Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Культурная размерность социального ландшафта: время и событие Вадим Михайлович Кустов




Скачать 216.93 Kb.
Дата15.05.2017
Размер216.93 Kb.
ТипСтатья

Культурная размерность социального ландшафта: время и событие


Вадим Михайлович Кустов

Студент факультута философии и культурологии

Ленинградский государственный университет им. А. С. Пушкина

(г. Санкт-Петербург, Российская Федерация)

Статья представляет культурологическое исследование. Предметом её исследования является литературоведческий анализ поэзии Анны Ахматовой.

Задача исследования – проследить как временные параметры: прошлое, настоящее, будущее, вечность – отразились в жизни и поэтическом творчестве Ахматовой. И на этом примере показать, что категория времени – одна из характерных сюжетных линий, присущих её творчеству, которая имеет религиозно-философскую принадлежность.
This article is a culturological research. Its subject is a literary analysis of A. Akhmatova poetry.

The main task is to retrace the ways of reflecting of temporal parametres: past, present, future, eternity in the life and poetical creativity of Akhmatova. The task is also to demonstrate examples that category of time is one of the typical plot lines of her creativity that has a religious and philosophical origin.

Время в поэзии Ахматовой

В то время я гостила на земле,

Мне дали имя при крещенье – Анна.

[5, c. 157]

Лирике Ахматовой присуще религиозное и философское осмысление бытия, которому отводится в её творчестве одно из ведущих мест [11, с. 133–134; 19, c. 180]. Одним из основополагающих является осмысление философской категории времени:
Когда погребают эпоху,

Надгробный псалом не звучит,

Крапиве, чертополоху

Украсить её предстоит.

И только могильщики лихо

Работают. Дело не ждёт!

И тихо, так, Господи тихо,

Что слышно, как время идёт.

[5, c. 204]

В приведённом выше примере Ахматова показывает поразительное ощущение времени. Пространство и время для неё не разделимы, как это будет видно из следующего отрывка. Это подтверждают и подписи под стихами, указанию времени и месту написания она придаёт серьёзное значение.
Пространство выгнулось и пошатнулось время,

Дух скорости ногой ступил на темя

Великих гор и повернул поток.

Отравленным в земле прозябло семя,

И знали все, что наступает срок.

[6, c. 66]


С религиозной позиции для неё как человека верующего время принадлежит вечности: [17, c. 242; 21, с. 356–358]:
Во мне печаль, которой царь Давид

По-царски одарил тысячелетья.

Я не была здесь лет семьсот,

Но ничего не изменилось…

Всё так же льётся Божья милость

С непререкаемых высот.

[5, c. 215]



О, есть неповторимые слова,

Кто их сказал – истратил слишком много

Неистощима только синева

Небесная, и милосердье Бога.

[5, c. 120]


Время принадлежит той вечности, над которой не властно время [11, c. 144].
Здесь всё меня переживёт…

И голос вечности завёт

С неодолимостью нездешней…

[5, c. 283]


Главный смысл истории решается на метафизическом уровне, которую можно определить как судьбоносность [1, c. 22; 9, c. 5; 5, c. 5, 7], которую Ахматова признавала и для себя самой:
Их будет семь – я так решила,

Пора испытывать судьбу,

И первая уже свершила

Свой путь к позорному столбу…

[5, c. 259]


О, знала ль я, когда, томясь успехом,

Я искушала дивную Судьбу,

Что скоро люди беспощадным смехом

Ответят на предсмертную мольбу.

[5, c. 180]


Религиозно осмысливаются ей исторические события, участницей которых она непосредственно являлась:
Я в той церкви слушала Канон

Андрея Критского в день строгий и печальный,

И с той поры великопостный звон

Те семь недель до полночи Пасхальной

Сливался с беспорядочной стрельбой.

[6, c. 86]


***

Это те, что кричали: «Варавву!

Отпусти нам для праздника…», те,

Что велели Сократу отраву

Пить в тюремной глухой темноте.

Им бы этот же вылить напиток

В их не вино клевещущий рот,

Этим милым любителям пыток,

Знатокам в производстве сирот.

