Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга первая нижний новгород волго-вятское книжное издательство 1993 ббк 63. 3(2Р*4НН) 3-12




страница5/25
Дата11.01.2017
Размер4.27 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

4 Зак. 3782

49

Милая родная Лиленька, крепко, крепко целую тебя. 6/1II получил твою посылку. По долгу вежливости за нее благодарю, а по долгу дисциплины — браню: ведь я пи­сал тебе неоднократно, что я ни в чем не нуждаюсь, и посылок мне пока не присылай. Надо будет, тогда на­пишу.

Какое счастье было бы, если бы Танечка действитель­но осталась аспирантом. Она девочка талантливая и из нее должен получиться толковый и образованный науч­ный работник. Если Танечка будет ^аспиранткой, то пусть усиленно занимается немецким языком. Если каждый день заниматься, за два года можно хорошо выучить.

У нас сейчас очень тепло, скоро зацветут вишни, в полях масса зелени. Зима была очень теплая, раза три выпадал снег, который держался по 1 дню, да раза 3 шел дождь, морозов совсем не было.

Я живу и работаю пока по-прежнему. Сообщите мне, как вы предполагаете провести лето. Теперь новый по­рядок разрешения свиданий. Надо просить разрешения на личное свидание в управлении в г. Ташкенте.

Милая Лиленька, ты все волнуешься относительно отзыва о моей работе здесь. Такой отзыв дается только по запросу прокуратуры и, если он ей нужен, она его запросит. Я заявления горьковскому прокурору не пи­сал, т. к. совершенно не знаю, что писать, не повторять же то, что писал в прошлый раз. Пусть будет, что будет, не волнуйся, моя дорогая.

Крепко, крепко целую тебя и моих дорогих деточек. 9/111-40 Твой Сергей.

г. Горький, РСФСР, ул. Пискунова, д. 3, кв. 159,

Забалуевой Елизавете Алексеевне.

Милая, родная Лиленька, крепко обнимаю тебя и целую. Посылку твою получил, очень благодарю, но и очень прошу больше не присылай. Я решительно ни в чем не нуждаюсь, сыт совершенно и белья у меня боль­ше, чем достаточно. Большим горем для меня было то, что письма, посланные в посылке, взяли для проверки и так и не возвратили. У нас теперь новый адр.: Ст. Сыр-Дарья Ташкент, ж. д., с/х Малек, почт. ящ. № 14, Заба-луеву Сергею Лаврентьевичу. Письма пиши сжатее и спокойнее, без лирики, в чувствах твоих я и так уверен. Я свое положение переношу совершенно спокойно, по­этому утешать и успокаивать меня тоже не нужно, О здоровье моем не беспокойся, оно не внушает никаких

опасений. Насчет свиданий теперь очень строго, они да­ются только по разрешению из Ташкента. Разрешение в Ташкенте надо получать заранее и, не получивши его предварительно,— ни в каком случае приезжать нельзя. В этом году я отсюда уеду, но когда и куда, совершенно не знаю, поэтому, даже получивши разрешение, надо будет точно списаться (телегрим.).

Зима у нас была чрезвычайно теплая, но весна до вчерашнего дня была довольно пасмурная и деревья еще не цветут. К Малеку я привык, чувствую себя здесь неплохо и уезжать в другое место не хочется.

Стараетесь ли вы ликвидировать медицинские жур­налы. Сделайте это, пожалуйста,— вы освободитесь от совершенно ненужного балласта. Мой привет всем моим друзьям и знакомым. Крепко, крепко целую тебя и мо­их родных милых, бесконечно любимых девочек. 20/111-40 с/х Малек. Твой Сергей.

Н. М. БУС АР ЕВ

Лагеря

Отрывки из воспоминаний принадлежат Н. М, Бусареву, в 20-е годы работавшему секретарем Нижегородского городского и Бык. сунского уездного комитетов партии. Затем он жил в Москве и Са­ратове, строил заводы, был инженером, начальником цеха. В августе 1937 года за ним закрылась дверь на свободу, в 1938-м осужден на 10 лет тюремного заключения с поражением в правах на 5 лет и конфискацией имущества. Впереди лагеря, ссылка в Заполярье. Не пытаясь делать обобщений, Н. М. Бусарев восстанавливает события тех лет, которые стали историей.

Привезли нас в лагпункт Ингаш — это около Канска Красноярского края. Мороз 40° и ниже, мы одеты как попало: в том, в чем были арестованы, а надо было ра­ботать и на морозе.

