Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Алма-Ата Ночь. Весь город спит. Пыль лежит ковром. И арык блестит Старым серебром




страница7/25
Дата11.01.2017
Размер4.27 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   25

Алма-Ата

Ночь. Весь город спит. Пыль лежит ковром. И арык блестит Старым серебром.

Тени. Тополь. Марс. Пес сквозь сон рычит. Ветерок степной В проводах журчит.

Через пики гор Проползла луна: Грусть-тоска в упор Смотрит на меня. ■

Ветерок затих; Пес проснулся, встал, ,.:Я сказал себе: «Счастья ждать устал...»

Второе стихотворение — без названия:



Стук колес, стук колес, Часто, часто, полным вздохом Дышит дымно паровоз.

..Л увез меня, увез В край, где окна снежным мохом Бриллиантятся в мороз.

Об аресте матери и братьев Анатолия и Виктора мне сообщила сестра Надя, прислав открытку в Алма-Ату. Это было в марте 1938 года. Маму отправили в лагерь в г. Мариинск Новосибирской (ныне — Кемеровская) обл., а братьев — в другие лагеря. С мамой я регулярно переписывалась и ежемесячно посылала ей две посылки все годы ее ссылки. Посылала главным образом колба­су, грудинку, головками сыр, сухие фрукты.

В середине 1939 года прекратили прием посылок из Алма-Аты, поэтому в феврале 1940 года я решила ехать в Мариинск сама. Мама сообщала письмом, что род­ственникам дают свидания. Со мной намеревался ехать Геннадий Михайлович Потапов, работавший со мной в Казахстанском институте земледелия. Он боялся, что дорога для меня будет очень трудной. Но мы с мужем от­говорили его от этого мероприятия, и со мной поехал брат Алексея Прокофьевича — Михаил. Взяли мы с собой столько продуктов, что одной мне было бы не под силу везти. С нами был огромный чемодан и сумки с вареньем.

Доехали до Новосибирска, где была пересадка. Но­восибирский вокзал являл собою примечательное зре­лище: трехэтажное здание было битком набито наро­дом, уезжавшим из Сибири; нам сказали, что на вок­зале насчитывалось в то время около трех тысяч людей. Прежде всего мы решили купить билеты (обратные) до Алма-Аты. Заняли очередь, оказались 250-ми. Стояв­шие в очереди сказали, что они стоят в очереди уже 10-й день и что на поезд Новосибирск — Ташкент би­леты достать невозможно. Тогда мы взяли билеты до Мариинска на ближайший скорый. Билеты были только в мягкий вагон, что нас не очень устраивало, так как денег было маловато.

Утром прибыли в Мариинск. Потом в столовую. Там получили очень жидкую похлебку из воды и капусты, на второе — жидкую кашу, хлеба, не давали совсем. Так же кормили и в Новосибирске. Возле стола собра­лось несколько очень истощенных людей, ждавших кон­ца нашей трапезы. Спросив, можно ли доесть то, что мы не съели и получив разрешение, они мгновенно до­ели наши остатки.

Затем разыскали мужичка, имевшего лошадь, и на­няли его для поездки в лагерь. Моооз стоял сильный, —39—40°С, путь далекий — 25 км. Положили вещи, се­ли сами и выехали из Мариинска. Лошадь была на­

столько слаба, что не могла тащить весь груз, ее хва­тало только на то, чтобы тащить сани и наш чемодан. Всю дорогу мы в основном шли пешком, присаживаясь на сани по очереди, когда очень уставали. Через 10— 12 км остановились в какой-то деревушке на отдых, а к вечеру все-таки добрались до села, отстоявшего от лагеря всего в 2—3 км. Заехали в знакомый извозчику дом и там переночевали. Хозяева встретили хорошо, да­ли поесть, хотя еды у них тоже не было. В доме был ребенок, тяжело болевший поносом,— нужен был рис. По возвращении в Алма-Ату я послала им соответству­ющую посылку. Хозяева дома рассказали, что у них в Сибири всюду лагеря,— показывали, где они находятся.

