Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга, вышедшая в Париже в «ymca-press»




страница12/23
Дата03.07.2017
Размер5.26 Mb.
ТипКнига
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   23

Б. ПИЛЬНЯК
Бурное вступление Бориса Пильняка в литературу связывалось в сознании современников с особой атмосферой революционной эпохи. Широкую известность принес Пильняку его роман Голый год, рукопись которого была передана Б. Пастернаком М. Горькому, одобрившему и рекомендовавшему его к печати (см. автобиографическую заметку Б. Пильняка в НРК, 1922, № 2, стр. 42). Апогей славы Пильняка относится к 1922—1923 году, когда до того почти неизвестный молодой провинциальный прозаик становится олицетворением основных черт современной России, символом глубокого исторического перелома в культурном национальном сознании. (О том, что этот период прошел «под знаком Пильняка», позднее говорил Г. Горбачев, Современная русская литература, М.—Л., 1931, стр. 132.) В начале 1922 года вместе с молодым, дебютировавшим в 1917 году, поэтом А. Кусиковым Пильняк был командирован в Берлин (Кусиков в Советскую Россию не вернулся). Их прощальный визит в Петербург упоминается в мемуарах М. Слонимского (см. его Книгу воспоминаний, М.—Л., 1966, стр. 132) и в дневнике К. Чуковского (см. публикацию: «Excerpts from the Diaries of Kornei Chukovsky Relating to Boris Pilnyak». Translated and edited by Vera T. Reck. California Slavic Studies. Vol. XI (1980), pp. 187—188). Ср. описание их прибытия в Берлин у Р.Б. Гуля: «Когда оттуда приехали Борис Пильняк и Александр Кусиков, кафе "Ландграф" вспыхнул огнями. На вечер публика валила валом. Толстые дамы с пудреницами в сумочках. Со всем штабом редактор "Руля" Гессен. Все "Знамя борьбы" с Шрейдером и Бакалом, "Социалистический Вестник" с Мартовым, Николаевским, Далиным, эсеры "Голоса России", вся литература и журналистика.

Пильняк читал, взмахивал руками и выкрикивал. Но не так, как Белый, грубее и проще. Читал он прекрасный "Съезд волсоветов", и, когда дело дошло до Интернационала, он прочел его, уйдя под аплодисменты полузала. Но Кусиков вышел быстро и в черкеске. Он протянул правую руку вперед и убил дам с пудреницами — поэмой:



"обо мне говорят, что я сволочь!"»

(Роман Гуль. Жизнь на фукса. М.—Л., 1927, стр. 211).

По приезде в Берлин Пильняк поселился у Ремизова, за полгода перед тем выехавшего из Советской России (Ремизов писал о месте Пильняка среди «новых молодых птичьих голосов», ознаменовавших литературную «весну», в статье «Крюк» в НРК, 1922, № 1). Он познакомил берлинского читателя с творчеством других советских молодых писателей. В статье «Заказ наш», воспринятой (по свидетельству Пильняка в публикуемом ниже письме к Ященко) как литературный манифест, Пильняк провозгласил: «В России идет новый период—мужицкой литературы, с мужицкой своей формой и содержанием, ибо русская революция первым делом была национальной революцией и сняла "кумпол" с той "Академии-де-Сианс", которая была поставлена над причетниками» (НРК, 1922, № 2, стр. 2). Ср. в позднейших воспоминаниях Эренбурга: «В Берлине в 1922 году он говорил, что революция "мужицкая", "национальная", ругал Петра, который "оторвал Россию от России". Простота его была с хитрецой: он обожал юродство (это слово, кажется, не существует ни в одном из европейских языков) — древнюю русскую форму самозащиты» (Люди, годы, жизнь, II, 38—39).

В Берлине Пильняк познакомился и сблизился с молодыми прозаиками — Дроздовым, Алексеевым, Соколовым-Микитовым, а также с А.Н. Толстым; вошел в литературную среду, окружавшую редакцию НРК. Живую обстановку тех дней передает письмо А. Ветлугина, опубликованное в воспоминаниях Дон Аминадо Поезд на третьем пути (Нью-Йорк, 1954, стр. 284):

«Тема дня — приезд двух советских знаменитостей, поэта Кусикова и беллетриста Бориса Пильняка.

