Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга известного французского писателя, философа и искусствоведа Жоржа Батая (1897-1962) включает два произведения «Теория религии»




страница9/20
Дата11.01.2017
Размер3.99 Mb.
ТипКнига
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20

160

Жорж Батай



состояние неопределенности. Однако встает во­прос, насколько возможно в обычной реальной жизни добиться того, чтобы осознание факта собственного бытия, становясь процессом отра­жения вещей, само в свою очередь не преврати­лось в вещь, похожую на любую другую? У меня возникает впечатление, что невозможно, — и по­эзия является наиболее распространенным при­емом, позволяющим человеку (не познавшему других средств, предлагаемых ему Сартром) уйти от судьбы, которая приводит его к эле­ментарному отражению вещей. Действительно, стремясь к тождеству отражаемых вещей и отра­жающего их сознания, поэзия хочет невозмож­ного. Но, в реальности, не является ли желание невозможного единственным средством быть несводимым к отражению вещей?

В КАКОМ-ТО СМЫСЛЕ ПОЭЗИЯ ВСЕГДА ПРОТИВОПОЛОЖНА САМОЙ СЕБЕ

Я считаю, что в сартровском образе Бодлера очень верно показана бедность поэзии. В каком-то смысле поэзии в глубине свойственно умение превращать неудовлетворенность в застывшую вещь. Некое изначальное стремление заставляет поэзию разрушать пойманные ею объекты, та­ким образом она возвращает их к неуловимой текучести жизни поэта, — она надеется, что именно таким способом она сможет отыскать утраченное тождество мира и человека. Однако, отторгая, она стремится схватить само оттор­жение. Единственное, что она может сделать, так это заменить отторжением схваченные вещи сокращенной жизни: но ей не дано сделать так, чтобы отторжение не занимало их место.



Литература и зло

161


Здесь возникает сложная ситуация, похожая на положение ребенка, свободного лишь при ус­ловии отрицания им взрослого и в то же время лишенного возможности сделать это, в свою очередь, не превратившись во взрослого, а зна-чит, утратив свою свободу. Несмотря на это, I >одлер, который так никогда и не признал осо­бых прав хозяев, Бодлер, которому свобода ( >беспечила неутолимость до самого конца, тем I re менее был вынужден соперничать с теми, чье место он отказался занять. Правда, он продол-Жал искать себя, ему удавалось не терять себя, никогда не забывать о себе и смотреть на себя с ч мерцающего; Сартр обращает внимание на то, НТО объектом его гения, его напряжения и по-•тического бессилия было возмещение бытия. ( :овершенно очевиден тот факт, что в центре < удьбы поэта лежала некая убежденность в еди­ничности, в своего рода избранности, без этого сама мысль о том, чтобы свести мир к себе или итеряться в нем, была бы бессмысленна. Сартр считает это недостатком Бодлера, следствием того уединения, которое последовало за вторым шмужеством матери. Действительно, поэт писал ( >б этом, о «глубоком чувстве одиночества с са­мого раннего детства*, об ощущении «вечно ( >динокой судьбы». Вполне вероятно, что он та­ким же образом открывал себя в противопостав­лении другим, говоря: «Еще будучи ребенком, во мне боролись два противоречивых чувства, с одной стороны — ужас жизни, а с другой — восторг». Вряд ли можно переоценить все значе­ние уверенности в уникальной единичности, ле­жащей в основе не только поэтического гения (Блейк, например, находил подобную уверен-i гость общей для всех людей чертой, благодаря которой они похожи), но и любой религии (лю-