Часов в 9 утра мы с Михаилом Прокофьевичем, прихватив свой груз, двинулись к лагерю. Там я пошла на прием к начальнику лагеря и услышала в ответ: «Вам надо было в Новосибирске обратиться в управле­ние Сиблага и получить разрешение на свидание. Поез­жайте туда и, если получите разрешение, возвращайтесь обратно, сам я разрешение дать не имею права». Увидев мое расстроенное лицо, добавил: «Единственно, что я могу — это разрешить вам сделать передачу, поскольку вы проделали такой большой путь. Идите к проходной будке, вот вам пропуск на передачу».

Пошли с Михаилом Прокофьевичем к будке. Около будки — ворота, у ворот — вышка с часовым. Было 12 часов дня, и в это время к воротам подошла толпа жен­щин, возвращавшихся с работы в лагерь на обеденный перерыв. Все они были закутаны в какое-то тряпье, на ногах у многих намотаны рукава от старых стеганок. Все сразу остановились и спросили: «Вы к кому?» Услы­шав в ответ, к Каюровой Елене Николаевне,— многие заплакали; а затем одна сказала: «Мы преклоняемся перед детьми Елены Николаевны». Мой ответ, мы, мол, тут ни при чем, это она нас так воспитала, — вызвал только слезы.

Интересно вел себя часовой на вышке: он не мешал мне разговаривать с заключенными, а когда перед вбр®-тами появилась мама, дал нам возможность поговорить в присутствии всей толпы и сторожа, находившегося в будке. Мама расспрашивала о всех родных, и мы обе заливались слезами. Затем часовой сказал, чтобы заклю­ченные женщины проходили в ворота. Они прошли, две из них подхватили маму под руки и повели ее к бара­кам, отстоявшим довольно далеко от ворот. Однако во­

рота не закрывались, пока мама, поминутно оглядываясь, не скрылась из вида. Затем ворота закрылись, и мы по­плелись в село.

В тот же день мы отправились таким же манером об­ратно в Мариинск. Дорогой наш возчик все уговаривал нас купить у него лошадь за 25 рублей и ехать на ней в Алма-Ату: «Все равно лошадь я не прокормлю, и она сдохнет. А вам билеты трудно будет доставать».

...Мама была осуждена на 5 лет, но во время войны, в 1943 году, незадолго до окончания срока, ее, как и многих заключенных пожилого возраста, из мест заклю­чения освободили. Мама совершенно неожиданно явилась в Алма-Ату, худая, замученная. Я ее отмыла, накорми­ла, привела в норму. Но долго жить у нас НКВД ей не разрешил, пришлось отправить ее в районный центр, за 25 км от города, где мой товарищ, работавший там агро­номом, снял для нее квартиру. Через несколько месяцев она по приглашению семьи Шишкиных уехала в Таш­кент, где и жила до переезда всей семьи в Москву.

Моя мать, Елена Николаевна Каюрова, была жен­щиной малограмотной, ничего, кроме писем, не писала. Но все же два документа, представляющих определен­ный общественный интерес, она оставила. 19 ноября 1957 года она написала заявление о реабилитации на имя К. Е. Ворошилова, который в то время был предсе­дателем Президиума Верховного Совета СССР. В заяв­лении она, в частности, писала:

«В 1932 г. был арестован мой муж Каюров Василий Николаевич, бывший рабочий Сормовского, а затем ле­нинградских заводов Лесснера и Эриксона, член партии большевиков с 1898 г.

Мой муж был старый подпольщик и в своей жизни выполнил не одно задание товарища Ленина. Товарищ Ленин хорошо его знал и не раз ставил в пример дру­гим...

В июле 1917 г. мы скрывали Владимира Ильича на своей квартире в Ленинграде на Выборгской стороне, Языков переулок, дом 11. От нас он перешел к Аллилу­евым.

