Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Международная конференция «Центральная Азия и Корея: история, состояние и перспективы сотрудничества»




страница15/18
Дата17.01.2017
Размер4.92 Mb.
ТипПрограмма
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18

3. 자작나무와 새의 시적 울림

리진 시에서 나무와 새는 중요한 시적 대상들이다. 이들은 ‘총’의 긴장을 풀어 시의 울림을 만들어내는 정서적 매개물들이다. 서정에 대한 리진의 집착은 ‘저마다의 시’78)라는 개인의 드러냄과 연결되어 있다. 서정에 대한 리진의 갈망은 이것이 허여되지 않은 공간에서의 억압에 대한 반동이다. 또한 그것은 엑소더스의 내적 동인으로 작용한다.

리진 시에서 서정을 드러내는 중요한 두 대상은 ‘새’와 ‘나무’이다. 새는 자유로운 이동, 작고 가벼움, 지저귐 등의 속성을 지닌다. 이와 달리 나무는 한 곳에서의 정착과 이동불가, 안정과 평화, 말없음의 속성을 지닌 대상이다. 리진에게 이들 상반된 속성을 지닌 두 대상은 그의 이중적 인식, 이중의 시선을 드러내는 상관물이다. 정착과 이동, 불안과 안정, 지저귐과 말없음의 극단은 ‘새’와 ‘나무’로 드러나고 있다.


(1) 뒤뜰의 먼 구석의 봇나무 허리에 / 조롱조롱

여남은 마리 붉은 피리새


혹 잠깐 들러 안개가 걷히기를 / 기다리느냐?

왜 / 마가목도 백당나무도 이미

열매 한 알 남지 않은 / 우리 마당에 날아왔느냐? -「피리새」부분

(2) 사흘째 / 까치가

지붕에 와 우는데 / 포근히 눈 울문까지

고스란히 쌓이네


나무라지 / 아무도 않네

이 마음 날지도 않네 / 날아가 찾아보고픈 이

꿈에도 부르건만 - 「사흘째」 부분
시인은 자신의 마당에 날아온 '피리새', 지붕에 와 우는 '까치'에 민감하게 정서적 반응을 보이고 있다. 그 새들에게 말을 걸고, 자신의 마음을 드러내고, 자신을 투영시키고 있다.

(1)에서 ‘붉은 피리새’는 뒤뜰 먼 구석 봇나무 허리에 와 있다. 그 새와 조우하면서 시인은 새 속에서 자신을 바라보고 있다. ‘안개가 걷히기를 기다림, 이국 나무의 열매 한 알로 남지 않은 마당에 날아옴’의 피난과 힘겨움은 자신의 모습과 동일한 것이다.

나아가 (2)에서 ‘까치’는 자신을 대신하는 존재다. 붙박힌 자신을 대신하여 ‘날아가 보고픈 이’를 볼 수 있는 대상이다. 지붕에서 사흘 째 우는 까치소리에는 날지 못하는 자신이 꿈에서야 볼 수 있는 그리운 이들이 들어있다. 까치소리는 그들의 언어이고, 시인이 꿈이 아닌 현실에서 그리운 이를 만날 수 있는 유일한 통로이다.

까치가 우는 풍경은 포근하고 따뜻하며 고요하다. 눈이 쌓인 겨울의 유폐에서 사흘째 지붕에 와 우는 새는 더욱 선명히 부각된다. 그리고 그 새는 떠나온 ‘고향’에서의 새다. 시인은 ‘날아가 찾아보고픈 이’를 꿈에 부를 수밖에 없다. 그에게 ‘까치’는 자신의 ‘날음’을 대신하는 존재이다. 한겨울 지붕에 와서 우는 ‘까치’는 ‘꿈’일 수밖에 없는 공간을 날아와 자신과 함께 하고 있다. ‘사흘’이라는 시간은 그가 새와 더불어 떠나온 고향과 함께 한 시간들이다. 그 시간의 길이에는 그리움과 아쉬움이 담겨 있다.

새는 나무에 깃들여 있다. 나무의 식물성과 고착성, 소리내지 않음은 리진이 감내하고 있는 현재 자신의 모습이다. 하지만 그 나무는 당당하고 견고하다.
(1) 보라 / 저 떨기마루를,

싹싸울이다! / 백척의 긴 뿌리를 땅에 박아서

모래 언덕에서도 / 저 나무는 자란다.

싹싸울이다! (중략)


아니다 / 정말 긴 뿌리의

덕이 아니다. / 제 몸으로 모래를 멈추겠다는

제 사명의 자각이 / 저 나무의 힘이다! - 「싹싸울」 부분

(2) 저녁녁의 사막의 강의 / 갑자기 의뭉스러워진 거울에

낮달과 제 모습을 거꾸로 잠그고 / 이름 모를 나무의

미라가 서 있다. (중략)