[5, c. 248]


Первый отрывок относиться к событиям Февральской революции [8, c. 76], во втором «Защитникам Сталина» явно узнаются реалии сталинской эпохи. Но её религиозное чувство выше осуждения истории:
Я всем прощения дарую

И в Воскресения Христа

Меня предавших в лоб целую,

А не предавшего – в уста.

[5, c. 240]


Насколько Ахматова придаёт значению времени в своих стихах можно судить по их датировкам, как правило, они все датированы. И довольно скрупулезно, она не только ставит года, но и указывает часто месяц, гораздо реже встречается указание числа, иногда вместе с числом может стоять уточнение праздника, обычно церковного, или времени суток. Стихотворение «Молитва» написано: 1915 г. Духов День. Петербург. Троицкий мост; «Поэма без героя» написана: 1940–1942; Ленинград – Ташкент; «Посвящение»: 26 декабря 1940 г.; третья часть «Решка»: 3–5 января 1941 г. Фонтанный дом, днём. Могут встречаться и другие датировки: весна 1921 Сергиевская, 7; январь 1922, вагон Бежецк – Петербург.

Есть у нее стихи так называемого календарного цикла, посвящённые православным праздникам, Новому году: «Твой месяц май, твой праздник – Вознесенье», «Со дня Купальницы-Аграфены», «Пустые белые святки», «Новогодняя баллада».

Также немало стихотворений, у которых названием является календарная дата: «9 декабря 1913», «Июль 1914», «Петроград, 1919», «Август 1940». Есть у Ахматовой и целые циклы стихотворений «В сороковом году» в книге «Нечет», в «Беге времени» цикл «Из стихотворений 30-х годов».

Но не только в названиях, но и в тексте самих стихов она чётко фиксирует время: «О нём гадала я в канун Крещенья. // А в январе бала его подругой». «Я пришла к поэту в гости. // Ровно полдень. Воскресенье. // Тихо в комнате просторной, // А за окнами Мороз, // Но запомнится беседа. // Дымный полдень, воскресенье». [5, c. 73] «Двадцать первое. Ночь. Понедельник. // Очертанья столицы во мгле». [5, c. 112] «За окном крылами веет // Белый, белый Духов день». [5, c. 113]

Два сборника в своём названии несут категорию времени: «ANNO DOMINI MCMXXI» – в переводе с латинского «В лето Господне 1921». Свой последний прижизненный сборник Ахматова назовёт «Бег времени» [2], его открывает стихотворение:
Что войны, что чума? – конец им виден скорый,

Им приговор почти произнесён

Но кто нас защитит от ужаса, который

Был бегом времени когда-то наречён?

[9, c. 590]


Две её поэмы построены по хронологическому принципу. Поэму «Китежанка» претворяет эпиграф из Апокалипсиса: «И Ангел поклялся живущим, что времени больше не будет» [5, c. 232]. Сюжет в ней подчинён ритму хроноса. Действие событий поэмы разворачивается в обратном беге времени, совершая путешествие из 1940 года к 90-м гг. XIX века [5, c. 41].

Другое её произведение «Поэма без героя» тоже обращена в прошлое, преимущественно к 1910-м годам. В канун Нового года и Святок блокадного Ленинграда к ней в гости приходят образы знакомых и друзей из Серебряного века [7, c. 30–31].

Из «Прозы о поэме»: «…Поэма перерастает в мои воспоминания, которые, по крайней мере, один раз в год (часто в декабре) требуют, чтоб я с ними что-нибудь сделала. Вообще же это апофеоз 10-х годов. Ощущение Канунов, Сочельников – ось, на которой вращается вся вещь, как волшебная карусель… Это то дыхание, которое приводит в движение все детали и самый окружающий воздух.)» Так сама Ахматова охарактеризовала свою поэму» [5, c. 360].

Осмысливая своё время, которое для неё – это настоящее, историческая реальность, в которой живёт поэт [1, c. 22; 19, c. 190]. Об этом она сама скажет в эпиграфе к «Реквиему»:


«Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ к несчастью был.

[5, c. 196]



Последний год, когда столица наша

Первоначальное носила имя

И до войны великой оставалось ещё полгода,

Свершилось, то

О чём должна я кратко и правдиво

В повествовании моем сказать.