В этом этапе привезли 1000 заключенных из полит-изоляторов. Сформировали из нас бригады. Бригадиром нашей бригады был назначен Соколов — профессор Московской военно-химической академии. А какой он бригадир да еще в лагере.

Я ему помогал, но все равно ничего не получалось. Его ругали, а что он мог сделать, когда и сама-то брига­да состояла из профессоров, доцентов, инженеров, док­торов физических наук, словом, из 36 человек 29 имели



4*

51

высшее образование, а работать надо было физически и на морозе,

Бригада работала на лесной бирже, разделывала бревна на швырок, выпиливала балансы на тарный кряж и газовую чурку и отбирала рудную стойку. Потом ра­ботали на точковке леса, когда старый начальник лес­ного склада сдавал склад новому начальнику.

Прошло несколько дней, как-то на разводе объявляют: С вашим бригадиром чудаком (они его грубее ругали) ничего не получается. Это какое-то дерьмо... Мы его снимаем.

Кого хотели бригадиром? Кто-то выкрикнул мою фамилию, и я стал бригадиром этой бригады ученых. Встал вопрос, как этих ученых, не приспособленных к физическому труду, сохранить, приспособить к условиям лагеря. Эти люди нормы никогда не выполнят, а следо­вательно, не получат питание и скоро, очень скоро ос­лабнут и погибнут.

Надо научиться кормить бригаду, именно кормить в полном понимании этого слова. К этому надо добавить, что мы приехали из тюрем, с родственниками не связа­лись, и помощи от них ожидать не приходилось.

Пошел к нормировщику, он был из наших по 58 ста­тье. Суть моего вопроса он понял. Я его спросил:

— Научите, как можно кормить бригаду? Как надо заряжать туфту, т. е. как надо делать описание работ в рабочих сведениях, по которым начисляют питание, чтобы это описание увеличивало выработку бригады.

Без этого, сказал я нормировщику, мои ученые ста­рички при таком морозе скоро умрут.

Нормировщик меня понял, научил, как надо это де­лать, т. е. как надо делать описание работ. Оказывает­ся, это и не так уж трудно. Вот только тогда я понял смысл русской пословицы: ловкость рук и никакого мо­шенничества. В лагере научились приспосабливаться — только диву даешься.

Теперь несколько подробнее, как это делалось. Лес на разделку мы получали с реки, возили на машинах. Очень мало оставалось на второй день нераспиленных бревен. Очень мало мы брали бревен из штабелей. Из одного и того же бревна выпиливали швырок на тарный кряж и газовую чурку. Рудную стойку просто выпили­вали нужного размера и складывали в одно место.

На лесном складе лежало очень много леса. Его гру­зили на платформы и увозили по железной дороге.

В рабочих сведениях бригады делалось описание ра­бот и объемы выполненных работ. Сколько бригада сде^ лала кубов, ставилось точно, но вот описание работ нуж­но было выдумывать.

Например, бригада заготовила 6,0 куб. метров тар­ного кряжа. Норма выработки 2,0 куб. метра. Получает­ся 6,0:2,0=3 нормы — 300 процентов. В рабочих све­дениях делается описание. Чтобы выпилить 6,0 куб. мет­ров тарного кряжа, бригада якобы расштабелевала 30,0 куб. метров штабеля. Норма 5,0 куб. метров. 30,0:5,0 = 6 норм, или 600 процентов. Это вполне нор­мально. Потом подноска баланов на 25 метров — одна норма, а подноска на 50 метров — другая, меньше.

Так же делалось описание при изготовлении газовой чурки, рудной стойки.

Кубы, изготовленные бригадой, точные, какие наго­товила бригада, тут никаких добавлений нет. Но вот описание работ дает выработки больше, чем то, что за­готовила бригада. Общая выработка по бригаде вполне достаточна. Кроме питания, нам за работу ничего боль­ше не давали. Рабочие сведения проверяли нормиров­щик, десятник и прораб.

Роль бригадира в данном случае заключалась в том, чтобы быть человеком и суметь помочь людям, попав­шим в беду, неприспособленным к обстановке, в которую они попали, где без поддержки они были обречёны на преждевременную смерть.

Бригада наша, благодаря сказанному выше, получат ла лучшее питание, чем то, которое было у остальных заключенных. Это лучшее питание давало: третий котел, одно премблюдо — пирожок, три производственных — три крупяные котлеты, 900 граммов хлеба и 300 грам­мов можно купить за деньги из ларька.