Оба очень славные ребята, таланты недоказанные, но пить с ними весело, рассказывают много такого, о чем мы и понятия не имеем.

С ними, с Ященко, с Толстым и Соколовым-Микитовым много и часто пьянствуем».

Приезд Пильняка явился катализатором сменовеховских настроений среди литераторов и, как подтверждают печатаемые в нашем томе документы, именно он и сыграл если не решающую, то непосредственную роль в принятии ими решения вернуться в Россию. Ср. показания Александра Яб-лоновского:


«В Берлине я сам видел, как попутчик-Пильняк сманивал "под советскую власть" эмигрантского литератора Алексея Толстого.

Я слышал, как сладко пел соловей про "советские возможности" и какие "гарантии" и обещания давал он полупьяному Толстому.

Должен сказать, что это было очень гнусное зрелище. По крайней мере, впечатление у меня осталось такое, как будто опытный торговец живым товаром сманивает девицу в Бразилию "в самый приличный и роскошный дом..."» Александр Яблоновский. «Жертва советского темперамента», газ. Возрождение, № 1566, 15 сентября 1929, стр. 2.
Пильняк отстаивал общенациональный, внепартийный характер новой, «мужицкой» культуры, и это привлекало к нему равно берлинских писателей, близких к сменовеховству, и молодых советских литераторов. В обзоре новой прозы, написанном в июне 1922 г., московский писатель Н.С. Ашукин говорил о Пильняке: «Он — вне литературных групп и партий. Тем интересней» (Николай Ашукин. «Современность в литературе». НРК, 1922, № 6, стр. 5). Несколько позднее, осенью 1923 года Пильняк заявил: «.. .я — не коммунист, и, поэтому, не признаю, что я должен быть коммунистом и писать по-коммунистически, — и признаю, что коммунистическая власть в России определена — не волей коммунистов, а историческими судьбами России, и, поскольку я хочу проследить (как умею и как совесть моя и ум мне подсказывают) эти российские и исторические судьбы, я с коммунистами, т. е. поскольку коммунисты с Россией, постольку и я с ними (сейчас, в эти дни, стало быть больше, чем когда-либо, ибо мне не по пути с обывателем); признаю, что мне судьбы РКП гораздо меньше интересны, чем судьбы России, РКП для меня только звено в истории России; знаю, что я должен быть абсолютно объективен, не лить ни на чью мельницу, никого не морочить, и — признаю, что, быть может, я во всем неправ, — но тут-то я хорошо знаю, что иначе, чем я пишу, я писать не могу, не умею, не напишу...» (Бор. Пильняк. «Отрывки из дневника», в кн. Писатели об искусстве и о себе. Сборник статей № 1. М.—Л., «Круг», 1924, стр. 83.) Эта особенность позиции Пильняка определила явный интерес и сочувствие к нему со стороны НРК. В рецензии на «Былье» Ященко утверждал, что изображение Пильняком революции как мужицкой стихии — безусловно правильно, и провел параллель между молодым советским прозаиком и А.Н. Толстым (см.: НРК, 1922, № 2, стр. 5—6).

На протяжении 20-х годов Пильняк сохранял репутацию ведущего современного прозаика. Это положение, несмотря на скандал с публикацией «Повести непогашенной луны» в 1926 году, не было поколеблено — вплоть до 1929 года, когда он был обличен в публикации романа Красное дерево за границей, свергнут с поста председателя Всероссийского союза писателей и был вынужден покаяться в содеянном. (См.: Vera Т. Reck. Boris Pil'niak. A Soviet Writer in Conflict with the State. Montreal and London, 1975; Max Hayward, «Pilnyak and Zamyatin. Two Tragedies of the Twenties», Survey, No. 36, April-June 1961, pp. 85—91.) Эта кампания обернулась не только личной трагедией для него самого, но и обозначила крутой поворот в истории русской литературы.


1
Дорогой Профессор!

Я,

А. С. Пугавкина (знаменитая художница)1



и Бела Абрамовна Волчиха (знаменитая певица)2

заходили к тебе заверить наши чувства и то, что соскучились мы по тебе, а также напомнить, что:

Kirchstrasse 2II bei Delion —3

— тоже соскучилось.