Мне, жене подпольщика, приходилось прятать неле­гальную литературу, нести охранение нелегальных соб­раний, участвовать в революции 1905 г. в Сормове и в 1916—1917 гг. в Ленинграде и кормить своим трудом

детей, когда муж отсутствовал или подвергался репрес­сиям со стороны царского правительства.

Сын мой Александр, также старый член партии, был участником боевой дружины.

Много нам пришлось пережить в старое время, но еще больше пережили мы в нашей собственной стране после ареста мужа.

Одновременно с мужем был арестован мой сын Алек­сандр, немного позже Петр, Виктор и Анатолий, и, на­конец, была арестована и отправлена в лагерь и я, ше­стидесятидвухлетняя старуха. Комнату отобрали».

16 июня 1958 года по протесту заместителя прокуро­ра РСФСР, президиум Мосгорсуда отменил постановле­ние особого совещания при НКВД СССР от 28 сентября 1936 г. Дело в отношении Е. Н. Каюровой было «пре­кращено за отсутствием состава преступления».

В заявлении моей матери на имя Ворошилова есть некоторые неточности; так, отец был членом партии с 1899 года, а не с 1898 года; Ленинград в то время на­зывался Петроградом; матери в год ареста было 60, а не 62 года. Но главное не в этих огрехах, а в том, что Елена Николаевна Каюрова всего в нескольких фразах рассказала о главном в своей жизни, об участии в рево­люционной работе, о трагедии семьи.

Мама правильно назвала наш адрес в Петрограде: Языков переулок, дом 11. В воспоминаниях отца указан неверный адрес: Языков пер., д. № 2, который и пошел гулять во всей литературе о Ленине, упоминаясь в де­сятках книг и статей.

Между тем еще в 1930 году в воспоминаниях Е. Н. Каюровой и М. Н. Прытковой в газете «Пролетарий» (22.01.1930) был назван правильный адрес — Языков пер., дом Па, кв. 3. Это же мама повторила и в своем заявлении о реабилитации, этот же номер дома хорошо помню и я сама.

Мама пишет, что Александр был «участником боевой дружины». Очень важный факт: об Александре Каюрове в исторической литературе упоминают редко, так что важно каждое свидетельство. Он действительно был уча­стником рабочей дружины, в составе которой сражался с полицией на улицах Петрограда в дни февральской революции 1917 года.

Другой документ — написанный рукой Елены Нико­лаевны, ряд фамилий. Это — удивительный исторический документ, который мы в нашей семье называем — «Спи­

сок друзей Василия Николаевича и Елены Николаевны Каюровых». Вот он дословно: «Павлов Дмитрий Алек­сандрович. Алексей Баранов. Фадеев Н. М. Заломов Петр Андреевич. Елизавета Андреевна Заломова. Пле­сков. Мочалов. Дрязгов. Костя Лебедев. Гордиенко. Куклин. Дмитриев. Урыков. Гаринов. Чугурин. Алемпи-ев. Шпагин. Макаров. Замятин. Князев».

Из перечисленных в списке людей я хорошо помню Дмитрия Александровича Павлова. Он был красивым человеком, наиболее начитанным и образованным среди сормовских и питерских рабочих — друзей отца. Пав­лов — самый близкий друг Василия Николаевича, ко­торый его очень любил. Хорошо помню и сына Павло­вых — Витю, с которым играла в детстве. На самом де­ле его звали Вячеславом, но и в семье, и среди друзей его звали все только Витей.

П. А. Заломов — сормовский рабочий, прототип Пав­ла Власова, героя романа М. Горького «Мать». Павел Мочалов — начальник боевой рабочей дружины во вре­мя вооруженного восстания 1905 года в Сормове. Гри­горий Дрязгов — активист молодежного движения в Питере. В 1920-е годы он, кажется, примкнул к троц­кистам, в годы репрессий был арестован; о его даль­нейшей судьбе я ничего не знаю. Дрязгов был большим приятелем Бориса Шишкина.