Такое питание могли получить не отдельные члены бригады, а обязательно вся боигада, но при условии, что бригада в целом должна была выработать не ниже 125 процентов за весь месяц.

Больше того, для получения такого питания стави­лись условия. Если бригада дала за месяц 125 процен­тов, то ее ставили на учет на получение лучшего пита­ния. Второй месяц бригада тоже должна дать выработку не ниже 125 процентов. На третий месяц независимо от выработки бригада весь месяц получает лучшее питание.

Если бригада и дальше дает в месяц 125 процентов, она это питание получает, а если бригада дала только

124 процента, ее снимают с этого питания. И все надо начинать сначала.

Таким образом, совершенно очевидно, что члены бригады и бригада в целом такую выработку не ниже

125 процентов выполнить не могла бы, и следовательно, могла бы рассчитывать на первый котел, который давал 500 граммов хлеба и суп «карие глазки».

Этот суп варился так: много воды, мало крупы, еще меньше воблы или селедки. Селедка поедалась еще до выдачи обеда, в супе оставались головы от селедки да выпавшие зрачки глаз «карие глазки». Такое название дали заключенные.

При таком положении питание имело решающее зна­чение, чтобы выжить, чтобы работать. В конце 1940 го­да нас этапировали на строительство железной дороги Котлас — Воркута в Коми АССР.

На строительстве этой дороги гибли люди, как от ка­кой-то эпидемии. Погибло людей куда больше, чем бы­ло описано поэтом Некрасовым в стихотворении «Же­лезная дорога».

Трагедия наша заключалась в том, что не менее од­ной трети людей были уголовники, воры, бандиты. Эти отбросы человеческого общества знали, что они с нами могут делать все, что угодно. Брали они у нас, вернее воровали все, что можно было продать или проиграть.

Находясь по нескольку чаловек в бригадах, они не ра­ботали, а бригада должна была их обрабатывать, т. е. вырабатывать норму и на них. Они могли любого про­играть в карты, и им все это сходило с рук. В шутку мы их называли «друзья народа».

Дорогу строили в тайге, в тундре. Климатические условия были тяжелые. Пригонят колонну зимой, объ­едет охрана на лыжах круг. Вот вам и зона. Поставят палатки, и работай от темна до темна. Утром встаешь, а ты примерз.

Пекарни нет. Привезут по лежневке измятый хлеб, и ешь его, а то привезут пайку мукой. Сделаешь из бе­резовой коры подобие миски, замесишь муку на холод: ной воде и ешь. Мало и непитательно, а работа на мо­розе.

Все это приводило к гибели массы людей, на их ме­сто привозили пополнение.

В этой обстановке надо было оставаться человеком, не терять веры в себя, в окружающих людей.

Кем только не приходилось работать. Некоторые ра­боты чуть было не приводили ко второму лагерному сро­ку. Приведу один из подобных фактов.

Назначили меня дезинфектором на Ветлосянском комбинате Коми АССР. В мою обязанность входило мыть в бане заключенных и уничтожать вшей и блох.

Однажды пожарники меня попросили:

— Ты, батя, прожарь наше барахло, вши завелись. Я натопил баню, дезокамеру, натопил докрасна, а

она была примитивная. Две трубы диаметром 50 санти­метров и длиной 5 метров. Занес в камеру их белье, одежду и другие вещи, а кто-то, видимо, забыл в кар­мане спички, они воспламенились, дезокамера и белье загорелись.

Сбежались заключенные. Кричат, где же пожарни­ки, а они голые смотрят в окно бани на пожар, а выйти» не в чем, все их барахло горит.

Мне начали клеить дело, что я якобы зажег дезока­меру нарочно, когда там были пожарники. Помог на­чальник комбината. Он вызвал меня к себе, попросил рассказать все о себе и почему, по моему мнению, заго­релась дезокамера. Я ему все рассказал. Он выслушал мои соображения и впоследствии дело прекратил.

Однажды на том же комбинате я лучковой пилой пилил дрова для дезокамеры после ее восстановления. Подошел какой-то человек. Он долго смотрел, как я тружусь и вкладываю в это все, что у меня еще было, а было-то очень мало.

Вид у меня был более чем странный. Кожаное паль­то и прочая рвань, меня согревавшая, превращала меня в копию мельника из оперы «Русалка». Подозвал он меня к себе и спросил:

— Кем вы работали на свободе до лагеря и за что сидите... Вы мне все расскажите о себе.