그저 어느 하루 / 다 삭은 밑둥치가 마침내 무너져내려

저 나무가 다시 죽으면 / 강기슭 아래위 오십리가 텅 빈다

갈밖에 남지 않는다. - 「마른 나무」 부분
(3) 나는 나의 식은 재가 뿌려질 곳이 / 찬 우주 공간이 아니라는 것을

지금 벌써 / 알고 있다

오늘도 가문비 나무가 검푸르다 / 오늘도 구름이 희다 - [행복이란…부분

(1)-(3)에서 ‘싹싸울, 마른 나무, 가문비 나무’ 등은 모두 강건하고 장대하며 견고한 이미지들을 갖고 있다. 사막에서도 뿌리를 박아 자라나는 ‘싹싸울’(1), 죽어 미라가 되어서도 위엄과 존재 의미를 잃지 않는 ‘마른 나무’(2), 자신의 재가 뿌려질 검푸른 ‘가문비 나무’(3)는 자신의 대유물들이다. 특히 자작나무는 엑서더스의 공간에서 붙박힌 자신을 단적으로 드러내는 대상이다. ‘새봄의 자작나무의 눈물같이 / 맑고 싶은’(「흐르는 물같이」에서)과 같이 ‘자작나무’는 시인과 등가에 있다. 이국의 공간에 그는 이국의 나무로 서있다.79) 현실의 고뇌를 묵묵히 받아들이며 굳건한 나무, 고향에서 오는 바람을 맞는 나무, 고향에서 온 새가 앉아 노래하는 나무로 그는 서 있다.

 동시에 나무들은 떠나온 곳을 현재의 이곳과 잇고 있다.
숲의 먼 끝에 한 그루 외따로

구부정 소나무가 서 있다.

로씨야땅에서 보기 드문

구부정 소나무가 서 있다.


그 곁을 지날 때면 언제나

가만히 눈물을 머금는다

저도 몰래 주먹을 쥔다

가슴이 소리 없이 외친다.


멀리서 아끼는 사랑이

얼마나 애틋한지 아느냐

길 떠난 아들을 잊지 마라

구부정 소나무의 내 나라 - 「구부정 소나무」전문


시인은 숲의 먼 끝에 외따로 서 있는 구부정한 소나무, 러시아 땅에서 보기 드문 소나무를 보고 반긴다. 이 시가 단순한 시적 발언 이상의 가슴 뭉클한 감동80)을 주는 이유는 모국을 떠올리는 ‘소나무’의 발견과 그 기형성에 대한 연민 등에서 말미암는다.

그 곁을 지나는 시인의 행동은 가만히 눈물을 머금는 것, 저도 몰래 주먹을 쥐는 것, 가슴이 소리 없이 외치는 것이다. 눈물, 주먹, 외침은 뜨거움을 담고 있다. 그것은 ‘멀리서 아끼는 사랑’의 표현이다. 슬픔과 울분과 분노로서의 사랑이다. 그는 그 아래에서 자신이 길 떠난 아들로 명명하였고 그 사실을 잊지 말기를 소나무에 의탁하여 내 나라에 당부하고 있다. 잊지 말아야 하는 것은 ‘멀리서 아끼는 사랑’ 때문이다.

총의 긴장, 새와 나무 사이의 서정은 모두 저녁시간으로 수렴되면서 부활을 이루고자 한다.

 

4. 저녁에의 회귀와 부활

저녁은 한 개인의 고독한 시간이다. 리진 시에 자주 드러나는 ‘저녁’은 그가 꿈꾼 개인의 삶이 비로소 가능한 시간이다.
(1) 먼 마을의 학교에 다니는 / 이 동네의 어린것들

무거운 책가방에 등뼈를 구부리고도 / 먼짓길에서 장난질이다


먼 마을의 상점에 가서 빵을 사오는 / 꼬부랑할머니

그애들에게 괜히 시비를 건다 / 자기만은 달리 자랐듯 - 「저녁 풍경」 부분


(2) 달 없이도 훤해도 저녁은 저녁, / 저녁도 기나긴 겨울날 저녁.

난로에 마주앉아 / 장작개비 덧놓으며

맞은편 봇나무숲의 / 추운 노래 듣는다. - 「저녁」 부분
(1)에서 저녁 풍경을 바라보는 시인의 눈은 평안하고 담담하다. ‘무거운 책가방에 등뼈를 구부리고도 장난질하는 이 동네 어린 것들, 그애들에게 괜히 시비를 거는 꼬부랑할머니’ 등 초라한 일상들도 아름다운 장면들로 살아난다. 이는 이국의 사람들, 장면을 보는 시인의 적절한 미적 거리에서 이루어지고 있다. ‘저녁’의 시간은 사람을 품어보는 따뜻하고 여유로운 시간이다. 그 저녁은 (2)따뜻함으로 이어진다.

(2)의 시인은 혼자다. 하지만 ‘난로에 마주 앉아/ 장작개비를 덧놓으며/ 맞은편 봇나무숲의 추운 노래를 듣는’ 따뜻하고 아늑한 공간에 그는 있다. 저녁에 난로를 피는 내부 공간은 단절의 공간이 아니라, ‘숲의 노래’로 외부와 연결되면서 교감된다. 분열로부터 벗어나는 시간인 것이다. 서성이던 자아가 한 곳에 앉아 응시하는 조용하고 평화로운 시간이다.



리진 시에서 ‘가을’은 ‘저녁 시간’과 동궤에 있다. 모두 두 개의 극단을 비켜선 중간의 시간들81)이다. 그 시간으로부터 현실을 넘어서는 부활이 가능해진다.
끄느름히 / 내리는 / 초가을비에

이웃집 널지붕이 / 시커매졌다.

울타리의 /봇나무도 / 고적히 섰고

길 건너 가문비숲도 / 어두어졌다. (중략)


갈가마귀도 / 벌써들 / 떼지어 난다.

