце,

В этой заводи молчащей

Раскрываются кувшинок

Беломраморные чаши.

И на заводи забытой

Наяву творится чудо —

Солнце плавится и каплет

В эту славную посуду...


Даже налимы, потрогав «чаши» носами, плывут об­ратно «с золочеными усами». После этого веришь и в реальность сказочной золотой рыбки, которая «одна на страже ходит», когда «засыпают рыбьи стаи». Мир природы светел, солнечен, полон жизни и движения. От него нисходит на Аленку радость, отсюда — оптимизм, жизнеутверждение.

Но есть и еще один источник стойкости и нравствен­ного здоровья Аленушки,— это ее взрослое окружение. (Помните: «Аленка, видать, не в тетку, не в мать?..») И если содержание второй и третьей частей исчерпывает­ся моментами жизни девочки, то первая гораздо богаче, многомернее. В ней вырисовывается образ русской жен­щины, крестьянки и солдатки, в ней своеобразно пред­ставлен и быт русской деревни в его эстетической значи­мости.

У матери учится девочка душевной чуткости. Тетка Акулина — пример самоотверженности в труде: «Она и в день воскресный не сядет отдохнуть, а только тянет песню...»
А ягодиночку убили,

Не поставили креста!

Его общая могила

Человек четыреста.

А я на Содонгу-реку

Ходила умывалася,

Кабы не Содонга-река,

Куда-нибудь девалася!


А неужели это будет.

Неужели я дождусь:

Хлеба досыта наемся,

Чаю с сахаром напьюсь?..


Я не берусь утверждать, с голоса ли записала Ольга Фокина эти частушки или сама сочинила, только они да­же в своих «стилистических погрешностях» народны, причем хорошо уживаются в общем контексте со стиха­ми самой Фокиной.

Главное, разумеется, не в этом, а в способности с по­мощью прямого использования частушки открыть слож­ность жизни и характера. Горьки, грустны песни тетки Акулины. Но «грусть русской души,— писал В. Г. Белин­ский,—имеет особенный характер: русский человек не расплывается в грусти, не падает под ее томительным бременем, не упивается ее муками с полным сосредоточе­нием всех духовных сил своих. Грусть у него не мешает ни иронии, ни сарказму, ни веселию, ни разгулу молоде­чества: это грусть души крепкой, мощной, несокруши­мой». Конечно, какой уж тут «разгул молодечества» (хотя и за мужика на пашне «ломить» приходится), но в поэме Ольги Фокиной ясно видятся источники душевной силы русской женщины, которая выдерживает огромную ношу горя и страданий.

Поэма, безусловно, самобытна — нет у нас в поэзии ничего подобного, однако первая часть так и осталась самой важной, другие же, менее значительные, с ней да­же связаны очень слабо, и все-таки можно, видимо, ожи­дать со временем интересной вещи.

Написанная на современном материале поэма «Сыпь, снежок», напротив, отличается цельностью и закончен­ностью. Фабула поэмы — посещение еще недавно знаме­нитой доярки корреспондентами и ее рассказ о своей жизни, о судьбе.

Поэма проста по композиции. Утро доярки, визит кор­респондентов — первая, повествовательная часть и вто­рая — рассказ Евдокии о себе. Образа поэта как таково­го нет в поэме, нет даже привычных лирических отступ­лений от автора. И все-таки «Сыпь, снежок» — поэма по преимуществу лирическая, и своеобразное место заняла в ней частушка. В бытовании своем она, как правило, содержит намек, а не обязательное прямое раскрытие темы, поскольку рождается в узком кругу и понятна без расшифровки. Эти свойства частушки, сохраняя прису­щие ей параллелизм, повторы, структуру в целом и ис­пользует Ольга Фокина. Частушка, всего четыре строчки, брошенные на открытие поэмы как бы произвольно, вне прямой связи с последующим текстом, стала своеобраз­ным прологом, лирическим ключом к раскрытию темы:
Сыпь, снежок, растаивай,

Ох, да падай снова!

Я была Пылаева,

А теперь — Смирнова...


«Сыпь — растаивай — падай снова»...— образ уходя­щего времени, более того — желание поторопить его, опо­стылевшее. Такое желание возникает не от радости. А две последние строчки, безжизненно спокойные, не однажды повторяются, как бы концентрируя общее на­строение героини.