Я ему рассказал о себе все. Посмотрел он на меня и ушел.

На второй день мне нарядчик передал, что я не дол­жен выходить на работу до нового распоряжения глав­ного инженера комбината. Питание должен получать больничное. Распоряжения выходить на работу я так и не получил, а месяца через три меня врачебная комис­сия госпитализировала, очевидно, не без участия главно­го инженера.

Меня отправили в лазарет, где главным врачом был мой друг С. А. Солодовников. Вскоре лазарет был рас­

формирован и больных отправили кого куда. Я попал на Ракпасский комбинат, на котором шили лагерное об­мундирование для всего Севера.

У меня началась первая стадия пеллагры из-за не­достатка витаминов в организме. Врачебная комиссия меня актировала.

В лазарете комбината работал лекпомом Иван Алек­сандрович Гришин. Он тоже был в моей бригаде в Ин-гаше. Он поставил меня каптером. Я должен был при­нимать одежду у поступающих в лазарет и выдавать ее при выписке. А когда больные умирали, я сдавал вещи в общую каптерку.

Однажды, проверяя формуляры, главный инженер комбината Кудряев заметил в моем формуляре, что я инженер. Он потребовал направить меня к нему кура­тором. Для меня в то время все было безразлично. Я мог сидеть часами и не двигаться, и не думать ни о чем вообще, и ничего не соображать. Чтобы дойти до конто­ры метров 300, мне надо было около часа времени. На ступеньки я поднимался на четвереньках, а на нлощад-ке, держась за стену, поднимался в вертикальное поло­жение и двигался дальше. Я тогда вообще ничего не мог делать, а тем более курировать на комбинате.

Несколько раз я просил Кудряева меня от этой ра­боты освободить, но он не соглашался, а тут еще и с питанием получилось недоразумение. Мне бухгалтерия начисляла питание по первому котлу, а не как положе­но инженерно-техническому персоналу. Куратор, по их понятию,— это что-то аналогичное курьеру, а курьеру положен первый котел.

Вскоре Кудряева куда-то перевели. Начальник ком­бината Петр Павлович Болыпеменников (говорили, что он был работником МГБ) вызвал меня к себе и спросил:

— Почему вы просили Кудряева освободить вас от этой работы?

Я ему откровенно сказал:

— Вы сами видите, что я совершенно бесполезный человек, а работник тем более, поэтому я и просил меня освободить.

Болыпеменников посмотрел на меня и говорит:

— Да, в таком состоянии вы для комбината беспо­лезный человек, а работник тем более. А расскажите-ка вы мне о себе все и откровенно, кем вы работали на воле. *

Он терпеливо меня выслушал и произнес:

— Вот что, старик... Вы духом не падайте... Я вас подниму на ноги. Пойдете отметчиком на кухню, а туда я передам, чтобы они вас кормили сколько вам хочется.

Я его поблагодарил и ушел.

Назначили меня отметчиком на кухню. В мою обя­занность входило: выписывать из рабочих сведений на­численное питание, сдавать это на кухню, проверять вы­дачу питания заключенным и получать продукты.

На этой работе я первое время приходил в ужас. Целый день ел и все время был голодным. Ел, ел, и не наедался/Месяцев через семь стал приходить в норму. Начал быстро ходить. Помимо работы на кухне, рабо­тал в цехах как инженер-технолог комбината. Новый главный инженер Николай Иванович Денисюк стал просить у начальника переключить меня только на ра­боту на комбинате, освободив от работы на кухне. Он в шутку говорил Большеменникову: -■ ■>

— Посмотрите на Бусарева, он румяный стал. Он у нас скоро попросит себе невесту.

Снять меня с кухни начальник согласия не дал. Про­работал я на кухне еще месяца три и совершенно при­шел в себя.

Когда вспоминаешь этот тяжелый период для всех нас, невольно вспоминаешь товарищей, с которыми нас связала судьба. Задумываешься « над тем, как нам при­ходилось приспосабливаться к обстановке, в которую мы попадали, и правильно ли мы поступали, когда вы­писывали питание за работу, которую не производили.

Приходишь к твердому убеждению, что все верно, поскольку все эти отступления делались не для себя лично и поскольку это утверждалось и, наконец, пот скольку кроме питания-то нам больше ничего не пла­тили, а работали от темна и до темна и благодаря этому питанию, заключенные были работоспособные и честно отдавали все свои силы, все, что могли отдать.