Костя Лебедев, И. М. Гордиенко, Куклин — члены Выборгского райкома партии в 1917 году. Гордиенко — человек несамостоятельный; отец много сделал для него в материальном отношении. После революции Гордиенко держался осторожно, вступил в Союз писателей и уце­лел в годы репрессий. Умер он уже после войны — в 1957 году. И. Д. Чугурин — старый друг отца еще по Сормову. В феврале 1917 года они вместе возглавляли Выборгский райком. А. Ф. Дмитриев прожил, кажется, дольше всех и умер в Москве совсем недавно. С ним под­держивала отношения моя племянница Лиана, я же о нем практически ничего не знаю, кроме того, что он был большим говоруном.

У меня было четверо братьев: Александр, Анатолий, Петр и Виктор.

АЛЕКСАНДР КАЮРОВ

Александр родился в 1899 году в Сормове. Образо­вание — несколько классов начальной школы. С 14 лет работал в Петрограде на заводах Лесснера и Пузырева

токарем по металлу. Вступил в партию в 1914 году. Любимый сын Василия Николаевича. Александр был наиболее близок к отцу, который ему безусловно и во всем доверял. Они почти никогда не расставались, вме­сте выехали1 из Петрограда в 1918 году в Казань по за­данию Ленина, вместе служили в 5-й армии (1918— 1919 гг.), работали в Сибири (1920—1922 гг.), Свердлов­ске (1922—1923 гг.), Краснодаре (1923—1924 гг.), Гроз­ном (1925 г.), Москве (1925—1932 гг.).

Кем он работал в разных городах, точно не знаю. Хорошо помню, что в Симбирске он работал в ЧК, мы с ним остались вдвоем в этом городе после продвиже­ния 5-й армии дальше на Восток (Белебей, Бугуруслан, Уфа). В Уфу к отцу уехала мать с Надей, Валей, Петром и Виктором. Почему меня оставили вместе с Александ­ром в Симбирске, не знаю. Мы с ним жили на Москов­ской улице, за три-четыре дома от теперешнего музея В. И. Ленина. Помню, что Александр заболел сыпным тифом, и я за ним ухаживала несколько дней, потом его положили в больницу, а я осталась одна.

Когда Александр работал в Симбирской губчека, произошло его столкновение с Г. И. Бокием. Что натво­рил брат, я точно не знаю. Во всяком случае в августе 1919 года он был арестован и было начато следствие по его делу. 22 августа отец написал письмо В. И. Лени­ну, в котором сообщал об аресте Александра и, видимо, просил помочь. 3 сентября Ленин прочитал это письмо и направил начальнику Особого отдела Восточного фрон­та Г. И. Бокию телеграмму: «Сообщите причины ареста и обвинения против Каюрова-сына, репрессии задержи­те, отвечайте телеграфом». 5 сентября Ленин получил телеграмму Бокия с сообщением по делу А. В. Каюрова. Ленин запросил копию материалов. Александр обви­нялся в «должностных преступлениях». Но еще до того, как возникла эта переписка, 10 июля 1919 года поста­новлением Особого отдела ВЧК Александр был уволен со службы в органах ЧК «за злоупотребление служеб­ным положением...»17.

За подобные нарушения работников ЧК в те времена нередко расстреливали. Только вмешательство Круп­ской — об этом мне рассказывал брат, спасло его. В то время, летом 1919 года, Надежда Константиновна на агитпароходе «Красная звезда» совершала большую по­ездку по Волге и Каме, выступала на митингах. Кто обратился к ней за помощью — отец или брат, я не знаю.

Но что Крупская помогла Александру, я помню отлично. Надежда Константиновна хорошо знала не только отца, но и Александра по работе в Выборгском районе Петро­града. В то время она много времени и сил отдавала работе с молодежью, а Александр был членом Петро­градского комитета Союза социалистической рабочей молодежи.