Так что же, одну фамилию, девичью, сменила на дру­гую, мужнюю, и сожалеет — история о неудачном заму­жестве? Да, похоже, но не то. Поэма — о том, как чело­век обретает крылья, а потом утрачивает их. Такое — всегда драматично.

Была она обычной крестьянской девушкой, работя­щей и веселой. Немного требовалось ей для счастья. Окрыляло внимание близких, помогало в работе («и на ферму побегу, дак опять вприсядку!»). И это осознава­лось как большое полное личное счастье. Милого взяли в армию, но любовь к нему придавала силы: «хорошо пойдут дела — угожу ему-то». И вот сразу два рекорда — по молоку, по спорту. Только этим девушка не угодила милому. Наоборот. Ей кажется, что воротился он «дру­гой», не тот, не прежний. Он теперь иначе представляет отношения и не обычной девчонкой видит ее. Отсюда и его решение порвать («у тебя теперь пойдут совещанья, съезды, нынче — там, а завтра — тут — не согреешь места! Через это — ухожу...»).

Конечно, просто судить его за то, что решил подавить живое чувство, ушел. Но Дуня выбирала, чтоб был «жи­вой да боевой». А такой не будет ломать свой характер, не сможет быть «прилагательным» при жене-знаменитос­ти. Что ж судить! Человек просто избавил и себя и люби­мую от более пошлой драмы, сумев вовремя разрубить жесткий узел.

И Евдокия умеет быть стойкой в беде, но драма ока­залась слишком тяжелой, непосильной. Было потом и ши­рокое общественное признание, Звезда Героя, было да­же — «с Катериной Фурцевой русского плясала». Верну­лась, казалось бы, былая удаль. Появился потом и муж (Смирнов Ваня), о котором Евдокия может сказать только хорошее, доброе, которого она уважает, ценит. Но все это не дало, не вернуло былого сознания счастья, нет ощущения радостного полета:
Только я — как инвалид,

Ноет что-то где-то.

И расти уж не расту,

Юность памятуя,

И на новую Звезду —

Нет, не претендую.


Крылья надломились, надломилась душа. И страшно потерять, «юность памятуя», то маленькое, неполное счастьице, которое есть,— это сдерживает, это останови­ло на высшей точке полета и, значит, сбросило вниз. Вряд ли сама Евдокия понимает причину своего горя. Ольга Фокина сочувствует ей, пытается понять истоки драмы и, как может, открывает их, осмысливая конфликт личного и общественного начал в жизни женщины-колхозницы, каких немало у нас сегодня в каждой деревне (и многие знают ту же самую драму).

Перевоплотившись в свою героиню, Ольга Фокина смогла ее личные чувства и переживания передать как свои собственные, не утрачивая ничего в их противоре­чивости. И, думается, поэтому поэма остается лириче­ской, несмотря на то что героем ее является не сама поэ­тесса (как должно в лирике).

Оценка происходящего — в образной ткани поэмы. В том, как жизненно убедительно ведется рассказ, на­сколько герои верны своим характерам и как сами они понимают ситуацию. В том, наконец, как используются частушечные образы, играющие особо важную роль.

Дважды звучит в устах героини одна и та же частуш­ка с небольшими изменениями. В них-то и суть.

В начале поэмы Евдокия — обычная крестьянская девушка:
Дроби-дроби выдроблю,

На кругу смела я!

Дролю-дролю выберу —

Какого желаю!

Сапожок разношенный

Так стучит, что с платья

Сыплются горошины —

Есть кому собрать их...


Потом — Герой Труда, человек, уже переживший драму:
Туфельки неношены!

Новехонько платье!

Сыплются горошины —

Некому собрать их...


Горошины, что «сыплются с платья» в задорной пляске в первом случае — символ полноты счастья, во втором,— надрыва, затаенного горя. Внешний, казалось бы, озорной частушечный образ становится обобщающим, психологически наполненным. В контексте поэмы он глубоко и естественно, с высокой эмоциональной напряжен­ностью обнажает суть конфликта и художественно сцеп­ляет все произведение.