В работе они чувствовали себя, как и все советские люди, полезными, нужными для своей родины, которую они любили и понимали, что их наказала не родина, а люди, оказавшиеся у власти, которые делали все это во вред родине.



О некоторых друзьях следует сказать особо, ибо они познаны в беде.

С. А. Солодовников — врач. Вместе с другими он входил в руководимую мною бригаду в Ингаше. Этому человеку очень многие, в том числе и я, пишущий эти

строки, обязаны тем, что остались живы. Он, как глав­ный врач лазарета, поднимал многих на ноги.

Последние четыре года я работал на Ракпасском комбинате Севжелдорлага инженером-технологом ком­бината. Вместе с начальниками цехов мы устанавливали нормы расхода материала на единицу пошива. Всех че­стно работавших в цехах нам удавалось в законных нор­мах кормить, а следовательно, они могли работать, жить. Весь комбинат работал хорошо. Всегда перевыполнял планы.

Какие это были люди. Иван Емельянович Брыксин— начальник химцеха. Инженер. Всегда ой что-то изобре­тал. Трудно было с машинными швейными иголками, не было их. Он организовал их изготовление, в цеху пе­ребоев не было. Организовал изготовление из консерв­ных жестяных банок пуговиц для всего пошива. Из пла­стмассы делали домино и другие изделия.

И другие начальники цехов и служб отдавали все свои силы комбинату. Среди них М. А. Садовников — начальник цеха игрушек, Агнеся Ванштейн — началь­ник гончарного цеха, Войцехович — начальник швейно-ремонтного цеха, Г. Шулая — начальник контрольно-плановой части, Грисевич — старший закройщик швей­ного цеха и многие другие.

Мне, как заместителю начальника бриза комбината, все рационализаторские мероприятия приходилось про­водить через заседание бриза с теми же начальниками, делать экономические расчеты экономии от их внедре­ния и посылать в управление лагеря.

Однажды произошел курьезный случай. За хорошую работу по линии рационализации начальник бриза, а им числился главный инженер комбината Н. И. Денисюк, был премирован месячным окладом и еще чем-то. Он был удивлен этой премией и не знал, в чем дело. Я ему показал все дела бриза и нашу переписку с управлением лагеря. Он предложил в дальнейшем информировать его о работе бриза.

Шулая как-то в шутку Денисюку сказал:

— Вас, Николай Иванович, премировали-то за ра­боту Бусарева... Вы хоть за это ему пару пачек махор­ки дали бы.

Этот разговор возымел действие. Денисюк дал мне две осьмушки махорки.

Хочется рассказать еще об одном случае на том же Ракпасском комбинате. Этот случай остался у меня в

памяти на всю жизнь^ как какая-то неизлечимая травма.

Лежал я в лазарете, уже поправлялся. Однажды мой сосед по койке подозвал меня к себе и тихо сказал:

— Я вижу, что ты коммунист... Я тоже коммунист. Как коммунист, я тебя прошу о своей последней в этой жизни просьбе. Напиши мне письмо, вернее не напиши, а я тебе буду диктовать, а ты и пиши, что я тебе буду говорить. Это письмо пошли без проверки (мы это дела­ли через вольнонаемных и бесконвойных.— Я. £.).

Часть этого письма у меня в памяти осталась. Вот, что он тогда мне диктовал, а я писал:

«Дорогое и единственное, оставшееся у меня на зем­ле существо... Любимая моя дочурка Наташа! Ты рас­тешь и вырастешь сиротою и сиротою не обычной... Обычных сирот жалеют, иногда им помогают, а тебя сторонятся и будут сторониться, и все это из-за меня, твоего отца, который тебя безмерно любит. ,

Поверь мне, родная моя дочурка, что вины моей в нашем с тобою несчастье нет. В такие минуты, как эта, когда я пишу свое последнее письмо, неправду не го­ворят.

Когда ты будешь читать это письмо, меня в живых уже не будет.

Ты, родная моя, меня прости, а когда вырастешь, ты многое сама поймешь, «то произошло и кто в этом повинен.

Ты, родная моя дочурка, вырасти настоящим совет­ским человеком, каким был и твой отец. Этого, уходя из жизни, очень хотел бы твой отец».

Почему я не оставил фамилии и адрес этого письма, чтобы теперь воспользоваться им. Очевидно, только по­тому, что всех нас, но только в разное время ждало то же самое.



Жить так долго мы тогда и не собирались, и многое запоминать и не старались.

Ф. 244, оп. 2, д. 131, л. 49-^59.