6 Ж. Батай



162

Жорж Батай



бой Церкви), любого отечества. Можно считать верным утверждение о том, что поэзия всегда отвечает желанию возместить, сделать застыв­шим в ощутимой форме внешнего мира единич­ное существование, изначально бесформенное и ощутимое только внутри индивида или груп­пы. Но можно ли быть уверенным в том, что по­добного рода обманчивая ценность единичнос­ти не была обязательно свойственна нашему пониманию существования; что касается инди­вида, то он отыскивает ее либо в принадлежнос­ти к городу, к семье, а возможно, даже к паре (Сартр говорит, что так было у Бодлера-ребенка, непосредственно связанного с телом и сердцем своей матери), либо в собственном «я». По всей вероятности, в современном мире последний вариант в большей степени соответствует ситуа­ции поэтического призвания, которое вынужда­ет обратиться к форме словесного творчества, где поэма представляет собой возмещение ин­дивида. В этом случае мы могли бы с полной уве­ренностью заявить о том, что поэт является час­тью, принимающей себя за целое, индивидом, который ведет себя подобно коллективу. Таким образом, и состояния неудовлетворенности, и объекты, разочаровывающие и вскрывающие некое отсутствие, в определенное время оказы­ваются вдруг единственными формами, в кото­рых напряжение индивида было бы способно вновь обрести свою разочаровывающую еди­ничность. По крайней мере, город предоставля­ет ей возможность замереть в своих движениях, однако то, на что способен город, и то, что он обязан сделать, одинокому существованию при­дется совершать, не обладая для этого достаточ­ными силами. Как бы убедителен ни был Сартр, уверяя нас в том, что самым желанным для Бод-

Литература и зло 1бЗ

лера было — «быть подобно камню, подобно изваянию, в отдохновенном спокойствии не­зыблемости»*; с какой бы настойчивостью он не отмечал тот факт, что поэт жадно извлекает из дымки прошлого какой-либо образ, готовый окаменеть, — те образы, которые нам оставил Бодлер, принимают непосредственное участие в его жизни, открытой и, по словам Сартра, бес­конечной в бодлеровском понимании, другими словами, неудовлетворенной. Итак, мы будем не правы, если скажем, что Бодлер стремился к не­возможному изваянию, стать каковым было не В его власти, и не добавим при этом, что его же­лание изваяния было меньше, чем желание не­возможного.

Скорее всего будет правильно попытаться, ♦начиная оттуда», уловить результаты самого ощущения единичности (понимания, возник­шего еще у Бодлера-ребенка: он будет вынужден соединить в себе и восторг и ужас жизни, никто не облегчит его ноши; а последствие может быть только одно — «эта нищая жизнь...»). Тем не менее, Сартр совсем не безосновательно ут­верждает, что Бодлер страстно желал, того, что нам кажется крушением надежд. Он хотел этого уже потому, что само желание невозможного неизбежно: желать невозможного значит стре­миться осуществить желаемое и в то же время мечтать о том, чтобы оно оказалось неосущест­вимым. Следствие этого — его томительная жизнь дэнди, неутомимого в работе и безнадеж­но погрязшего в чудовищной праздности. Но так как, по утверждению Сартра, его воору­жало «несравнимое ни с чем напряжение», ему удалось использовать свое неудобное положе-

* J.-P. Sartre. Baudelaire... P. 196.

1б4 Жорж Батай

ние и извлечь из него максимум выгоды: он су­мел достичь совершенного движения восторга и ужаса, перемешавшихся друг с другом, имен­но это наделило его поэзию той неповторимой полнотой, удерживаемой на границе свобод­ной чувствительности*, он сумел создать из­нуряющие разреженность и стерильность, от которых Сартру становилось неуютно (это ат­мосфера греха, отказа, ненависти) и которые в полной мере соответствуют напряжению воли, отрицающей — как атлет, отрицающий вес штанги — принуждение Добра. Однако усилие напрасно, а стихотворения, в которых каменеет упомянутое движение (это те стихотворения, которые сводят существование к бытию), созда­ли из бесконечных греха, ненависти и свободы легко узнаваемые формы, послушные, спокой­ные и незыблемые. Но не стоит забывать о том, что живущая поэзия всегда противоположна поэзии, так как, исходя из того, что ее целью яв­ляется осужденное на гибель, она превращает его в вечное. Таким образом, не имеет значения, если игра поэта, имея целью присоединять к субъекту объект стихотворения, в обязательном порядке присоединяет этот объект к поэту, та­кому разочарованному, униженному неудачей и неудовлетворенному. Объект представляет собой тот непокорный мир, который неподвла­стен никакому сокращению, тот мир, который воссоздан в гибридных произведениях поэзии и бесконечно искажен стихотворением, — не­жизнеспособная жизнь поэта не коснулась это­го объекта. В конечном счете только длительная