Обращаясь к народной жизни, Фокина осталась лириком по преимуществу. Это не повело, однако, к субъективизму и произволу по отношению к изображаемой действительности. Напротив, способствовало усилению эмоциональной напряженности поэм, более острому выявле­но существенного в жизни.

«Жизнь всякого народа,— писал В. Г. Белинский,— проявляется в своих, ей одной свойственных формах, сле­довательно, если изображение жизни верно, то и народ­но». Это — одна из первоначальных предпосылок народ­ности, но уже потому, что Ольга Фокина рисует жизнь своих героев в точных бытовых приметах, можно гово­рить о ее народности. Но главное, разумеется, в способ­ности проникнуть в характер и заботы героя, пережить их как свои собственные, в умении убедить каждого в их особой важности.
IV

Дарование Ольги Фокиной — незаурядно. Дело не только в том, что талант ее многокрасочен, богат инто­национно, а в том, что это талант не версификатора, но поэта, кровно связанного со своим народом. Две прочные нити скрепляют эту связь,— о них речь шла выше,— верная память об отчем доме и родных местах и народно­поэтическая традиция. Роль их не одинакова и может ме­няться с развитием творчества Ольги Фокиной.

Надо иметь в виду, что, как и многим уроженцам де­ревни, судьба повелела ей стать городским жителем. Своеобразный драматизм положения определил направ­ленность творчества поэтессы: привязанность к родному северному краю, ставшую для нее животворной; надеж­ность, стойкость характера, воспитавшегося, так сказать, в естественных условиях северорусской природы и нелегкого, но доброго крестьянского труда; сложность судьбы и психологического склада лирического героя стихов — человека, кровно связанного с деревней, но, в силу мно­гих причин, главная из которых есть время,— полуото­рванного от «малой» родины. Правда, есть и плюсы тако­го положения — «посередине», между двумя полосами («Есть у меня два полюса...»):
Лишь с высоты да издали

Солнышка взгляд не пристальный,

Только на расстоянии —

Северное сияние.


Позиция эта не выдуманная — она стала мироощуще­нием поэтессы, что заметно сказывалось в первых книгах и теперь заявляет о себе все отчетливее. Примечательно одно из ранних стихотворений — «Моя муза», написан­ное вскоре после расставания с родным домом, уже в Москве. Мечта уносит поэтессу обратно, туда, где «над лугами звенит сенокос, тихой песней звенит по дорогам», потому что перемена в образе жизни дается очень не про­сто. Ее муза, которая «на милых лесных просторах была весела и смела», в Москве пропала. Стихи убедительно передают состояние душевной и творческой растерянно­сти:
Я блуждала в Москве с тоскою,

Я пыталась себя найти.

Там, меж чистыми родниками,

Было просто себя находить,

Но холодный асфальт и камень

Не умеют следы хранить.

Свежий снег, закрывая камни,

Мне пытался в беде помочь,

Но его вопреки желаньям

Увозили с рассветом прочь...


Муза, конечно, вернулась. Но интересна откровенно выраженная здесь верность теме деревни, чувство близо­сти к природе, осознание себя поэтом не городским по ха­рактеру своих привязанностей. Снег — единственный по­мощник, посредник, напоминающий о деревне,— и тот увозится,— образ, надо признать, очень выразительный. Муза вернулась, так как поэтесса сумела преодолеть свою растерянность, потому что поняла, что нужно и можно жить вдали от «чудо-родины» — для нее, для «чу­до-родины».

И все-таки снова и снова рождаются противопостав­ления:


Скорый поезд — не рыжый рысак,

Дальний город — не луг для ночного...


Или:
Чок-чок-чок, чок-чок-чок, чок-чок-чок!

Не копыта — колеса. Но все же...

И горит в потолке ночничок,

На звезду голубую похожий.


Контраст в каждой детали. И не скажешь, который полюс притягательнее. Казалось бы, не поезд и не город, но ведь, с другой стороны, Фокина знает и прозу жизни, знает, что былое не вернешь: «уже никогда-никогда не сойду я на Станции Детства».

Такого характера мироощущение могло бы нести в се­бе признаки надрыва, если б, живя в городе, Ольга Фоки­на не чувствовала живого родства к тому миру, которому она обязана своим творчеством. Для нее поэзия Страны Детства, что там осталась, за лесом,— и сегодня делает мир близким и милым. И до сих пор — мыслью ли; серд­цем — поэтесса Ольга Фокина всегда там, где «самый светлый дом».