사랑에 끝이 있어도 / 탈이 아니다. / 희망에만은

제발 끝이 없어라 / 새들은 봄에 다시 / 날아오리니 - 「초가을비」 부분

‘초가을비’는 ‘길 건너 가문비숲도 / 어두어진’ 저물녁에 내리고 있다. 그 시간은 죽음과 이별의 부정적인 시간이 아니다. 갈마귀도 떼지어 날며 떠날 준비를 하고 있는 시간이다. 붙박힌 자, 시인에게 갈마귀의 날아감은 부러운 현상이다. 그에게 가을의 떠남은 자유를 획득하는 시간이다. 여기서 ‘새들은 봄에 다시 날아오리니’의 재생이 가능해진다.

‘초가을비’는 그 재생을 재촉하는 대상이다. ‘초가을에 ‘비’의 생명력이 더해지기 때문이다. 이는 다음 시들에서와 같이 현재를 극복한 유토피아의 도래를 가능케 하는 힘이다.
(1) 봄이다! / 활개치려는 / 강을 본받아

너도 어깨를 펴라, / 네 봄에

길을 주어라. - 「강이 풀린다」부분
2) 흐르는 물같이 / 순간 순간

새 존재였으면 싶다 / 함에도 함에도 너에게만은

언제나 하나인 / 그런

강이었으면 싶다 /그런

흐르는 물이었으면 싶다 - 「흐르는 물같이」부분

봄은 가을을 지나 돌아오는 부활의 시간이다. 얼어있던 강이 풀리는 시간이다. 얼어있는 현재의 긴장, 경계를 넘어 그가 바라는 것은 풀림이다. 그것은 모두가 가야 하는 ‘길’이다.

(2)에서처럼 시인을 흐르는 물이고자 한다. 흐르는 물의 자유로움, 새로움을 바라고 있다. 하지만 가장 그가 원하는 것은 ‘언제나 하나’인 것이다. 어느 곳에서 흐르든 ‘하나’임은 제3의 공간에서 떠돌아야 했던 리진의 소망이다. 그리고 그것은 가을저녁을 지나 강이 풀리는 부활의 시간에서 드디어 가능해진다.

리진 시에서 총은 현실과 대결하는 한 표상물이다. 그와 대척점에 새가 있고, 총과 가까이 나무가 존재한다. 총의 긴장은 나무와 새에 의해 이완되고 있다. 저녁은 이들 세 대상들이 하나로 수렴되면서 회귀하는 시간이다. 거기에는 부활의 미래가 열리고 있다. 그 미래는 ‘총과 ↔나무․새’의 긴장을 바탕으로 가능해지는 것이다. 극을 이루는 두 개의 항 중 하나가 소거될 경우 부활은 불가능해진다. 이들 이항대립이 중요한 이유이다.

이는 다음과 같이 정리될 수 있다.

 



 

↔ 

나무

-

새 

 

 

 



 

 

 

 

 

 

가을 ․ 저녁

 

 

 

 

 

 



 

 

 

 

 

 

봄 ․ 새벽

 

 

 

‘총’은 현실에 함몰되지 않는 긴장과 날카로운 대립은 보여주는 상징이다. 여기에는 현실에서 이루지 못한 미완의 혁명에 대한 꿈이 들어있다. ‘나무와 새’는 총의 대척점에 있다. 총의 긴장성을 풀어내는 서정적 힘들로 작용한다. 이들의 이항대립은 ‘가을’과 ‘저녁’으로 수렴되면서 ‘봄’과 ‘새벽’이라는 부활의 세계를 만들고 있다. 이는 총이 꿈꾼 혁명이 완결되는 유토피아다.


5. 경계인, 민족이라는 원죄와 그 대속

한 개인의 삶은 그에 점유하는 시간과 공간에 의해 지배된다. 공간은 개인의 선택 이전의 문제인 경우가 많다. 하지만 때론 존재의 공간을 선택한 사람들이 있다. 일종의 개인적 엑소더스를 보여준 경우이다. 카자흐스탄의 시인 리진은 이에 해당한다.

북한에서 태어나고 교육을 받았지만, 6․25전쟁에 참전, 그 뒤 러시아에 유학하였다가 귀국치 않고 그곳으로 망명했어야 했던 그의 삶의 궤적은 비극적인 한국 현대사와 동궤에 맞물려있다. 리진은 이후 카자흐스탄에 머물면서 지속적으로 시쓰기를 계속해오고 있다. 그에게 모국어로 쓴 시는 소통을 전제로 하지 않는 자기만의 독백일 수 밖에 없다. 하지만 한 망명자의 고립된 언어 속에는 그가 떠나온 민족의 DNA가 끝없는 자기분열을 하면서 정체성을 유지하고 있다. 시의 무수한 시편들은 정체성을 잃지 않기 위한 자기분열의 피나는 언어적 흔적들이다.

오늘날 러시아에 살면서도 러시아 국적을 갖지 않은, 우리들 가운데 유일한 사람이다. 다른 사람들이 러시아 국적 받는 것을 이해도 하고 권고도 하면서 자기는 끝내 거부하였다. 과거의 구쏘련에서 무국적으로 산다는 것이 얼마나 큰 고통이라는 것은 이루 말할 수 없다. … 그는 북한의 국적도 버렸으되 러시아 국적은 갖지 않았다. … 내가 민족시인이라 부르는 까닭이 여기에 있다.