И еще хотели мы звать ехать ins Grime.

Твои:


Бор. Пильняк,

Белая Волчиха,

А. С. Пугавкина

просят не забывать Kirchstrasse (телефон Wilhelm

25—31!)

!

<Следующая приписка сделана на редакционном конверте со штампом:



Новая Русская Книга

Редакция: Berlin W 50

Augsburger Str. 33>

Herrn Professor A. S. Jaschenko



г

г = обозначает то же, что под русским ш = з = щ;

надо читать не Яшенко, а Ященко.

— Abs.: Woltschicha, Pougawka, Pilniak,
2
Kirchstrasse 2II bei Delion.

19 февраля 1922

Кавалеру обезьяньего знака — профессору

Ященко — кавалер и царский хвостобрей Пильняк.


Глубокоуважаемый Александр Семенович!

1) Не сердитесь на меня за распой — разбойство мое и простите брудершафство, т. е. братское общество.

2) Шлю Вам рукопись — прочтите и напечатайте, пожалуйста. Я никудашний статье-писец, но то, о чем пишу: важное дело в России, и быть первой курицей, снесшей яйцо об этом — Вам и мне — хорошо4. Приеду я к Вам в четверг, — можно? Рукопись шлю, чтоб спешить. Всего хорошего Вам.

Ваш Бор. Пильняк.

Приходите к нам!

Никому до напечатания рукописи моей не показывайте, пожалуйста.


3
Россия,

Коломна,


Никола-на-Посадьях

вторник Красной Горки5



<апрель> 1922 г.
Дорогой профессор, Микитов и Берлин!6

Россия встретила меня простором полей, тишиной, таящим снегом, ветрами, солнцем, как девка в жару на празднике: то под вуалькой, то ржот. Ни в какой Питер я не попал, в Москве надо было ходить ногу от ноги отставляя на сажень, чтоб степенно бродить по лужам.

А Коломна приковала столом, рукописями, письмами, колокольным Николиным звоном: в Москве пробыл два дня, в Коломну по ехал тоже на два дня, чтоб сейчас же вернуться в Москву, и застрял здесь до сих пор, сначала страстную, хворал, лежал в невралгении (отнялась нога), а теперь — пишу, не хочется отрываться, ехать с пустыми руками. Все же в Москве успел и посмотреть, и дела сделать. — Помнишь, Микитов, я говорил тебе про понедельник, — икали Вы в тот вечер, ты, ты, профессор, Толстой, Ремизов, Белый — ? — Был у начальства, и тебя ждут, Микитов, почетно в Россию7. То же и Тол стому8. — Письмо твое, Микитов, отослал. Поклоны твои, профессор, передал: Зайцев болен сыпным тифом, поправляется9, Чулков — уже здоров, ходит, выходит. Встретился я, случайно, в Москве с М.М. Пришвиным: горячий тебе привет, Сергеич. — В Коломне же я написал очерко-рассказо-статью «Заграница», пойдет она в № 1-м наше го (Зайцев, Новиков, Замятин, Чулков, Пастернак, Серапионы, я) ежемесячника «Узел»10, там же будет и наша группа, где я по твоему, профессор, блоховодству, сижу балдой в обнимку с «Н<овой> Рус- ск<ой> Кн<игой>» (что противоречит иллюстрации в № 1-м «Бюллетеня Дома Искусств»): в этой рассказо-статье прописано все, что подобает, про всех. — Сейчас я пишу — повесть «Третью столицу» — — — 11

Как вы все, т.е. ты, ты и Берлин? — мне уже кажется все сном, невероятностью. Я встаю утром, за окном точит Никола, в задницу вставлена больная нога: так и сижу на одной половине, за столом, а по небу ходит солнце и заходят люди и такой волокут за собой быт, что черт его знает, сотню писателей надо на одну Коломну напустить, и то мало.