Но вот вопрос, смогут ли сохраниться и углубиться эти связи, не займет ли тема раздвоения слишком боль­шого места в поэзии Фокиной? Такая опасность есть, а бесплодно мятущихся подобной раздвоенностью у нас в поэзии и так слишком много. Думается, однако, что эту крайность Ольга Фокина легко сумеет изжить. И доб­рую роль для нее может и должна сыграть фольклорная традиция. С ней она уже вполне освоилась. Допустим, активное использование народно-поэтических приемов могло бы увлечь в сторону архаизации стиха. Могло бы, но стихи Ольги Фокиной близки нам по мысли, по настроению. Современная поэтическая культура и способ­ность поэтессы выразить народное мироощущение — вот что определяет успех ее лучших стихов, их естественность и самобытность.

Близость поэтического строя стихов О. Фокиной со­зданиям народной поэзии, разнообразие интонаций, све­жая ясность языка определили жизненность характеров, созданных поэтессой, богатство их чувств и пережива­ний. Пришла к этому она не случайно, поскольку настойчиво искала свой путь в поэзии. И в однообразии моти­вов Фокину не упрекнешь. А определенность направления имеет вполне осознанную цель. Она, мне думается, опо­средованно открывается в центральном образе частушеч­ного стихотворения «Льдиночка-снежиночка». Наивен по­ступок девчушки, подсмотренный матерью, но и понятен:


...А я льдинку со снежинкой

В холодильник прятаю, –


однако так не спасешь красоту. Радуясь за дочку, мать успокаивает:
— Можно льдинку не расплавить,

И снежинку не сломать...


Поможет в этом деле кружевное ремесло...

Не так ли поэзия наших дней должна сохранить хруп­кие создания народной поэзии, напитываясь их полнозвучием и душевным богатством?..


* * *

«Дорога не запоминается, пока идешь за кем-то вслед»,— пишет Ольга Фокина. И читателям не запоми­наются стихи тех поэтов, что идут вслед за кем-то. А Фокина прочно определилась как самобытный мастер, со своим видением мира, со своим почерком. При этом важно, что средства народно-поэтической выразительности, как правило, органично находят свое место в струк­туре фокинских стихов и способы использования фольклорной поэтики весьма разнообразны. А главное, поэтес­са нашла своеобычные приемы, следование которым мо­жет привести к новым интересным находкам. Есть, одна­ко, особого рода трудность в том, что народная крестьян­ская песенность, родившая талант Ольги Фокиной, ухо­дит в былое. И поэтесса не лукавит, когда пишет о том, как трудно пробиться к песенному роднику:


Я мало пировала,

Мне негде песен знать,

Родимая знавала,

Да стала забывать:

Военные годины,

Послевоенные

В нетающую льдину

Все сокровенное

Давно оборотили,

И надо лед долбить,

Чтоб песню, сказку или

Пословицу добыть...


Конечно, не просто «как молодую заставить маму петь»; и то верно: «мороженая песня — не ласточка в гру­ди». И как не поверишь горестному признанию поэтессы: без песни «распеться я тоже не могу». Тем значительнее достижения Ольги Фокиной на трудном пути освоения поэтических сокровищ, что оставила ей в наследство чу­до-родина.

«Степень родства», 1977
Каталог: doc
doc -> Александр Сергеевич Пушкин
doc -> Малярова Татьяна (гобой)
doc -> Г. Х. Андерсен писал:,,Да, мой отец был честным ремесленником, всему, чего я достиг, я обязан самому себе, а не деньгам или происхождению. Думаю, что я в праве этим гордиться
doc -> А. С. Пушкин в свое время внес большой вклад в духовную сокровищницу Украины и ее народа
doc -> Сто восемь минут…
doc -> Коммуникативная стратегия славянофильского журнала «русская беседа» (1856-1860 гг.) 10. 01. 10 Журналистика
doc -> Александр II и отмена крепостного права в россии объект исследования
doc -> Установите соответствие между войнами, которые вела Россия и мирными договорами. Ответ оформите в виде таблицы

  • «Степень родства», 1977