허진, 「민족시인 리진에 대하여」에서82)
국적을 포기했으면서 국적을 지니지 않는 자, ‘민족 시인 리진’에게 모국어로 쓴 시는 민족이란 원죄에 대한 대속을 의미한다. 민족이란 원죄는 역사로부터 시인에게 주어진 상황이다. 시인을 이로부터 도피하고 않고, 시로써 완강히 이에 맞서고 있다. 그의 맞섬은 타자에대한 공격이 아니라, 스스로 상처를 내고 그 내부로 아픔을 곰삭여 내는 아름다운 ‘노래’로 환원하는 것이다. 치열하고도 눈물겹다.

그의 시에는 속박된 자의 가없는 삶의 아픔이 들어있다. 그리고 그것은 전생애를 지배하면서 지속되고 있다. 갇혀있는 그의 시가 ‘새’처럼 날아와 우리에게 감동과 깨달음을 주고 있다.

참고 문헌
리진, ��하늘은 나에게 언제나 너그러웠다��, 창작과비평사, 1999.

____. ��리진서정시집��, 생각의 바다, 1996.

국사편찬위원회 편, ��러시아 중앙아시아 한인의 역사��, 2008.

김종회 편, ��미국․일본․중국․러시아의 해외동포문학��, 국학자료원, 2003.

김필영, ��소비에트 중앙아시아 고려인문학사��, 강남대학교출판부, 2004.

김학준, ��러시아혁명사��, 문학과지성사, 1990.

서울대인문학연구원, ��중앙아시아 고려인의 언어․문학․예술��, 2007.

임화, 임규찬 외 편,��신문학사��, 한길사, 1993.

윤인진, ��코리안 디아스포라��, 고려대학교출판부, 2004.

이명재, ��구소련지역의 한글문학��, 국학자료원, 2003.

장사선․우정권,��고려인 디아스포라 문학 연구��, 월인, 2005.

최강민, ��탈식민과 디아스포라 문학��, 제이앤씨. 2009.

한국사회학연구회 편, ��중앙아시아 한인의 의식과 생활��, 문학과지성사, 1996.

미르치르 엘리아데, 이재실, ��이미지와 상징��, 까치, 1998.

아놀드 하우저, 한석종, ��예술과 사회��, 홍성사, 1981

G.M. 프리들렌제르, ��러시아 리얼리즘의 시학��, 문원출판, 2000.

R. N. 마이어, 장남준 역, ��세계 상실의 문학��, 홍성사. 1981.

이광일, 「조선족과 고려인 문학발전단계 비교 고찰」, ��국제한인문학연구�� 제9호, 국제한 인문학회,1922.

조재훈, 「한국에서의 톨스토이의 수용」, ��한국과 중앙아시아 지역의 언어․문화 비교 연 구��, 한국언어문학교육학회 2011 국제학술세미나 자료집.


Exodus, Gun and Autumn Eventide

- focus on Lee Jin’s Poem


Kim Youngmee

Prof. of Kongju National University


 One’s life is governed by the time and space one spends. In many cases, space is not a matter of choice but some choose the space. That is a showcase of personal exodus. Kazakhstani poet, LEEJIN is the case.

He was born and educated in North Korea, but after fighting in the Korean War, he went to Russia to study and sought asylum. His trace of life is in line with tragic modern Korean history. Staying in Kazakhstan, he is writing poems. Poem written in Korean is his personal monologue that is not communicated to the audience there. Within the isolated language, however, his national DNA goes through continuous fission and keeps his own identity. All of his poem is a trace of his painful fission to keep his own identity.

To the ‘National poet LEEJIN’ who gave up and does not acquire own nationality, poem written in his mother tongue is his way of redemption. Nationality was given to him from a history as an original sin. The poet did not flee from it and stands up to it with poems. He is standing up not through an attack but through harming himself. His internal pain is sublimated into beautiful songs. Those are such fierce and painful outcomes.

Pain of his restrained life is embedded in his poem. It governs his entire life and continuously exists there. His restrained poems fly to us like birds moving and enlightening us.



Секция 2.2. Литература Казахстана и Кореи

Модератор секции: Темирболат Алуа, д.ф.н., профессор, зав. каф. КазНУ им. аль-Фараби




НАРРАТОЛОГИЧЕСКИЙ ОБРАЗ В КОРЕЙСКОЙ И УЙГУРСКОЙ СОВРЕМЕННОЙ ПОЭЗИИ И ТРАДИЦИЯ СОЦИАЛЬНОГО ДИСКУРСА

Хамраев А.Т., д.ф.н., главный научный сотрудник Института литературы и искусства им.М.О.Ауэзова
Средневековая корейская и уйгурская проза: особенности культурного дискурса

Корейская и уйгурская литературы развивались в различных историко-культурных условиях, в науке пока нет сведений об их культурных межлитературных контактах. Однако, литература данных народов параллельно эволюционировала в контексте общих культурных и социальных дискурсов и детерминант. Объединительным фактором двух совершенно различных культур, находящихся в большой географической отдаленности друг от друга явилась религия. Средневековая корейская и уйгурская литературы пережили единый продолжительный исторический этап буддийской ориентации.