Литература — это как река, когда впадают разные притоки, — как Волга, что ли, в которую впадают и Ока, и Кама, и Караман — и все это течет, спутывает течения, меняет русла, подмывает берега, наносит мели на прежних глубинах, свободно, несуразно, бестолково, — а всю эту реку кормит (всю эту Волгу) подпочвенная вода со всей России. — Как в эмиграции, так и в России последние годы не было литературы, а были лишь литераторы: гл<авным> образом потому, что не было подпочвы, старый быт уничтожался, новый не народился, литература иссякла. — А этой весной, вернувшись из-за границы, я увидел, что есть уже настоящая безалаберная, молодо-бестолковая литература, литература гораздо больше, чем литераторы, и как полая вода; литература моет, рвет, наносит, заносит. Это мне большое счастье, — а та статья, кою я напечатал у тебя, профессор, вдруг принята многими моими однолетками — программной. Это честь — тебе профессор.

Ах, как тихо в Коломне! В Берлин я писал только Ремизову (два письма, получил ли он?)12, да еще — Дроздову. Приезжали ко мне из Рязани его родственники, узнать, — вместе писали (и забыл я ему дело написать: у него есть ко мне письмо от Валент<ины> Евгеньевны Чириковой13, пусть пришлет мне; скажи ему, Микитов). Теперь: вам; если не ответите подробнейше, обижен буду. Поклон от меня: Ремизовым, Толстым, Пинегину14, Залитам15, Пуни16 и прочим. Просьба от меня: присылайте мне книг, особливо «Русск<ую> Книгу» и ежели появились мои или с моими произведениями (Микитов! у Ященки есть такие бумажки, — шли пожалуйста, очень интересно почитать, — можно слать и через Русскую миссию, Ригу, Аросева, — Ремизов знает). У меня в России выходит два тома: «Голый Год» и «Смертельное манит» (265 стр.), у Гржебина, в продажу поступят в конце недели. — Твою вещь, Микитов, «Где птица гнезда не вьет»17 — я могу напечатать в «Узле», — можно? — Журналов, альманахов в России до черта, гонорар 30 миллионов лист.

Дорогие мои, поклонитесь от меня Таррагонне, Гедехнис-Кирхе, Цоо — а ты, Микитов, попомни, что небо в Германии бледно, выцвело, как немецкая романтика, а у нас — — —

Как приедешь в Москву, Микитов, звони ко мне в Коломну с почтамта по телефону (Коломна, 1-12, Вогау) приеду в 15 часов; в Москве останавливайся: Средняя Пресня, 34, кв. 15, Александр С<ер-геев>ич Яковлев18.

— — — Сейчас сумерки, время наше от Берлинского разнится на 3 часа; ты, профессор, сейчас вернулся от своих американцев, Микитов — — —

— — — будете обедать, выпейте за мое здоровье, — — — я — — бросил — — —

Напишите, как меня поминает Берлин?

На-пи-ши-тее!...

Целую Вас крепко

Ваш Бор. Пильняк,

новостей литературных пишите

Сергеич!


Пинегину — поклон нижайший, чту и люблю его. Попроси его книгу его северную мне прислать" и фотографию с моего портрета — а наипаче письмо. — — — Уехал я из Берлина, народов там было до черта, теперь отцедилось, и уже совсем не так много тех, кто дорог, — один из них Ник<олай> Вас<ильевич>.

Адрес мой: Einschreiben Борису Андреевичу

Russland, Kolomna Вогау-Пильняку

Herrn В. Wogau-Pilniak г. Коломна,

Моск. губ.

у Николы-на-Посадьях.

Сергеич!

Можно тебя включить сотрудником (для популяризации имени) в разные российские органы? — может, пришлешь, что было уже напечатано за границей, — здесь перепечатали бы, деньги — старикам. Я прочел только в Коломне — «Птицу, не вьющую гнезда»: — очень хорошо.

__________
Профессор! Не забывай! Пиши, — и письмо и — — —

Еще раз целую.



<Надпись на конверте: >

Заказное. Германия, Берлин

проф. А.С. Ященко

Herrn Dr. A. Jatschenko

Augsburgerstr. 33 (Garten-Haus)

Redaktion Nowaja Russkaja Kniga

— Berlin W 50

Напиши, профессор, верно ли адрес сочинил?


Abs: Б.А. Вогау-Пильняк.