Л. В. КАЮРОВА

Хроника семьи Каюровых

В течение многих лет я занимаюсь биографией своего деда по матери Василия Николаевича Каюрова, профессионального револю­ционера, активного участника декабрьского вооруженного восстания

1905 г. в Сормове, одного из. «рабочих вождей» (выражение В. И. Ленина) февральской революции, видного государственного и хозяй­ственного деятеля. Сам я деда почти не помню: в 1932 г., когда его арестовали, мне было всего четыре года. В памяти сохранилось лишь несколько отрывочных сцен. Однако и в детстве, и в юности я постоянно слышал о деде, можно сказать, вырос в атмосфере вос­поминаний о нем, о революции, о том, как В. И. Ленин любил и це­нил В. Н. Каюрова1, и как И. В. Сталин, «этот тиран», по выражению моей бабушки Елены Николаевны Каюровой, напротив, «сгубил всю семью».

Не буду пересказывать биографию В. Н. Каюрова: с ней можн© познакомиться по целому ряду доступных материалов2. Остановлюсь лишь на последнем этапе его деятельности — борьбе со Сталиным в начале 1930-х гг.

К этому времени В. Н. Каюров, хорошо знавший жизнь и нужды крестьянства, приходит к выводу, что коллективизация, зажим внут­рипартийной демократии, сосредоточение всей власти в руках Ста­лина ведут страну к катастрофе.

И Каюров — настоящий революционер, типичный представитель старой большевистской гвардии, вступает в решительную, бескомпро­миссную борьбу с тоталитарным режимом, принимает последний бей в своей героической жизни.

В 1931 г. в Москве возникают нелегальные антисталинские груп­пы В. Н. Каюрова и М. Н. Рютина, которые вскоре же начинают действовать вместе; 21 августа 1932 г. они сливаются в «Союз марксистов-ленинцев». Ведущие деятели этой антитоталитарной ор­ганизации — именно антитоталитарной, но никак не контрреволю­ционной, не антисоветской, как ее характеризовали в то время,— В. Н. Каюров, М. Н. Рютин, старший сын Василия Николаевича — Александр, старые большевики М/С. Иванов и П. А. Галкин. Вокруг них объединились представители почти всех фракций, действовавших в партии в 1920-е гг. По существу, было создано ядро единого анти­сталинского фронта*.

По поручению В. Н. Каюрова Рютин подготовил два документа; яркое, острокритическое обращение «Ко всем членам ВКП (б)», боль­шой теоретический труд «Сталин и кризис пролетарской диктатуры». Второй документ вошел в историю как «платформа Рютина»4. Обе работы редактировали и дорабатывали В. Н. и А. В. Каюровы, М. С. Иванов*, в тексте «Обращения» как минимум в двух местах заметен стиль В. Н. Каюрова. «Ко всем членам ВКП (б)» в количестве не­скольких десятков экземпляров было распечатано на машинке Н. П. Каюровой женой Александра»

В целом участники «Союза марксистов-ленинцев» стояли на бу-харинских позициях, но от так называемых «правых» отличались

резким антидиктаторским настроем, считали необходимым «устра­нить силой» Сталина «и его клику».

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25

  • У нас сейчас очень тепло, скоро зацветут вишни, в полях масса зелени. Зима была очень теплая, раза три выпадал снег, который держался по 1 дню, да раза 3 шел дождь, морозов совсем не было.
  • Я живу и работаю пока по-прежнему. Сообщите мне, как вы предполагаете провести лето. Теперь новый по­рядок разрешения свиданий. Надо просить разрешения на личное свидание в управлении в г. Ташкенте.
  • Крепко, крепко целую тебя и моих дорогих деточек. 9/111-40 Твой Сергей. г. Горький, РСФСР, ул. Пискунова, д. 3, кв. 159
  • Зима у нас была чрезвычайно теплая, но весна до вчерашнего дня была довольно пасмурная и деревья еще не цветут. К Малеку я привык, чувствую себя здесь неплохо и уезжать в другое место не хочется.
  • Н. М. БУС АР ЕВ Лагеря
  • Ф. 244, оп. 2, д. 131, л. 49-^59. Л. В. КАЮРОВА Хроника семьи Каюровых
  • 1 , и как И. В. Сталин, «этот тиран», по выражению моей бабушки Елены Николаевны Каюровой, напротив, «сгубил всю семью».
  • . Остановлюсь лишь на последнем этапе его деятельности — борьбе со Сталиным в начале 1930-х гг.