Расцвет буддизма в Кореи и Уйгурии, как и в жизни многих народов, получает 8 и 13 веках в нашей эры. Как в корейской и так в уйгурской литературе стали популярными четыре буддийские ведущие культы, которые на протяжении 500 лет не оставались неизменными. Если в начале господствовал культ Шакьямуни, затем - Майтрейи, на третьем этапе - Амитабхи и на четвертом - Авалокитешвары, то в дальнейшем на ведущее место вышли культы Амитабхи и Авалокитешвары. Однако, в VIII в. в Корее ведущее место начинает занимать культ Майтрейи, который вбирая в себя элементы местных культов, приспосабливаясь к условиям страны, постепенно завоевывая прочные позиции. В древнеуйгурской литературе культ Майтрейи прочно обосновался в Х1 веке [1, с.14]. Благодаря буддизму корейская и уйгурская культуры в определенной мере приобщились и к поэтическим памятникам разных народов буддийского вероисповедания, и к их фольклорным произведениям.

Во многих литературных и поэтических памятниках буддийской ориентации запечатлены образы идеальных правителей, военачальников, буддийских деятелей. Если в некоторых корейских рассказах в целом образ Кореи передается как Страны утренней свежести, то образ Уйгурии –золотого луча.

Если в некоторых корейских рассказах образ Кореи передается как образ Страны утренней свежести, то образ Уйгурии – это Золотой луч. Скорее всего, в этих названиях кроятся местные буддийские символы. Проповедуя бренность всего земного, буддийские поэты-писатели Кореи и Уйгурии в своих произведениях использовали обычные образно-ассоциативные детерминанты буддийских философских сентенций, поскольку представлялось, что именно такие определения достигаются путем постижения истины. Так, например, образ «идеального мира» в корейской и уйгурской литературы обусловлен, прежде всего, восхвалением культа божественных Бодхисаттв. Это хорошо видно в средневековых рассказах и преданиях, в частности «Из предания о злодее Кунъе, ставшим правителем удельного царства Тхэбон» [2, с. 62] и древнеуйгурских легендах «О принце и тигрице», «Вскормленная землей».

Параллели между уйгурской и корейской литературой буддийской ориентации прослеживаются в композиции, сюжетных элементах, символических и гиперболических образах.

Обращает на себя внимание схожесть мифологических образов в эпизодах повествующих и чудесном рождении будущих правителей. Легендарный Кунъе родился «в материнском доме в пятой день пятой луны. В это время меж крышею дома и небом протянулся белый луч». В древнеуйгурском героическом эпосе «Огузнамэ» мифическая героиня Айкаган поднимается на небо и соединяется с Тенгри [3, с.22-23]. Профиль живота беременной Айкаган, повторяет профиль светящейся луны. Тенгри восхищается беременной Айкаган, радуется как дитя. Небо озаряется золотыми лучами, появляется этот мир. В один из дней озарилась глаза Айкагана и она родила сына. Лицо ребенка подобно небу, рот – красному пламени, глаза - алыми, волосы и брови - черными. Огуз был прекраснее ангелов.

В корейском рассказе мальчик рождается «в день двойной лошади» и уже при рождении имеет зубы. Во многих буддийских странах, устраивались праздники в честь Зуба Будды. Буддийские монахи старались не предавать забвению культовые мистерии в честь самой значительной реликвии буддизма, по сути дела, единственной общебуддийской реликвии, которую признают буддисты всего мира, независимо от их идейных и культовых разногласий.

Мифическое рождение Кунъе подчеркивает божественное происхождение мальчика. Речь идет о будущем Бодхисаттве в Корее. В уйгурском тексте по желанию у магараджи Вайшраваны на челе образуется трещина и появляется мальчик. Народ радуется. Однако мальчик отказывается принимать грудное молоко. Народ испугавшись, что ребенок погибнет, приходит к магарадже Вайшраване, «неся факелы, курительные свечи, жертвенные подношения. После их обращения земля перед магараджей Вайшраваной приподнялось наподобие груди и в том месте вырос удивительно сладкий сахарный тростник, такой, как молоко. Они взяли его и кормили мальчика. Мальчик рос очень красивым…стал взрослым» [4, с.212].

Следующий схожий элемент сюжета - рождение чудесного мальчика представляет угрозу всему народу. В корейском рассказе государь страшно боится Кунъе и решается на его убийство. Поскольку мальчик, «как войдет в возраст», натворит «вреда». В буддийской мифологии «страх» есть условие пребывание отшельников. Например, в древнеуйгурском легенде «О принце и тигрице» младший сын правителя-хана Магаради Магастви, отвечая старшему брату, который подвергается «чрезвычайному страху и боязне» из-за хищных зверей, рассуждает о том, что место, где имеется страх, «есть местопребывание отшельников». Именно отшельникам неведомы страх, они должны почувствовать радость в своем теле и приобрести особую благодать «счастье» [5, с.181].

Третий общий мотив - мифическое отвержение мальчика вражеским обществом. Мир отвергает Кунъе, он попадает монастырь, где получает новое имя Сонджон. В уйгурском варианте описывается война, где небуддийское общество представляет опасность и «грядущая Будда» попадает туда. Он желанный герой.

И в уйгурских и в корейских источниках есть сюжет предсказывающий о великом будущем принца и предначертанности его судьбы, предназначение героя - правление страной, он будущий государь. Когда черная ворона извещает об этом, то Кунъе «в душе необычайно возгордился». В уйгурской легенде «Вскормленная землей», говориться, о том, что «… правитель восточной окраины сменил ставку, воздвиг большой город, собрал людей и все свои замыслы осуществил, но хотя осуществил без потомства. Из-за того что у него не было младших братьев и сыновей, чтобы занять трон, весь народ /Удуна/ тревожился и беспокоился. И тогда по совету старейшин они отправились в храм божества Бишамэнь к магарадже Вайшваране и просили и молили его, говоря: «Найти бы нам правителя, который займет трон» По желанию у магараджи Вайшраваны на челе образовалась трещина». Рождается будущий правитель-государь, который был «удачливым, в высшей степени и доблестным правителем. Его отвага была безудержной. Многие страны покорил. Нынешний правитель Удуна является его потомком» [4, с. 212].