Коломна, Моск. Губ. Никола-на-Посадьях

Russland. Kolomna

4

Профессору



заяшно-яишному

кавалеру

Александру Семеновичу

Ященко

пись


мо (mot)

французское слово-Mot: слово


Дорогой профессор!

Был две недели назад в Москве, заходил к другу твоему Георгию Ивановичу Чулкову, — говорил с ним о разных разностях (собирается он ко мне на дачу ехать) и — и увидел у него № 3 «Нов<ой> русск<ой> книги», присланный тобой20. То есть я узнал, что ты иногда имеешь доступ посылать книги. И я обиделся очень, потому что я просил тебя, а ты не прислал, хотя даже есть правило присылать авторам напечатанные их вещи. Пришли пожалуйста, — а если вышел и 4 № — и его пришли. Вообще, ты ведь обещал присылать. Присылай.

Еще ты просил писать тебе. Я сам сейчас погибаю над большою вещью, устаю от стола, бумаги и ручки, — поэтому просил товарищей написать и они пишут (они уже и написали и отослали). Пока же я для «Нов<ой> Русск<ой> Книги» — хоть и немного, но пишу, написал, шлю тебе и очень прошу напечатать возможно скорее, — следующее...

В редакцию Новой Русской Книги


Гражданин редактор!

Напечатайте пожалуйста это мое письмо. Я больше не буду сотрудничать в газете «Накануне». Я знаю и верю, что идет, пришла Новая Россия и на обовшивевшем ее пути — по новому пути поведет ее новая, народившаяся теперь, биологически теперешняя, общественность. Тем, кто хочет быть с Россией — должен быть в России — должен перепроверить свои вехи, — тем надо знать будни России.

Я приветствую сменовеховство как искание. Сам я, в сущности, сменовеховец. Но «Накануне» не знает наших будней и просматривает нашу молодую, теперешнюю, революционную общественность, — тактика «Накануне» мне чужда. И это разводит наши дороги.

Я с глубоким уважением отношусь к тем, кто искренно сменовеховствует, как ко всякому искреннему верованию, и думаю, что дружеские мои отношения с товарищами, работающими в «Накануне», — по-прежнему останутся товарищескими и дружескими.

Россия. Коломна. Никола-на-Посадьях.

4-го июня 1922 г.

Борис Пильняк-Вогау.21
Вот какое письмо я прошу тебя возможно скорее обнародовать. Мне тут прислали пачку «Накануне», — я ознакомился, и по совести моей не могу сотрудничать в этой газете, — я, сотрудник «Печати и Революции», «Красной Нови», — лежачего не бьют. Все берлинцы меня забыли. Что, где, как Микитов? — я ему писал, свинство не отвечать. Напишите, хоть кт<о>-н<и>б<удь>, Христа ради, вышли какие мои сочиненьишки, или нет, хоть рассказишко какое заблудлое, — присылай-те книг! ведь у нас го-ло-д!

Целую тебя крепко, профессор,

твой Б. Пильняк

на-Посадьях.



<приписки:>

1) Напиши мне

2) Напечатай письмо

3) Пришли «Н<овую> р<усскую> кн<игу>» —

где что мое. —

4) Читай на обороте (см. в начале письма)

Я долго думал: надо ли писать «письмо в редакцию» —? и решил, что надо, ибо мое вхождение в Накануне было политическим жестом, которое письмом аннулируется.

5

Коломна



Никола-на-Посадьях

27 июня 1922 г.

Александр Семенович, дорогой!

Сегодня получил твое письмо. Спасибо превеликое. Все берлинские драповые черти меня забыли. Живу в Коломне, пишу, от писания обалдел: и вот тебе мое слово: через неделю я кончаю повесть (Третью Столицу — Мать Мачиху) и первое, что я буду писать, — это тебе. Написать о многом и хочется и надо, и можно. А пока — терзание: белые ночи, спешка в писании, жасмин, васильки, рожь выше головы, все спуталось, перепуталось, я чувствую себя первокурсником, не доедавшим экзаменов.