...После переезда в Семипалатинск (1920 г.) Алек­сандр участвовал в боях против белобандитов, был ра­нен в челюсть. В Москве, в 1925 или 1926 году, он зани­мал пост начальника управления зрелищными меропри­ятиями Москвы. Александр получил квартиру в доме № 3 по Каретному ряду, где жили актеры разных теат­ров; сотрудничал в журналах «Крокодил» и «Бегемот».

На Алтае, в 1920 или 1921 году, Александр познако­мился с Натальей Павловной Ершовой (1901—1961 гг.), на которой он в 1922 году женился в Новониколаевске. Наташа, член ВПК (б) с 1920 года, была в то время из­вестным деятелем молодежного движения в Сибири. Она избиралась членом уездного комитета ВЛКСМ в г. Змеиногорске, секретарем горкома комсомола Барнау­ла, а затем работала инструктором Сиббюро ЦК РКП (б), в областном комитете ВЛКСМ в Новониколаевске.

У Александра было двое детей — сын Саян (родился в 1922 г., убит на фронте в конце 1941 г.) и дочь Лиана (1924—1987 гг.).

...Александр — наиболее способный из всех детей Ка­юрова, у него был хороший голос (бас), в 1917 году его однажды даже прослушивал Шаляпин. Это было в Пет­рограде, где Александр по поручению Выборгского рай­онного Совета принимал участие в организации вечеров и концертов в бывшем Михайловском юнкерском учили­ще. Он очень хорошо пел русские народные песни, дек­ламировал.

В 1932 году он был арестован вместе с отцом и сослан в г. Бирск. О его гибели я уже рассказывала.



СУДЬБА ДРУГИХ БРАТЬЕВ

Анатолий родился в 1902 году в Сормове. В партии не состоял. В 1918 году вместе с отцом и Александром выехал из Петрограда в Казань, служил в 5-й армии. Рассказывал мне, что в то время встречался с Яросла­вом Гашеком, который работал в политотделе этой ар-

мии. Всю гражданскую войну Анатолий служил в Крас­ной Армии, демобилизовался лишь после окончания вой­ны с Польшей, и в 1922 году, осенью, приехал к нам в Новониколаевск. Расстались мы с ним в 1918 году, когда он еще был совсем мальчишкой, а встретились через 4,5 года, когда он уже был взрослым человеком, со щетиной на лице. Выглядел измученным и усталым. Мы его сна­чала даже не узнали.

В 1925 году Анатолий поступил в Москве на рабфак им. Луначарского (точно не помню) и окончил его. Пос­ле этого работал журналистом в «Рабочей газете», печа­тался в Юмористических журналах.

Анатолий — веселый, легкий по характеру, компа­нейский, остроумный человек. Любил посидеть в ком­пании, выпить, был заядлым рыболовом.

В 1938 году был арестован и осужден на три года. Когда (уже после войны) я его спросила, какое обвине­ние ему предъявили, он ответил: «Никакого обвинения не предъявляли, только спросили, жалею ли я отца, а когда я сказал, конечно, жалею, мне ответили — значит ты тоже такой; больше ни о чем не спрашивали, просто осудили на три года — и все».

В 1941 году его освободили и он поселился в г. Гусь-Хрустальном. Там был мобилизован, служил в армии, в саперном батальоне. С фронта писал мне в Алма-Ату письма, запрашивал о том, что я знаю о судьбе его жены Прасковьи Ивановны — Пани, как ее все звали. Я отве­чала, что ничего не знаю, хотя уже точно знала, что та погибла во время бомбежки в Москве во время дежур­ства около своего дома: ее убило взрывной волной неда­леко от Новинского бульвара. Не хотелось мне об этом сообщать брату на фронт.

В 1943 году его батальон наводил переправу через реку, он заболел, получил осложнение на сердце, и его отправили в тыл. Об этом он написал мне открытку, а также о том, что он с дороги вернулся в свою часть, по­скольку уже знал о гибели жены.Поэтому он считал, что в Москву ему не к кому и незачем ехать. Из армии демо­билизовался осенью 1945 года и до смерти находился в основном на моем попечении. Умер в 1954 году от бо­лезни сердца.