В четвертых, Сонджон становится буддой грядущего - Матрейей. Золотой цвет – это символ солнца, который освещает путь монаха и его общества. У него два мифического сына, - старшего назовет «Бодхисаттвой Чистого света», а младшего - «Бодхисатввою» Божественного света. Как известно, в буддизме четыре стороны света имеют особенное мифическое значение. В корейском рассказе, скорее всего, две другие просто отсутствует. Самое интересное, в этом рассказе оба символа «лошадь» и «зуб» имели доминантное символическое значение. В конце рассказа мы видим, как Сонджон ездил «на белом коне, грива и хвост которого заплетены узорчатой лентой».

Корейский рассказ отличается от уйгурского тем, что он завершается необычно. В нем есть следы исторического реализма. Такой отход, как обычно, в уйгурских буддийских рассказах отсутствует. В корейском рассказе либо идет речь о лжебоддхисатвах, хотя чудесное рождение мальчика – это опровергает, либо отражаются историческия события Кореи. По мнению, ученых - корееведов, корейские буддийские прозаические джаватаки и аваданы переплетены с китайской историографической традицией [2, с. 21].

Совершенно очевидно, в корейской литературе проповедь добра и света, пути избавления от тьмы и зла, связана непосредственным с постижением доминанты - бренности всего земного [6, с.146-147]. Пробуждение для буддийского писателей - это поиск Просветления и Истины, чтобы как можно быстрее слиться с ней. Наша Жизнь, покоряющая человеческое сознание, подобно сновидению: она находится во власти явлений дхармы, порождаемых человеческим разделяющим умом, в котором доминирует понятие «Я», отдельного от всего сущего. По мнению, корейского нарратива, оно - источник искривленного восприятия реальности. По нарративу произведения - «Я» иллюзорно, так как не существует само по себе отдельно от всего сущего и оно, подобно призме, преломляет Истину. Пробуждение по глубокому утверждению поэтов, позволяет преодолеть все разделения и ограничения и получить полную свободу и вечное существование - Нирвану. Именно это состояние, описываемое в корейском рассказе, называется абсолютным полным просветлением. Поэтическая функция личного нарратива в рассказе в полной мере связана с достижением и реализацией этого состояния, именующего Буддой - Пробуждённым.

По мнению древнеуйгурского монаха, природа Будды присутствует во всём. И в каждом, рано или поздно, она будет обязательно реализована - для каждого в своё время. Все живые существа, по сути своей, бодхисатвы, между собой равны, и только осознав это, они смогут избавить себя, своих близких и всех живых существ от бесчисленных и нескончаемых страданий, так как сами идут и ведут за собой всех живых существ по пути бодхисаттвы к состоянию Будды [7, с.328-329].

Таким образом, главная доминанта культурного дискурса в корейской и уйгурской литературы - это призыв к прохождению всех ступеней пути бодхисатвы, обязательного испытания для достижения состояния Будды иначе человек не может достигнуть состояния Будды, являющейся наивысшей точкой эволюционного развития каждого живого существа, которую он неизбежно достигнет, каждую в своё время. Но, человек даже оставаясь таким, какой он есть, со всеми своими недостатками, может проявить в своей земной жизни мир Будды, так как он наравне со всеми остальными мирами-состояниями (ада, претов, животных, асуров, небожителей, шраваков, пратьекабудд, бодхисаттв), находиться в нашем серединном мире людей. Все эти духовные миры проявляются одновременно, в каждое мгновение человеческой мысли, и только от того, на что он нацелен, зависит, какой из этих миров проявится в его уме, устах и теле.

В целом раннесредневековая корейская и уйгурская литература буддийской ориентации основаны на эстетики тождества, что безусловно предполагает в первую очередь приверженность стереотипам, показывающим идейную детерминированность произведения, соблюдение правил литературного этикета и т.д.

Литература:


  1. ДИАЛОГИЧНОСТЬ Тиливалди-Хамраев. Древнетюркский книжный стих. –Алматы. 2002

  2. Рифтин Б. У истоков корейской словесности / Корейские предания и легенды.-М., «Художественная литература», 1980

  3. Щербак. А.М. Огузнаме. Мухаббатнаме.- М., 1959

  4. Тугушева Л.Ю. Уйгурская версия биографии Сюань-Цзана.-М., «Наука», 1991

  5. Малов С.Е. Памятники древнетюркской письменности. –Л., 1951

  6. Дхаммапада. Перевод с пали, введение и комментарии В.И. Топорова.- М., 1960

  7. Немировский А.И. Мифы и легенды Древнего Востока,- М., «Просвещение», 1994


ПОЭТИКА В СОВРЕМЕННОЙ КОРЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Ананьева Светлана В., к.ф.н., доцент, зав. отделом мировой литературы и международных связей Института литературы и искусства им.М.О.Ауэзова
Довольно распространенной тенденцией в мировом литературном процессе является тенденция, когда писатели – представители своего народа и своей культуры – живут за пределами исторической родины. Так появляются возвращенная литература, литература метрополии, литература «ссылки, темниц и лагерей», литература ящика, литература диаспор (Л. Которча). Издаются произведения прозаиков и поэтов эмиграции, как это происходило и происходит в России середины 1980-х годов, когда «новый, еще только обозначившийся поворот в истории страны принес немало нового и в литературную жизнь» [1, с.325]. Прослеживается новая перспектива видения панорамы развития национальных литератур. Выходят в свет произведения репрессированных писателей, исчезает граница между отечественной и эмигрантской литературой. Становятся доступными для широкого читателя произведения писателей андеграунда. Все это обуславливает «принципиальное изменение самой структуры литературного процесса» [1, с.325], когда литература, разрешенная государством, литература зарубежья и андеграунд равноправно участвуют в едином открытом панорамном развитии прозы, поэзии, драматургии, публицистики.