Той, которая не подчинена ничему иному, кроме своего первого побуждения, не обращающего внимания на все внешние соображения.

Литература и зло



165

агония поэта способна открыть аутентичность поэзии, — и Сартр, несмотря на то, как он к это­му относится, помогает нам осознать, что ко­нец Бодлера, предшествовавший славе, единст­венной вещи, которая могла превратить его в камень, в полной мере соответствовал его жела­нию: вплоть до конца Бодлер стремился к не­возможному.

БОДЛЕР И ИЗВАЯНИЕ НЕВОЗМОЖНОГО

Его сомнения и колебания можно оправдать лишь нехваткой четкости в понимании им соб­ственной сути. Мы никогда до конца не сможем узнать, что же для Бодлера было превыше всего. Он сам отрекается от подобного знания, воз­можно, именно этот факт указывает на роковое соотношение человека и ценности. Вполне ве-I к >ятно, что мы предаем то, что ценим превыше всего, если осмеливаемся решать подобный во­прос «четко»: свобода — кого бы это могло уди­вить? — требует скачка, резкого и непредсказу­емого ухода от себя, такого скачка, который недоступен человеку, принимающему решения заранее. Хотя даже для себя самого Бодлер все­гда оставался загадкой, неким бесконечным ла-|>принтом, в котором возможности остаются открытыми во всех направлениях, его тянуло к незыблемости камня, к онанизму надгробной поэзии. Разве можно оставить в нем без внима­ния эту необыкновенную сосредоточенность на прошлом, это утомление, явный предвестник вя­лости и раннего старения, полного бессилия! В «Цветах Зла» есть достойное оправдание вер­сии Сартра, исходя из нее Бодлер стремился лишь к тому, чтобы быть «неизменным и непод-



166

Жорж Батай



дающимся усовершенствованию» прошлым, он считал, что лучше «созерцать собственную жизнь с точки зрения смерти — таким образом, как будто ее уже сковало ледяным дыханием ранней кончины». Может быть, будет правомер­но связать всю глубину и полноту его поэзии с находящимся в неподвижности образом зверя, угодившего в ловушку, — именно из этого обра­за, запечатлевшего его самого и настойчиво его преследующего, Бодлер не переставая извлекает воспоминания. Подобное упорство можно срав­нить лишь с упорством нации, строго придер­живающейся однажды составленного о себе представления, она скорее согласится со своим исчезновением, чем откажется от него. Что же касается творчества, черпающего свои границы в прошлом, то оно останавливается и, так как обладает смыслом неудовлетворенности, не способно сдвинуться с места и в конечном итоге довольствуется состоянием незыблемой неудов­летворенности. Такого рода жуткое наслажде­ние, продленное неудачей, этот всепоглощаю­щий страх быть удовлетворенным преобразует свободу в ее полную противоположность. Тем не менее, в своих рассуждениях Сартр ссылается на тот факт, что жизнь Бодлера была настолько короткой, что после ярких вспышек молодости она протекала мирно, даже, можно сказать, вяло, это был своего рода упадок, длившийся беско­нечно долго. «К 1846 году, говорит Сартр (а это значит, к двадцати пяти годам), он истратил по­ловину своего состояния, создал большую часть своих стихотворений, окончательно ограничил свои отношения с родителями, заразился вене­рической болезнью, которая обрекла его на му­чительное медленное разложение, встретил женщину, которая тяжким грузом давила на не-