13 января 1958 года по протесту прокуратуры РСФСР Верховный суд РСФСР приговор военного трибунала Московского военного округа от 5 мая 1939 г. в отноше-

6 Зак. 3782

81

нии «Каюрова Виктора Васильевича и Каюрова Анато­лия Васильевича отменил и дело на них прекратил».

Петр родился в 1910 году. Образование среднее, бес­партийный; работал художником, не знаю, в какой ор­ганизации Москвы. После ареста отца, но до ареста ма­тери был арестован, когда точно — не помню. Реабили­тирован в 1958 году. Когда и где умер, точно не знаю.

Скорее всего, Петра отправили в Сибирь, где он и был, видимо, расстрелян в 1937 году. Об этом свиде­тельствует «справка» Красноярского краевого суда от 5 июля 1958 г. В ней говорится: «Дело по обвинению Каюрова Петра Васильевича пересмотрено президиумом Красноярского краевого суда 28 июня 1958 г. Постанов­ление «тройки» УНКВД Красноярского края от 27 сен­тября 1937 года отменено и дело в отношении Каюрова Петра Васильевича производством прекращено. Каюров П. В. — реабилитирован»18.

Виктор родился в 1912 году в Нижнем Новгороде. Образование среднее. Работал слесарем на заводе «Ка­учук». В 1938 году был арестован вместе с матерью и братом Анатолием, осужден на три года. После освобож­дения жил в г, Набережные Челны. С 1942 года — уча­стник Великой Отечественной войны, пал смертью храб­рых где-то в конце 1944... Реабилитирован в 1958 году вместе с Анатолием, о чем я уже писала.

О младших братьях знаю мало, так как в 1930 году, после окончания Тимирязевки, уехала на работу в Ка­захстан.

Мои братья были одаренными людьми. Александр от­личался организаторским талантом, пел, писал стихи; Петр стал художником, Анатолий — журналистом. Сын Александра Саян отлично рисовал, перед войной начал работать художником-оформителем, но способностям его (как, впрочем, и других Каюровых) не суждено было проявиться — его убили в начале Великой Отечествен­ной войны в Карелии. Дочь Александра — Лиана была талантливым врачом.

НАДЕЖДА И БОРИС ШИШКИНЫ

О своей старшей сестре Надежде и ее муже Борисе Дмитриевиче Шишкине я уже говорила. В 1919 году Надя вместе с семьей оказалась в Симбирске. Там она (тогда еще Каюрова) стала работать в ЧК вместе со своим

братом Александром. Желая учиться, она обратилась за советом к Надежде Константиновне Крупской, которая приняла горячее участие в судьбе молодой девушки. В результате их переписки Надя к осени 1919 года приеха­ла в Москву. Здесь Н. К. Крупская помогла ей устро­иться, прежде всего с жильем и работой. Первые день-два сестра жила у Надежды Константиновны, а затем в одной комнате с Надей Аллилуевой. Работала она в то время в секретариате ВЦИК у Енукидзе.

К тому времени относятся два воспоминания, связан­ные с Надей. Первое — ее рассказы о том, как она схо? дила в театр с В.И. Лениным. Второе — как ее подруга Надежда Аллилуева советовалась с ней, выходить ли ей замуж за «усатого грузина», который тогда за ней уха­живал. Надя Аллилуева колебалась и не раз говорила о том моей сестре. В конце концов она все-таки вышла замуж за «усатого грузина», то есть за Сталина, и после этого пропала из поля зрения нашей семьи.

В начале 1923 года у Н. В. Шишкиной родилась дочь, во время родов она получила общее заражение крови, пролежала в больнице три месяца и вышла оттуда очень ослабленной. К этому периоду относится одно из писем Надежды Константиновны, в котором она пишет об уст­ройстве Н. В. Шишкиной в санаторий19.