[6, c. 32]


В судьбе Ахматовой отчётливо прослеживается не просто связь переплетения личного и исторического бытия. Но совершено точно и в её биографии, и творчестве можно проследить судьбоносные моменты, имеющие временные закономерности – это её «судьбоносный август», его роковые события неотступно следовали за Ахматовой в 1914, 1921, 1937, 1946 гг. последнего месяц лета, последнего месяц годового церковного круга:
Он и праведный и лукавый,

Из всех месяцев он страшней:

В каждом Августе, Боже правый,

Столько праздников и смертей.

(Август) [6, c. 63]

Август обернулся страшным пророчеством:
«Сроки страшные близятся.

Станет тесно от свежих могил.

Ждите глада, и труса, и мора,

И затменье небесных светил.

Богородица белый расстелет



Над скорбями великими плат».
Красной влагой тепло окропились

Затоптанные поля.

И голос молящего тих:



«Ранят тело твое пресвятое,

Мечут жребий о ризах твоих».

[5, c. 97]


Так отразила Ахматова в своем стихотворении «Июль 1914» начало новой эпохи, начавшейся с рокового августа началом I Мировой войны. В другом стихотворении « Памяти 19 июля 1914» спустя два года она скажет: «Мы на сто лет состарились, и это // Тогда случилось в час один. Так «Приближался не календарный – Настоящий Двадцатый Век» « А я росла в узорной тишине, // В прохладной детской молодого века…» [5, c. 106, 333, 188].

«Двадцатый век начался осенью 1914 года вместе с войной, так же, как девятнадцатый начался Венским конгрессом. Календарная дата значения не имеет. Мы чувствовали себя людьми двадцатого века [4, c. 134].

В сущности никто не знает, в какую эпоху он живёт. Так и мы не знали в начале десятых годов, что жили накануне первой европейской войны и Октябрьской революции. Увы! [4, c. 130]

В марте 1914 года вышла вторая книга – «Чётки». Жизни ей было отпущено примерно шесть недель. В начале мая петербургский сезон начал замирать, все понемногу разъехались. Но это расставание с Петербургом оказалось вечным. Мы вернулись не в Петербург, а в Петроград, из XIX века сразу попали в XX, всё стало иным, начиная с облика города. Казалось, маленькая книга любовной лирики начинающего автора должна была потонуть в мировых событиях» – вспоминала Ахматова в своей автобиографии [3, c. 60; 5 c. 18, 19].

Её воспоминания и творчество говорят о том, что личная жизнь и история обусловлены трансцендентальными причинами:
Тот август поднялся над нами,

Как огненный серафим.

И в город печали и гнева

Из тихой Корельской земли

Мы двое – воин и дева –

Студеным утром вошли.

(Воспоминание)[5, c. 171]
Это не простая метафора, присутствие как знамений времени образа небесных сил. Так с началом войны начали сбываться пророчества преподобного Серафима Саровского. С преподобным Серафимом у неё была духовная связь через родство с родом Мотовиловых [20, c. 79; 10, c. 147 – 175; 5, c. 395].

В день его прославления и обретения мощей 1 августа началась I Мировая война. А столица получила свое новое имя – Петроград. Поэт в России больше, чем поэт, и в стихах Ахматовой будет пророчески многое предугадано.

У Ахматовой в стихотворении «Июль 1914» всё пророчески предвидено и эсхатологически выверено, что будет ждать не только Ахматову, но и всю Россию, с которой она была неразрывно связана и не мыслила себя без неё. Эти евангельские события введены в историю России Ахматовой предельно точно.

И в строках «Июль 1914» не спроста слышится связь со строчками «Реквиема», заключительная часть которого ею названа «Распятие», эпиграфом к которому она выбрала строчки из канона Великой субботы [5, c. 201, 404–405]. Это не просто пересказ определенных евангельских событий, обличённых в стихотворную форму, а прочтение будущей судьбы России как грядущей её Голгофы, строки этого стихотворения станут не только пророческим предупреждением, в нём будущая историософия России.

А спустя семь лет «Август 1921 года» будет пророчеством новой эпохи:
«Я гибель накликала милым,

И гибли один за другим

О, горе мне! Эти могилы

Предсказанные, словом моим.

[5, c. 168]


Это четверостишье в августе 1921 года Ахматова посвятит Блоку:
Не странно ли, что знали мы его?