В современной корейской литературе наблюдается синтез, и довольно плодотворный, традиций классического литературного наследия и влияния мировых тенденций в области словесности. Диалогичность поэтик в корейской литературе можно рассматривать с разных ракурсов развития современного литературного процесса. Ориентация на традицию неизменно выходит на первый план, как и расширение содержательного плана произведений. Указанные ведущие мировые тенденции литературного процесса находят отражение в корейской литературе, высвечивая диалогичность поэтик произведений авторов Республики Корея, Северной Кореи и корейских писателей и поэтов Казахстана, России, Узбекистана.

Чрезвычайно важна, как постоянно подчеркивает Г.Н. Ким, «проблема идентификации литературного творчества внутри одного корейского этноса. Подобная проблема, существовавшая в течение полувека в послевоенной Германии, уходит в прошлое с объединением ФРГ и ГДР. Немцы вместо слова «Vereinigung» (объединение) пользуются эвфемизмом – «Wende», что означает на русском «поворот», и в этом, уверен Г.Н. Ким, есть своя логика, ибо тот крутой поворот в политической жизни немцев еще не принес истинного объединения в разуме и эмоциях западных и восточных немцев. В Южной и Северной Корее слово «тхонъиль» (объединение) произносят как каждодневное заклинание, но в реальной жизни оно наступит не скоро, ибо, прежде чем исчезнет ДМЗ (демилитаризованная зона) вдоль 38-ой параллели, корейцам предстоит пройти долгий этап нормализации отношений и взаимной адаптации» [2, с.173].

Объединение Германии, по мнению авторитетных специалистов, повлекло изменение статуса интеллигента и писателя. «Критерии оценки и позиционирования литературы стали зыбкими и неустойчивыми, а вопрос об общественной функции современной литературы в изменившихся политических и общественных условиях должен был решаться по-новому», - пишет К. Юргенсен [3, с.8]. В последнее десятилетие ХХ века, в период рубежа веков возникло «необозримое количество романов и рассказов, явившихся эстетической реакцией на исторические события падения Берлинской стены и объединение двух немецких государств, поэтому возникшую литературу в дискурсе поворота рационально так и обозначить – литературой поворота» [3, с.11]. Немецкая литература должна объединять литературы ГДР и ФРГ. Теперь это единая страна – и единая литература. Корейская литература, как и русская, должны включать все потоки своего развития и писателей всех стран, где они представлены, потому что, где бы ни жил русский и корейский писатель, в его произведениях на глубинном уровне раскрывается национальная картина мира.

«В 90-е годы ХХ века, - обобщает материал о развитии корейской литературы Г.Н. Ким, - возникла дискуссия о возможных путях развития литературного процесса на территории Корейского полуострова после объединения, и корейские писатели вновь обратились к проблеме национального самосознания. В то же время рост популярности национальной идеи в Республике Корея сталкивается со встречным процессом взаимного сближения восточной и западной культур» [2, с.198]. Диалогичность проявляется как в поэтиках произведений, так и в самом процессе развития литератур.

В структуре художественного произведения, в поэтике, стилистике,

системе художественных образов находит отражение национальная картина мира, национальное миросознание его автора Емко и всеобъемлюще сказал об этом прозаик с мировым именем Анатолий Ким, первой картиной души которого (считая себя художником, писатель пишет по этому поводу: «Я мыслю цветом, линией и художественными образами») были степь и желтые холмы Казахстана. Цвет старого меда холмов, огромные алые облака тюльпанов, словно в одночасье опустившихся с небес на землю, яркое сияние зелени…

«Мир нашей души - это музей Божественного искусства. Каждый из нас носит в себе целую картинную галерею», - уверен писатель. Картинная галерея детства: пыльно-желтая степь, голубой свет небес (небо может быть разным: размытым и синим), желтые холмы, зеленые перья лука, бескрайние степи, неспешные орлиные спирали над горами. Склоны холмов «блекло-желтые» становятся весной «нарядными, как расписные шелка». Элемент национального мировосприятия дополняет весенний степной пейзаж. «Душу человека, - уверен писатель, - формируют ландшафты той страны, которую впервые увидел он в самом раннем детстве. В дальнейшем она не может измениться. Душа может только расшириться и дополниться другими картинами мира. Я навсегда останусь огнепоклонником солнца, яростно пылающего над раскаленной бескрайней степью. Никогда не перестанет шуметь и мельтешить в моей душе многоязыкий пестрый базар народов. Я стану человеком множественного, полиментального склада характера» [4, с.235]. Навсегда вошло в душу писателя «огромное пространство, которое вмещает в себя и круговые полеты орлов, и предгорную равнину, и желтые холмы Казахстана». В душе прозаика распахнулись огромные орлиные просторы, и она пропиталась насквозь жарой казахской пустыни.