С Борисом Шишкиным я познакомилась в Новонико-лаевске в 1921 году. Как только он вошел в нашу квар­тиру и стал разговаривать с отцом и братом, мы, сестры, сразу вспомнили его по ослепительной улыбке и бело­снежным зубам,— он бывал у нас еще в Петрограде, на Выборгской стороне.

Когда наша семья переехала в Москву, Борис уже ра­ботал на электроламповом заводе секретарем партийной организации. Он помог нам устроиться в той самой под­вальной квартире, где мы обосновались в первое время. Он с женой жил на первом этаже в том же доме (на Кудринской улице). Быстро втянул он меня и Анатолия в клубную работу завода. Мы записались в драматиче­ский кружок завода и активно в нем работали.

Для нас с сестрой Валей он стал первым учителем по политическим дисциплинам и международным вопросам, постоянно помогал нам готовиться к политзанятиям на рабфаке.

Характер у него был легкий, пользовался он всеоб­щей любовью, не в пример сестре Наде, отличавшейся строгостью в отношении к младшим. Она постоянно сле­

6*

дила за нашим чтением, а когда увидела у меня в руках ♦Анну Каренину», просто-напросто отняла книгу. Когда бывали летом в деревне (в Тереньге), мы с младшей се­строй залезали на крышу и читали все, что нам хоте­лось. Звали мы ее в то время «классной дамой».

С отцом у Бориса были самые хорошие, дружеские отношения. Бывал у нас часто, любимым их занятием была игра в шахматы. Борис играл лучше отца и время ст времени сообщал нам по секрету, что нарочно про­играл партию, чтобы Василий Николаевич не очень пе­реживал.

Познакомились они, скорее всего, в 1915 году, когда Борис, преследуемый полицией, переехал из Москвы в Петроград, поступил на завод Эриксона и сразу же включился в революционную работу. Отец в то время был руководителем большевистской организации этого завода.

Друзей у Бориса было много, но вскоре жизнь по* ставила перед ними нелегкую задачу: в самом конце 1936 года его исключили из партии. Он тяжело пережи­вал это событие, подал апелляцию в ЦК партии. Многие друзья испугались и прекратили с ним всякие отношения. Меня в Москве в это время не было. В конце концов в партии его восстановили. В 1939 году я приехала в Мо­скву из Казахстана на сельскохозяйственную выставку. Остановилась, как всегда, у Бориса. Он только что вер­нулся из ЦК с хорошими вестями и весь сиял от радо­сти. Начались бесконечные телефонные звонки, все зна­комые и друзья наперебой поздравляли его с этим боль­шим событием. По лицу Бориса мы сразу угадывали, кто звонит — настоящий друг, не покинувший его в беде, или друг в кавычках, которому он был нужен, когда за­нимал ответственные посты. Лицо его в этом случае ка­менело, и он вешал трубку, прекращая разговор20.

ВСТРЕЧИ С БОЛЬШЕВИКАМИ-ВЫБОРЖЦАМИ

...С группой старых большевиков-ленинцев из Выборг­ского района я познакомилась в Москве на похоронах Ильи Митрофановича Гордиенко. Чаще других мне при­ходилось встречаться с Маргаритой Васильевной Фофа-новой, Иваном Алексеевичем Поповым, Ольгой Алексе­евной Стецкой, Алексеем Александровичем Бабицыным, Кузьмой Михайловичем Кривоносовым, Верой Серафи­

мовной Хоромской. Все они хорошо знали моего отца по работе в Выборгском районе Петрограда в период февральской и Октябрьской революций.