Литература и зло 1б7

го каждый час его жизни, совершил путешест­вие, придавшее некую экзотичность его сочи­нениям»*. Именно с такой точки зрения Сартр оценивает содержание «Интимных записок». От этих мотивов у него щемит сердце. Однако одно письмо интересует меня более других, оно датировано 28 января 1854 года. Бодлер в нем кратко излагает сценарий драмы: пьяни­ца рабочий добивается встречи с бросившей его женой, свидание происходит ночью, в пус­тынном месте; он умоляет ее вернуться, но она I ктается непреклонной. В отчаянии он застав­ляет ее пойти по дороге, где, как он знает, она, под покровом глухой ночи, обязательно упадет в колодец без краев. В основе этого эпизода ле­жит песенка, и Бодлер хочет включить ее в пье-« v. «Она начинается, — пишет он, — такими словами:



Какой же славный парень Фырфыр, пырпыр, траля-ля-ля Какой же славный парень Он пилит бревна вдоль.

...в конечном итоге этот славный продольный пильщик дров бросает свою жену в воду и гово­рит, обращаясь к какой-то Русалке...



Ты спой, ты спой, Русалка, Фырфыр, пырпыр, траля-ля-ля Ты спой, ты спой, Русалка: Тут есть о чем попеть.

Потом ты выпьешь море Фырфыр, пырпыр, траля-ля-ля

* }.-?. Sartre. Baudelaire... P. 188—189.

168 Жорж Батай



Потом ты выпьешь море И милку мою съешь!*

На самом деле этого продольного пильщика тяготят грехи автора; с помощью сдвига — мас­ки — образ поэта исчезает, изменяется и приоб­ретает другие формы: его уже не определяет размеренный, до предела напряженный ритм, диктовавший форму ранее**. В свете новых язы­ковых условий очаровывает уже далеко не огра­ниченное прошлое; скорее, некое безгранич­ное возможное открывает перед нами всю свою прелесть, прелесть, свободы, отказа от границ. Можно быть полностью уверенным в том, что не случайность связала в сознании Бодлера те­му продольного пильщика с идеей об изнасило­вании мертвой: в данном случае собраны в одно целое и убийство, и похоть, и нежность, и смех (он даже собирался ввести в представление, пусть даже с помощью простого пересказа, сце­ну насилия, совершаемого рабочим над трупом жены). Ницше писал: «Это поистине божествен­но — созерцать, как помрачаются трагические умы, и быть способным смеяться над этим, во­преки глубокому пониманию, волнению и со­чувствию, испытываемыми тобою»***. Да, такое

* Correspondance générale. Recueillie, classée et annotée par J. Crépet. — Conard. T. 1. № 161. P. 249—250.

** Стихотворение «Вино убийцы», где, в «Цветах Зла», на сцену выводится этот продольный пильщик, дейст­вительно является одним из самых непримечательных в этом сборнике. Бодлер просто запер персонаж сво­им ритмом. Таким образом, то, что едва успело про­мелькнуть в замысле, лежащем за пределами поэтиче­ской формулы, снова попадает в наезженную колею.

*** Nachlass, 1882—1884.

Литература и зло 1б9

чувство, столь мало похожее на человеческое, в каком-то смысле было бы недоступным: стре­мясь приблизиться к нему, Бодлер был вынуж­ден воспользоваться снижением героя и речи. Но даже со всеми подобного рода уступками нельзя принизить вершину «Русалки». «Цветы Зла», над которыми эта вершина возвышается, обозначают ее; они подчеркивают всю глубину и полноту ее смысла, а она, в свою очередь, ука­зывает на их результат. Бодлеру так и не уда­лось закончить работу над своей драмой. Воз­можно, причина этого кроется в его огромной лени, а позднее, быть может, в бессилии. Или просто директор театра, которому он предло­жил свою пьесу, предвидел реакцию публики? Однако главное заключается в том, что Бодлер, обратившись к подобному замыслу, пошел так далеко, как только мог, иными словами — от «Цветов Зла» к безумию: его мечта представляла собой не невозможное изваяние, а изваяние невозможного.

ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ «ЦВЕТОВ ЗЛА»

Реальный смысл — или бессмысленность — жизни Бодлера, бесконечность движения, что ведет его от поэзии неудовлетворенности к от­сутствию, обретенному в крушении, подчеркну­ты не только песенкой. Ярким свидетельством всего ужаса быть удовлетворенным служит це­лая жизнь, упорно влекомая к неудачам (Сартр относился к этому отрицательно, поэтому отно­сил ее на счет неудачного выбора), она открыто говорит о неприятии любых принуждений, не­обходимых для извлечения выгоды. Совершен-

170

Жорж Батай



но очевидно, что взгляд Бодлера предвзятен. Б одном из писем к своей матери мы видим но­вый отказ, отказ подчиниться даже собственно­му желанию: «Таким образом, в этом году мне было доказано, что я способен реально зараба­тывать деньги, а будь я по-настоящему усердным и последовательным, это были бы большие деньги. Однако беспорядочность моей прежней жизни, какая-то всепоглощающая бедность, оче­редная нехватка, которую необходимо воспол­нить, пустая трата энергии на незначительные передряги и в конце концов, если быть полно­стью откровенным, моя мечтательность — свели все на нет»*.

Естественно, здесь все: и индивидуальная черта характера, и просто бессилие. А возмо­жен и такой вариант — если наблюдать за веща­ми во времени, то об ужасе перед работой, свя­занном с поэзией, можно судить как о некоем событии, в полной мере отвечающем объектив­ному требованию. Нам известен тот факт, что Бодлер испытывал и этот ужас, и это отвраще­ние (причем имеется в виду совсем не принятое им решение), он старался с головой окунуться в работу, но его попытки не всегда были успеш­ны. «Каждую минуту, — пишет он в «Интимных дневниках», — нас угнетает сама идея и ощуще­ние времени. От этого кошмара можно было бы избавиться только двумя способами — это на­слаждение и работа. Однако что касается на­слаждения, то оно нас изматывает. Труд же, на­против, укрепляет нас. Сделаем выбор.** Его другое высказывание, чем-то перекликающееся

* Correspondance gêné rale. T. l.№ 134. P. 193. Письмо от

26 марта 1853. ** Mon coeur mis à nu, LXXXIX.



Литература и зло 171

с первым, помещено в начале «Дневников»: «Лю­бой человек несет в себе два совпадающих во времени запроса: один из них обращен к Богу, а другой -— к Сатане. Обращение к Богу, или, иными словами, духовность, представляет со­бой желание возвыситься, — обращение к Сата­не, или животность, это та радость, которую нам доставляет нисхождение»*. Однако только в первом высказывании находится ключ. По су­ти своей наслаждение — это позитивная форма существования чувств; мы способны испытать его, только затратив свои жизненные ресурсы (таким образом, оно изнуряет нас). Что касает­ся труда, то он является неким образом дейст­вий; в качестве результата здесь выступает при­умножение наших ресурсов (таким образом, он укрепляет). Итак, что у нас есть в наличии: «лю­бой человек несет в себе два совпадающих во времени запроса», один из которых обращен к труду (приумножение ресурсов), а другой к наслаждению (трата ресурсов). Можно прове­сти следующую параллель: труд — это забота о завтрашнем дне, а наслаждение — забота о си­юминутном моменте. Труд полезен и приносит удовлетворение, а наслаждение — бесполезно, оно оставляет ощущение неудовлетворенности. Подобного рода мысли помещают экономику в основу морали, а также в основу поэзии. Вы­бор постоянно имеет отношение к вульгарному материальному вопросу: «обладая моими ны­нешними ресурсами, должен ли я их тратить или приумножать?» Ответ Бодлера, взятый во всей своей глубине, особенный. Несмотря на то, что в его заметках звучит решимость трудиться, вся его жизнь была бесконечным отказом от ка-



*

Mon coeur mis à nu, XIX.