Был скуп на похвалы, но чужд хулы игнева,

И Пресвятая охраняла Дева

Прекрасного поэта своего.

[6, c. 38]


7 августа умирает «трагический тенор эпохи» Александр Блок. 10 августа его хоронили на Смоленском кладбище в день памяти иконы Божьей Матери Смоленской. [8, c. 113]
«А Смоленская нынче именинница.

Синий ладан над травою стелется.

И струится пенье панихидное,

Не печальное нынче, а светлое.

Принесли мы Смоленской заступнице,

Принесли Пресвятой Богородице

На руках во гробе серебряном

Наше солнце, в муке погасшее.

Александра, лебедя чистого.

[5, c. 166]


По воспоминаниям современников: «Многие встречались здесь в последний раз. Похороны Блока на Смоленском кладбище были восприняты современниками как печально-торжественный эпилог – не только жизни петербургского поэта, но и всего петербургского периода русской истории» [15, c. 242].

Ахматова рассказывала Павлу Лукницкому (первому биографу Гумилёва) в 1925 году, вспоминая свою последнюю встречу с Гумилевым в июле 1921года: «провожая его, повела к тёмной (потайной прежде) винтовой лестнице, по которой можно было из квартиры прямо выйти на улицу, лестница была совсем тёмная, и когда Николай Степанович стал спускаться по ней, А. А. сказала: «По такой лестнице только на казнь ходить» [7, c. 285]. Впоследствии этот случай будет отражён в «Поэме без героя», где отсутствующий герой – это Гумилёв [5, c. 430; 7, c. 25].


От меня, как от той графини,

Шёл по лесенке винтовой

Чтоб увидеть рассветный, синий

Страшный час над страшной Невой.

[7, c. 285; 5, c. 65, 333–334]


На похоронах Блока Ахматова узнала об аресте Николая Гумилева [8, c. 114], которого расстреляли через две недели во время Успенского поста 25 августа 1921 г. 1 сентября на Царскосельском вокзале из газеты она узнала о расстреле Гумилёва [18, c. 288–290]. 16 августа Ахматова напишет следующие строки:
Не бывать тебе в живых,

Со снега не встать,

Двадцать восемь штыковых

Огнестрельных пять.

Горькую обновушку другу сшила я,

Любит, любит кровушку русская земля.

[5, c. 167; 4, c. 256]


А в следующих строчках слышится грозное пророчество 37-го года:
«Пятым действием драмы веет воздух осенний,

Каждая клумба в парке кажется свежей могилой».

[5, с. 174]


Оттого, что мы все пойдём

По Таганцевке, по Есенинке

Иль большим Маяковским путём…

[6, с. 88]



«Это было, когда улыбался

Только мертвый, спокойствию рад

И не нужным привеском болтался

Возле тюрем своих Ленинград.

[5, c. 197]


Ахматова многократно возвращалась в стихах к событиям 30-х годов, наиболее полно описанных ею в «Реквиеме», где исторические события ею осмысливаются через евангельские события «Распятия». Но для Ленинграда август 37-го есть не только символ, он роковым совпадением начал претворять в жизнь постановление Сталина от 3 июля и последовавший за ним приказ Ежова от 30 июля № 00447 о репрессиях [23, c. 2]. Операцию приказано было начать 5 августа – день жертв большого террора, он приходится на день памяти петербургской иконы Божьей Матери Всех Скорбящих Радость.

И вновь звучит пророчеством стихотворение Ахматовой от 27 января 1946 года, предвещая новую грозу сгущавшихся туч над ней и над страной.


И увидел месяц лукавый,

Притаившийся у ворот,

Как свою посмертную славу

Я меняла на вечер тот.
Теперь меня позабудут,

И книги сгниют в шкафу.

Ахматовой звать не будут

Ни улицу, ни строфу.

[5, c. 270]


Рикошет рокового августа обернётся для Ахматовой постановлением ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. о журналах «Звезда» и «Ленинград». Очередной сборник, подготовленный к печати, был опять запрещён. Ахматову исключили из Союза писателей [8, c. 228–230; 22, c. 371–372].

Несомненно, к творчеству Ахматовой применимо определение: «поэт в России больше, чем поэт», и она сама задумывалась об этом: «...Но в мире нет власти грозней и страшней, // Чем вещее слово поэта» [6, c. 106].