Анатолий Ким является непревзойденным мастером слова и образа. Поэтика его романов и повестей не просто оригинальна, в каждом последующем произведении известный прозаик так раскрывает образы героев и выстраивает повествование, что поднимает его на новый уровень, никогда не повторяясь. Творчество А. Кима «развивается по двум направлениям – корейскому, герметичному, под тяжелым небом изгнаннической, родовой, национальной судьбы, с четкой, детерминированной…, под стать древнегреческой драматургией, и русскому – напротив, неохватному, настежь открытому всем любопытствующим взглядам, залетным ветрам, драматургически не оформленному, а скорей портретному, где писатель больше художник… Как ему разрешить в себе два этих, никак не соприкасающихся мира, а об их пересечении вообще говорить не приходится» [5, c.202]. Все это отражается в диалогичности поэтик произведений.

Диалектику развития художественного пространства А. Кима А. Кан видит следующим образом: волнующееся сахалинское море – плодоносящее луковое поле – проповедующий Отец-Лес. Писатель обратил корейского героя к русской жизни и космосу, продемонстрировав «всю возможную мощь и магию художественного слова, на что оно, слово, способно» [5, c.220].

А. Кан интересно анализирует проблему движения героя в художественном произведении корейских писателей [6, c.229]. Эссе А. Кана о современной литературе коре сарам в определенной степени автобиографично. Двоякий характер жанровой структуры и поэтики жанра раскрывает А. Темирболат, подчеркивая, что они «претерпевают изменения в зависимости от замысла писателя, выдвинутой им творческой задачи» [7, c.129]. Диалогичность поэтик включает диалог индивидуального и общественного опыта конкретной эпохи. Вот как это происходит у А. Кана: «… Я высвобождал близких, дорогих мне людей, замурованных прошлым, политическим режимом, исторической несправедливостью, расизмом и ксенофобией, собственными слабостями, ошибками, просто кривым и дырявым пространством и временем, и возвращал им жизни в своих рассказах, воскрешал их смыслы, которые обыкновенно так стремительно исчезают с уходом людей. И свое сочинительство, и свою литературу я воспринимал уже как некое религиозное действо по возращению живых и ушедших из духовного небытия» [6, c.233]. Таким образом, А. Кан на примере своего творчества раскрывает главный смысл литературы коре сарам – «собирать и создавать из осколков прошлого бессмертные образы людей».

Корейская литература и корейская драматургия, в том числе, сохраняют присущие им своеобразный колорит и играют консолидирующую роль в укреплении межнационального согласия, толерантности народа Казахстана. Казахские мотивы и образы постоянно присутствуют в корейской прозе, поэзии и драматургии. В сборнике пьес «Дорожка феи в саду» представлены 12 пьес шести авторов ведущих жанров. Тональность пьес самая разнообразная: от трагикоэпических нот при воссоздании картин прошлого (депортации, военного времени и т.д.) до искрометных, образных и точных интонаций в текстах музыкальных сказок и комедии-фарса, реплики действующих лиц которых из далекого прошлого звучат, порой, актуально и современно. В пьесах корейских драматургов раскрыты фольклорные образы и мотивы.

Этнические и этические проблемы, связанные с изображением коллективной травмы последствий депортации 1937 года, соотносятся со схожими проблемами изображения коллективной травмы террористической атаки 11 сентября 2001 года в США. О депортации размышляет один из героев пьесы А. Кана «Коридор» - современный писатель, который «ручонками своими так мелко-мелко по листу водит, и прямо видно, как из-под пера его маленькие человечки врассыпную разбегаются, потом он их – раз! – волевым движением коротенькой руки обратно – в колонки, темницы - вот тебе и самая настоящая депортация!» Изучение продолжения дискурса о депортации в современной художественной литературе корейских авторов позволяет рассматривать влияние исторической травмы на современную культуру.

Известный поэт и переводчик Станислав Ли глубоко озабочен тем, что происходит с национальными культурами в эпоху глобализации. Он размышляет о роли поэта в современном социуме. Об этом – его стихотворение «Останови свое я…», опубликованное в сборнике участников Международного поэтического фестиваля мировой поэзии (Сеул, 2005). Поэт сожалеет: «Маятник / добра и зла / в сторону безумия / ушел далеко за предел». Каждый слы шит только себя. Но поэты во все времена мечтали быть услышанными всей нацией. Голос поэта сегодня не может изменить мир: «Найди в себе мужество / Остановить свое я».

Литература корейцев СНГ – самобытное явление в русле общекорейской литературы, «русская по языку, корейская по ментальной пластике и… экзистенциальная по своему окончательному выходу, по всем ее Гамлетовским вопросам» (А. Кан). Путь родной литературы в представлении А. Кана – от литературы отчаяния через литературы томления и преодоления к бесконечной великой литературе великого сердца.

В современной корейской литературе, в каком бы государстве она не развивалась, главным остается глубинное осмысление пути народа, его предназначения на земле.

1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   18

  • 4. 저녁에의 회귀와 부활
  • 5. 경계인 , 민족이라는 원죄와 그 대속
  • Exodus, Gun and Autumn Eventide
  • Секция 2.2. Литература Казахстана и Кореи
  • Средневековая корейская и уйгурская проза: особенности культурного дискурса
  • ДИАЛОГИЧНОСТЬ
  • ПОЭТИКА В СОВРЕМЕННОЙ КОРЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ Ананьева Светлана В.