Тогда, когда сдам — и письмо длинное. А пока просьба — аванс! —: ради Бога, пришли мне (они мне и нужны, — да и сам же понимаешь, как не повидгтъ ребят своих): «Эпопею» № I22, «Жар-птицу» (тот №, где мой рассказ)23, Сполохи 7 и 8 JNe24, «Повесть Петербургскую» (мою; в изд. Геликона), «Былье» (мое; в изд. Библиофил), «Ив-<ана>-да-Марью» (мою; в изд. Гржебина), «Московский Альманах» (Огоньки)25. (На этом месте прервали письмо: пришли девицы, принесли дань: два огромных веника цветов, ромашки, колокольчиков, васильков, — занял цветами два ведра, в комнате пахнет полем.)

Если бы ты прислал мне книжки — я был бы счастлив. Ты можешь позвонить всем этим издателям и они бесплатно дадут тебе эк земпляры я буду счастлив. Вот так. Выбили меня девицы и цветы из колеи. Бросаю писать. Новостей у нас мало, только одна: Алексей Михайлович Ремизов сделал себе операцию омолаживания, результаты блестящи.

Всего хорошего. Обнимаю крепко. Напиши подлиннее.

Твой Бор. Пильняк.


Микитову — моя обида.

Как публика отнеслась к моему — «Письму в редакцию»?26

Александр Семенович, ты пишешь, что только что видел «Голый год» — в каком издании? у Гржебина, конечно — но в Питерском или берлинском издании: Если в берлинском, пришли мне экземпляр, пожалуйста — — — и напиши отзыв в «Н.Р.К» — — — 27

__________

Александр Семенович, — будешь посылать мне книги (или еще как) вложи блокнот бумаги, аналогичный той, на которой сам пишешь — или вот вроде этой: в России не достанешь, а приятно иметь хорошую бумагу, хоть для писем. Это — в счет гонорара... и конвертиков... нет.

__________


Выругай ты, Христа-ради, Микитова и... Еренбурга — чтобы написали.

__________

Еще два талантища появились в России: С. Семенов, написавший роман «Голод»28, и Н. Тихонов29, поэт (у него поэма «Махно»)30: пока напечатай хоть это. Напишу подробно.

__________

Единственный берлинский издатель — Коган31 — оказался джентельменом: прислал «Жар-Птицу», — так что если пошлешь, ее не шли.

КОММЕНТАРИИ


1 Она упоминается во «Всеобщем восстании» Ремизова (Эпопея, № 2, 1922, сентябрь, стр. 64).

2 По-видимому, Берта Абрамовна Лазарева, жена философа, друга Льва Шестова — Адольфа Марковича Лазарева.

3 Адрес A.M. Ремизова.

4 Речь идет о статье «Заказ наш» Пильняка (НРК, 1922, № 2, стр. 1—2). В кругах Руля статья была встречена настороженно — см. в информационной заметке о выходе второго номера НРК: «Второй номер Новой Русской Книги не даст такого обильного материала, какой был в первом номере. Миниатюрный очерк Пильняка "Заказ наш", которым она открывается, подобно очеркам Андрея Белого и А. Ремизова в первом номере, ставит себе целью охарактеризовать состояние литературного творчества в России, но интересен, главным образом, как образчик стиля этого ново го для зарубежной русской печати автора» (Руль, № 436, 23 (10) апреля 1922).

5 Красная Горка — первое воскресение после Пасхи (Фомино воскресенье).

6 По-видимому, это обращение не к П.А. Берлину, а ко всему кругу знакомых в русском Берлине.

7 О возвращении И.С. Соколова-Микитова в Россию см. в комментариях к его письмам.

А.Н. Толстой вернулся в августе 1923 г.



9 Борис Константинович Зайцев (1881—1972), известный прозаик.

10 Эта справка включена в заметку о Пильняке в НРК, 1922, № 4, стр. 36. В невышедшем журнале предполагалось также участие А.А. Ахматовой, А. Белого, М.О. Гершензона, Л.П. Гроссмана, И.А. Груздева, Д.С. Дарского, В.Ф. Ходасевича, С.В. Шервинского и др. Редакторами его должны были быть Б.К. Зайцев, Б. Ильинский и Е.И. Шамурин. См.: НРК, 1922, № 5, стр. 48.