Пророческий дар не что иное, как прозрение будущего, и в своих стихах Ахматова чутко предугадывает грядущие события своего века. Заглядывая в будущее, раздвигая пространство и время: «И время прочь, и пространство прочь, // Я всё разгадала сквозь белую ночь» [5, c. 269]. «Как в прошлом грядущее зреет, так в грядущем прошлое тлеет» [5, c. 324].

Обе эти категории времени были для неё значимы. Важное значение Ахматова придает прошлому. Но это не ностальгическое воспоминание, а осмысление истории. Ведь она – единственный поэт Серебряного века, творчество которого прошло в двух эпохах, и её земному бытию и творчеству было отмерено значительное время. Размышлению о прошлом посвящен цикл «Северные элегии», шестая из которых носит название «Есть три эпохи у воспоминаний» [5, c. 5]. В прошлом остались не только другая историческая эпоха, которая ей была ближе, чем советская действительность, но и близкие ей люди. Одних уж не было в живых, другие были в эмиграции. И к их памяти она все время возвращается, ведет с ними диалог. Одновременно это и диалог со временем, в котором могли совмещаться разные исторические эпохи:


Я знаю, с места не сдвинутся

Под тяжестью Виевых век.

О, если бы вдруг откинуться

В какой-то семнадцатый век.

С душистой веткой березовой

Под Троицу в церкви стоять,

С боярыней Морозовой

Сладимый медок попивать,

А после на дровнях в сумерки

В навозном снегу тонуть…

Какой сумасшедший Суриков

Мой последний напишет путь.

[5, c. 256]


В этом стихотворении 37-й год у неё проецируется на исторических событиях XVII века и в происходящем сдвиге исторических координат прочитывается экзистенциальное понимание времени:
И напрасно наместник Рима

Мыл руки перед всем народом

Под зловещие крики черни;

И Шотландская королева

Напрасно с узких ладоней

Стирала красные брызги…

[5, c. 180]



Вкусили смерть свидетели Христовы,

И сплетницы – старухи, и солдаты,

И прокуратор Рима – все прошли

Там, где когда-то возвышалась арка,

Где море билось, где чернел утёс, –

Их выпили в вине, вдохнули с пыльюжаркой

И запахом священных роз.

[5, c. 303]


В последние годы в её стихах звучит другое отношение к прошлому. Его не вернуть и не исправить, былая память лишь только сердце бередит:
Пора забыть верблюжий этот гам

И белый дом на улице Жуковской…

[5, c. 289]


Он прав – опять фонарь, аптека,

Нева, безмолвие, гранит…

Как памятник началу века…

[5, c. 290]


В стихотворении «Эхо» она констатирует:
В прошлое давно пути закрыты,

На что мне прошлое теперь?

Что там? – окровавленные плиты,

Или замурованная дверь,

Или эхо, что ещё не может

Замолчать, хотя я так прошу…

С этим эхом приключилось тоже,

Что и с тем, что в сердце я ношу.

[5, c. 289]


Если к прошлому Ахматова возвращаться не хочет, то жизнь продолжается, и её читатели остаются вместе с ней:
И все пошли со мной, читатели мои,

Я вас с собой взяла в тот путь неповторимый.

[6, c. 65]



Я – голос ваш, жар вашего дыханья,

Я – отраженье вашего лица.

Напрасных крыл напрасно трепетанье,–

Ведь все равно я с вами до конца.

[5, c. 241]


Заканчивается бег времени её земного бытия:
Когда я называю по привычке

Моих друзей заветных имена,

Всегда на этой странной перекличке,

Мне отвечает только тишина.

[5, c. 301]


Немудрено, что похоронным звоном

Звучит порой непокоренный стих

Пустынно здесь! Уже за Ахероном

Три четверти читателей моих.

Какой короткой сделалась дорога,

Которая казалась всех длинней.

[5, c. 300]


Ахматова подводит итоговую черту своему веку:
Чем хуже этот век предшествующих? Разве

Тем что в чаду печалей и тревог

Он к самой черной прикоснулся язве,

Но исцелить её не мог.

[5, c. 138]


И она понимает: прошлое останется прошлым и его ничто уже не изменит, а жизнь подходит к концу:
И я не имею претензий

Ни к веку, ни к тем, кто вокруг.