Вскоре после похорон Гордиенко к нам на квартиру (жила я в то время в Текстильщиках, на Остаповском шоссе, д. 25, с матерью Еленой Николаевной и мужем Ларионовым Алексеем Прокофьевичем, членом партии с 1921 г.) пришли М. В. Фофанова, И. А. Попов и А. А. Бабицын — решили поближе познакомиться с семьей В. Н. Каюрова. Маргарита Васильевна спросила, есть ли у нас «Ленинские сборники». Все, какие у нас были, мы ей дали, и она отобрала те, которые ее интересовали. В то время'она разыскивала материалы о последнем под­полье В. И. Ленина, сказала, что она точно помнит, что Владимир Ильич скрывался у нее на квартире с 25 сен­тября 1917 года, а не позднее, как утверждали работни­ки ИМЭЛ. Она спрашивала меня, не рассказывал ли мой отец о времени ухода В. И. Ленина из Разлива, нет ли в нашей семье адреса Рахьи. К сожалению, я ничем ей помочь не могла.

В дальнейшем старые болыневики-выборжцы стали довольно часто приглашать меня на свои собрания, ча­ще всего на квартиру И. А. Попова, иногда на квартиру О. А. Стецкой или М. В. ФофановоЙ. Многие из них пи­сали свои воспоминания о революции, читали их вслух, обсуждали, вспоминали, уточняли факты. А мне частень­ко давали свои рукописи, просили сделать свои замеча­ния и даже отредактировать.

...В 1961 году наша семья подала заявление; в КПК при ЦК КПСС с просьбой о реабилитаций В. Н. Каюро­ва. Мне довольно часто звонила инструктор из КПК (фамилию, к сожалению, не помню), сообщила о реаби­литации братьев — Анатолия, Петра, Виктора, сначала говорила, что вопрос о реабилитации отца, конечно, бу­дет решен положительно. А потом звонить перестала. Ответа на заявление наша семья не получила.

В то время М. В. Фофанова, А. А. Бабицын й И. А. Попов ходили в КПК и беседовали с инструктором, ве­дущей дело отца. В беседе с ней они просили разъяснить им, в чем конкретно виноват Каюров. Мы, говорили они, знали Василия Николаевича Каюрова как преданнейше­го болыпейика-ленинца, активного участника Февраль­ской революции. В ответ они услышали, что Каюров был против коллективизации и индустриализации страны. Бе­седа продолжалась не менее часа. Ленинградские товари­

щи объясняли инструктору, что Каюров был не против коллективизации вообще, а против коллективизации в той форме, в которой она совершалась. Он считал, что в первую очередь надо создавать образцовые совхозы, на их примере показывать преимущества крупного меха­низированного хозяйства. Что касается крестьянства, следует сначала создавать простейшие формы коопера­ции —■ товарищества по совместной обработке земли (ТОЗ), которые могли бы служить примером для кресть­ян России, показать их преимущества перед единолич­ным хозяйством. Каюров прекрасно понимал, что отста­лая Россия не имела развитой индустрии и что СССР необходимо догнать и перегнать капиталистические страны в этом отношении. Но, говорил Каюров, наряду с-развитием фабрик и заводов, надо развивать и произ­водство товаров народного потребления, ибо без этого невозможен нормальный товарооборот между городом и деревней.



...Все это М. В. Фофанова, И. А. Попов и А. А. Баби-цын рассказали мне при первой же нашей встрече. При этом я спросила: «Как же вы, товарищи моего отца, до­пустили, что он попал в какую-то антипартийную груп­пу?» Ответили так: «Но ведь Каюров руководил нами, а не мы им!»

1961—1988

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   25

  • Через пики гор Проползла луна: Грусть-тоска в упор Смотрит на меня. ■ Ветерок затих; Пес проснулся, встал, ,.:Я сказал себе: «Счастья ждать устал...»
  • Стук колес, стук колес, Часто, часто, полным вздохом Дышит дымно паровоз. ..Л увез меня, увез В край, где окна снежным мохом Бриллиантятся в мороз.
  • От нас он перешел к Аллилу­
  • 6 Зак. 3782 81
  • ВСТРЕЧИ С БОЛЬШЕВИКАМИ-ВЫБОРЖЦАМИ