11 Альманах артели писателей «Круг», М., 1923, кн. 1, стр. 199—295. Ср. рец. А.В. Бахраха, НРК, 1923, № 3-4, стр. 13—14.

12 Письма Б. Пильняка к Ремизову хранятся в коллекции Томаса Уитни, Коннектикут. (См.: Н.В. Резникова. Огненная память. Воспоминания о Алексее Ремизове. Berkeley, 1980, стр. 84.) Ср. David Lowe. «Unpublished Letters from Pilniak and Ivanov- Razumnik to Remizov», Russian Literary Triquarterly, 8 (1974), pp. 489—501.

13 B.E. Чирикова-Ульянищева (род. 1897), дочь Е.Н. Чирикова. В 1920 г. эмигрировала, жила в Египте, Чехословакии и Франции, занималась прикладным искусством. После возвращения в СССР работала библиотекарем. См. справку о ней в кн.: Иван Яковлевич Билибин. Статьи. Письма. Воспоминания о художнике. Л., 1970, стр. 362.

14 Николай Васильевич Пинегин (1883—1940) — художник и писатель. Исследователь Арктики, участник экспедиции Г.Я. Седова к Северному полюсу. В 1916 г. был зачислен в действующий Черноморский флот на должность художника историографа. В 1920 г. выехал в Константинополь, в 1921 г. жил в Праге (см.: РК, № 9, стр. 28—29), а в 1922 г. поселился в Берлине (см.: НРК, 1922, № 8, стр. 37). Опубликовал несколько заметок в НРК. В 1923 г. вернулся в СССР, работал в Ленинградском арктическом институте. В начале 1935 г., в разгар репрессий, последовавших за убийством СМ. Кирова, подвергся высылке из Ленинграда (см. ссылку на неопубликованное письмо К.А. Федина к A.M. Горькому в кн.: Творчество Константина Феди- на. Статьи. Сообщения. Документальные материалы. Встречи с Фединым. Библиография. М., 1966, стр. 375). См. о нем: И. Соколов-Микитов. «Предисловие», в кн.: Н.В. Пинегин. Записки полярника. М., 1952, стр. 3—7; В.Ю. Визе. «Николай Васильевич Пинегин», Литературный Современник, 1940, № 12; В.А. Каверин. «Очерк работы», в его кн.: «Здравствуй, брат. Писать очень трудно...» Портреты, письма о литературе, воспоминания. М., 1965, стр. 242; В. Каверин. «Вечерний день. Письма, встречи, портреты», Звезда, 1979, № 3, стр. 108—110.

15 Карл Залит (Karlis Zale, Zalltis, 1888—1942) — латышский скульптор. В 1909—1919 гг. учился в художественных школах Казани, Москвы и Петербурга, в 1920—1923 гг. находился в Берлине, затем вернулся в Латвию. Автор монументального комплекса Братского кладбища и памятника Свободы (1930—1935) в Риге. Руководил скульптурной мастерской Латвийской Академии художеств. Дружил с И.А. Пуни.

16 И.А. Пуни — один из виднейших представителей русского художественного авангарда. О берлинском периоде его биографии см.: Hermann Berninger, Jean-Albert Cartier. Pougny (18921956). Catalogue de I'oeuvre. Tome 1: Les Annies d avant-garde, Russie-Berlin, 1910—1923. Tubingen, 1972, pp. 120—141.

17 Напеч. в Литературном альманахе «Грани», кн. 1, Берлин, 1922, стр. 143— 162.

18 А.С. Яковлев (1886—1953) — русский прозаик; см. упоминание о нем в статье Б. Пильняка «Заказ наш» (НРК, 1922, № 2, стр. 2); ср. также статью А.С. Яковлева в разделе «Писатели — о себе», НРК, 1922, № 6, стр. 41. Входил, вместе с Пильня ком, О. Савичем, А. Перегудовым, В. Ютановым и другими молодыми московскими беллетристами, в кружок «Современники», образованный осенью 1921 года (см. литературную хронику в московской газете Известия, № 8 (1527), 22 апреля 1922 г.).

19 Книга Н.В. Пинегина «Два года в стране льда и ночи» («В ледяных просторах») предполагалась к изданию у З.И. Гржебина.