[6, c. 99]


Тема смерти осмысливается с религиозной и философской точки зрения. Ахматова, начиная с её ранних стихов и проходя через всё её творчество, предчувствует, что с концом зимы закончится её земная жизнь.

В двух стихотворениях сказалось пророческое предвидение Ахматовой о своей судьбе – когда окончится её бег времени земного бытия в стихотворении «Хорони, хорони меня, ветер» (1909) и «Высоко в небе облачко серело» (1911) [6, c. 29, 38].


Чтоб мне легко, одинокой,

Отойти к последнему сну,

Прошуми высокой осокой

Про весну, про мою весну.
В следующем стихотворении она прямо укажет:

Он мне сказал: «Не жаль, что ваше тело

Растает в марте, хрупкая Снегурка!».

С началом весны природа начнёт оживать, сбрасывая зимний сон, – это начало новой жизни. А для Ахматовой март будет успеньем, станет переходом в инобытие вечности.


Но звонкий голос твой зовёт меня оттуда

И просит не грустить и смерти ждать, как чуда.

Ну что ж! Попробую.

[5, c. 299]


Что во тьме гранит подземный точит

И волшебный замыкает круг,

А в ночи над ухом смерть пророчит,

Заглушая самый громкий звук.

[5, c. 299]


А как музыка зазвучала,

Я очнулась – вокруг зима;

Стало ясно, что у причала

Государыня-смерть сама.

[5, c. 303]


Светает – это Страшный суд.

И встреча горестней разлуки.

Там мёртвой славе отдадут

Меня – твои живые руки.

[5, c. 302]


Март имеет особое значение в духовной жизни человечества – это начало времени, откуда берёт свой отсчёт человечество. С него велось летоисчисление, называемое от сотворения мира. В этом месяце Бог создал видимый мир и сотворил первых людей. Март был первым месяцем года в Ветхозаветной истории, в этом месяце праздновали Пасху. Священный год начинался в месяц нисан (март). По священному году считались праздники и священные времена. Этим же годом пророки означали времена своих пророчеств. С мартом связано непорочное зачатие Девой Марией – праздник Благовещения (25 марта по ст. стилю), то есть сошествие на землю Богочеловека Иисуса Христа [14, c. 664].

Март считался первым месяцем и у римлян. На Руси ещё у древних славян март считался также началом нового года, до XIV века с него начинались гражданский и церковный годы. С марта начинается исчисление Пасхалий и индиктиона – великого пасхального круга – 532 года [13, c. 43, 32].

В христианстве смерть не есть конец, это лишь конец земного бытия человека, его успения до воскресения, то есть смерть является переходом в инобытие, другую духовную реальность [12, c. 559, 561; Откр. 21, 1–4]. Это жизнь будущего века – бытия в вечности, где замкнётся круг времен, и время не будет существовать в нашем физическом его понимании. Время приобретает сакральное значение трансцендентный характер [16, c. 425]. Бытие становится реальностью вечности:
В каждом древе распятый господь,

В каждом колосе тело Христово,

И молитвы пречистое слово

Исцеляет болящую плоть.

[5, c. 238]


Рядами стройными проходят ленинградцы,

Живые с мёртвыми. Для Бога мёртвых нет.

[5, c. 211]


И Ахматова призывает нас туда в своем стихотворении «Творчество»:
говорит оно:

Я помню все в одно и то же время,

Вселенную перед собой, как бремя

Нетрудное в протянутой руке,

Как дальний свет на дальнем маяке,

Несу, а в недрах тайно зреет семя

Грядущего…

[6, c. 67]

В вечность она берёт логос в понимании его как Божьего дара – слова в его метафизическом значении [16, c. 443]:
Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова,-

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, и от плена спасем

Навеки!

[5, c. 208]


Стихотворению, помеченному Ахматовой «после того», она придавала исключительное значение в качестве «последнего слова», философского вывода своей поэтики. Ахматова им завершает последний свой сборник стихов «Бег времени», им она подводит черту своему творчеству [5, c. 429]:
Кого когда-то называли люди

Царём в насмешку, Богом, в самом деле,

Кто был убит – и чьё орудье пытки

Согрето теплотой моей груди…

Ржавеет золото и истлевает сталь.

Крошится мрамор – к смерти всё готово.

Всего прочнее на земле печаль

И долговечней – Царственное Слово.

[5, c. 303]


«Она была бы Сафо, если бы не ее православная изнемождённость» [5, c. 6].

Библиографический список

1. Анна Ахматова: pro et contra / вступ. статья Н. Н. Скатова, сост., коммент., послесловие С. А. Коваленко. – СПб.: РХГА, 2005. – Т. 2. – 992 с.

2. Ахматова, А. А. Бег времени / А. А. Ахматова. – М.–Л.: Советский писатель, 1965.

3. Ахматова, А. А. Ветер лебединый: стихотворения и поэмы / А. А. Ахматова. – М.: ЭКСМО-Пресс, 1998. – 512 с.

4. Ахматова, А. А. Десятые годы. В 5 кн. / А. А. Ахматова / сост. и прим. Р. Д. Тименчика и К. М. Поливанова; послесл. Р. Д. Тименчика. – М.: Изд-во МПИ, 1989. – 288 с.

5. Ахматова, А. А. Соч. В 2 т. / А. А. Ахматова / сост. М. М. Кралин. – М.: Цитадель, 1999. – Т. 1. – 448 с.

6. Ахматова, А. А. Соч. В 2 т. / А. А. Ахматова / сост. М. М. Кралин. – М.: Цитадель, 1999. – Т. 2. – 432 с.

7. Ахматова, А. А. Поэма без героя. В 5 кн. / А. А. Ахматова / сост. и прим. Р. Д. Тименчика при участ. В. Я. Мордерер. – М.: Изд-во МПИ, 1989. – 384 с.

8. Вербловская, И. С. Горькой любовью любимый: Петербург Анны Ахматовой / И. С. Вербловская. – СПб.: Издательство «Журнал “Нева”», 2003. – 352 с.

9. Гончарова, Н. Г. «Фаты либелей» Анны Ахматовой / Н. Г. Гончарова. – М.–СПб.: Летний сад: Российская государственная библиотека, 2000. – 680 с.

10. Дивный старец: жизнеописание преподобного и богоносного отца нашего Серафима Саровского и всея Руси чудотворца / сост. В. Афанасьев. – М.: Русский Хронограф, 1993.

11. Дунаев, М. М. Православие и русская литература. В 6 т. / М. М. Дунаев. – М., Христианская литература. 2004. – Ч. VI/1. – 512 с.

12. Закон Божий / сост. прот. Серафим Слободский. Репринт. – М.: Изд-во Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 1993.

13. Зелинский, А. Н. Конструктивные принципы древнерусского календаря / А. Н. Зелинский. – М.: Подворье Русского на Афоне Свято-Пантелеимонова монастыря, 1996.

14. Жития Святых / сост. Св. Дмитрий Ростовский. Кн. 7, месяц март, репринт. – Издание Введенской Оптиной Пустыни, 1993.

15. Исторические кладбища / сост. А. В. Кобак, Ю. М. Пирютко. – СПб.: Изд-во Чернышева, 1993.

16. Конспект лекций по догматическому богословию. – М.: Издание Свято-Троицкого Ново-Голутвинского женского монастыря, 1993.

17. Николаева, О. Современная культура и Православие / О. Николаева. – М.: Изд. Московского Подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 1999. – 288 с.

18. Николай Гумилев в воспоминаниях современников. Репринтное издание / сост. В. Крейд. – М.: «Вся Москва», 1990.

19. Павловский, А. И. Анна Ахматова. Очерк творчества / А. И. Павловский. – Л.: Лениздат, 1966.

20. Святой преподобный Серафим Саровский чудотворец: его жизнь и подвиги, с приложением. – М.: Пересвет, 1991.

21. Струве, Н. А. Православие и культура / Н. А. Струве. – 2-е изд., испр. и доп. – М.: Русский путь, 2000. – 632 с.



22. Тимофеев, Л. И. Русская советская литература / Л. И. Тимофеев. – М.: Гос. учебно-педагогическое изд-во Мин-ва просвещения РСФСР.

23. Левашовское Мемориальное кладбище. – СПб.: ДЕАН, 1999.

  • Время в поэзии Ахматовой
  • Библиографический список