20 В третьем номере НРК за 1922 г. помещена, в частности, заметка Б. Пильняка о книге М. Шкапской Mater Dolorosa.

21 Письмо опубл. в берлинской газете Голос России и пятом номере НРК (стр. 43). Его публикации предшествовали выступления Пильняка в Литературном приложении к «Накануне» с программной статьей «Россия, родина, май» (№ 1, 30 апреля 1922), «Отрывок без названия» (№ 3, 14 мая 1922) и рассказом «В охотничьей избе» (№ 5, 28 мая 1922). Заявление Пильняка о выходе из Накануне было вызвано сложившимся летом 1922 г. отрицательным отношением писательской среды Москвы и Петрограда к органу берлинского сменовеховства. Непосредственным поводом этого послужило открытие конторы газеты в Москве и визит в Советскую Россию Ключникова и Потехина. (Отражением этой неприязни является и отказ Бориса Пастернака от участия в Накануне во время его поездки в Берлин в 1922—1923 г. См. его письмо к В.П. Полонскому, опубл. в кн.: Л. Флейшман. Борис Пастернак в двадцатые годы. Munchen, 1981, стр. 22.)

22 Здесь напечатана «Метель» Пильняка.

23 Рассказ «Смерти» помещен в 7-м номере Жар-Птицы, 1922, стр. 9—14.

24 В седьмом номере Сполохов (май 1922, стр. 3—8) напечатаны «Татарские серь ги» Пильняка, в восьмом (стр. 31) — рецензия Наталии Потапенко на его книгу рас сказов Былье.

25 Рукописи произведений советских писателей для Московского Альманаха, вышедшего в издательстве «Огоньки», были привезены в Берлин Пильняком (см.: НРК, 1922, №2, стр. 32).

26 В газете Руль (см. № 485, 23 (10) июня 1922, стр. 2) письмо Пильняка было воспринято с явным злорадством по адресу Накануне и удовлетворением; оно было поставлено в связь с сервилистской позицией, занятой сменовеховским органом по отношению к открывшемуся в Москве судебному процессу над социалистами-революционерами. В пражском эсеровском еженедельнике Воля России (где в феврале 1922 года «с любезного согласия автора» был напечатан фрагмент Голого года, а спустя месяц последовало неожиданное опровержение и извинение редакции) по поводу «Письма в редакцию» Б. Пильняка были высказаны подозрения в двойной игре: «Не хотелось бы автора, за которым есть недюжинный талант, зачислять в разряд тех, кто профанирует этот талант практичной "двойной бухгалтерией", проще — двурушничеством и жалкими "перестраховками" на случай всяких оборотов жизни. Но надо сказать прямо: пережитой период гражданской войны и террора был морально убийственным для многих. Он воспитывал рабью психологию испуга и приспособления». — В. Сергеев. «Отклики. О "нашевашевцах"» Газ. Воля России, 1922, № 21, 3 июня, стр. 19—22. Ответ Накануне на письмо Пильняка сформулирован в № 75 газеты, 27 июня 1922, стр. 2.

27 Рецензия Г. А<лексеева?> на Голый год напечатана в НРК, 1922, № 9, стр. 11 — 12.

28 Ср. отзыв о еще печатавшемся в газетах романе С.А. Семенова (1893—1942) «Голод» — в статье Вл. Тукалевского «"Содержание" новой литературы», НРК, 1922, № 6, стр. 2. О Семенове см. также: НРК, 1922, № 7, стр. 33.

29 Николай Семенович Тихонов (1896—1979), известный советский писатель. Отзыв о нем — «революционный поэт, с талантом оригинальным и сильным» — включен в обзор АС. Ященко, НРК, 1922, № 11—12, стр. 7.

30 Напеч. в кн.: Серапиоповы братья. Заграничный альманах (Берлин, «Русское творчество», 1922, стр. 167—169) и вошло в сборник Тихонова Двенадцать баллад (Л., 1925).

31 Справку о нем и его журнале см.: «Горький и журнальный проект А.Э. Когана (публ. Л. Флейшмана)», Slavica Hierosolymitana, vol. IV (1979), pp. 268—273.

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   23