172

Жорж Батай



кой бы то ни было производительной деятель­ности. Он писал: «Я всегда считал, что быть по­лезным человеком — это просто гнусно»*. Б других плоскостях мы также можем наблю­дать невозможность разрешения противоречия в пользу Добра. Он ведь выбирает Бога и работу только на словах, чтобы еще в большей степени принадлежать Сатане, ему даже не дано понять, является ли это противоречие личным и внут­ренним (между наслаждением и работой) или внешним (между Богом и дьяволом). Одно мож­но утверждать точно: он все больше склоняется к тому, чтобы отбросить свою трансцендентную форму, — то есть он фактически отказывается работать, а значит, отказывается быть удовлетво­ренным; он подчиняет себя трансцендентности долга только ради того, чтобы подчеркнуть всю значимость отказа и в полной мере ощутить всю напряженную прелесть жизни, не приносящей удовлетворения.

Однако в данном случае не стоит заострять внимание на индивидуальном заблуждении, а тот факт, что Сартр удовлетворен подобным аспектом, определяет недостатки его рассужде­ний, в конечном итоге они превращаются в обыкновенную критику негативного характера, причем позитивный взгляд заметить в ней край­не сложно и возможно только с помощью срав­нительного анализа с историческим прошлым. Таким образом, сумма отношений производства и траты — в истории, и опыт Бодлера — в исто­рии. И следует отметить, что опыт этот позитив­но обладает точным смыслом, который задан историей.

Что касается поэзии, то она, как и любая дру-

* Mon coeur mis à nu, IX.



Литература и зло 173

гая деятельность, может быть рассмотрена с экономической точки зрения. А в равной сте­пени и мораль. Действительно, Бодлер всей сво­ей жизнью, всеми своими многочисленными и несчастными размышлениями поставил во­прос, жизненно важный для обеих названных областей. Отношение Сартра к этой проблеме сложно — он стремится коснуться ее и в то же время избегает. Его рассуждение о том, что творчество и нравственная позиция поэта явля­ются результатом выбора, ошибочно. Даже если мы допустим тот факт, что индивид совершил выбор, — для других смысл того, что он сделал, будет социально определен теми нуждами, ко­торым была посвящена вся его деятельность. Таким образом, глубокий реальный смысл лю­бого стихотворения скрывается далеко не в за­блуждениях автора, а в предопределенном — в основном исторически — чаянии, которому эти «заблуждения» соответствовали в полной мере. Совершенно очевидно, что выбор, анало­гичный выбору Бодлера (по словам Сартра), был реален и в другие эпохи. Однако следует отметить, что в другие эпохи вслед за выбором не появлялись стихи, подобные «Цветам Зла». Несмотря на это, объяснительная критика Сар­тра не придает особого значения этой истине и поэтому содержит в себе целый ряд серь­езных замечаний, она не способна до конца понять, насколько полно поэзия Бодлера захва­тывает умы в наше время (возможно, она пости­гает ее перевернуто, таким образом, когда не­одобрение неожиданно приобретает смысл понимания). Даже не беря в расчет ни элемент милости, ни элемент удачи, «ни с чем не срав­нимое напряжение» бодлеровского шага выра­жает не только индивидуальную потребность,

174

Жорж Батай



но и является следствием некоего материаль­ного напряжения, которое задано извне исто­рически. Как миру, так и обществу, в котором жил поэт, в котором он создал свои «Цветы Зла», следовало самому — так как, если сравнивать его с индивидом, оно, вне всякого сомнения, за­нимает более высокую позицию, — дать ответ на два совпадающих во времени запроса, по­стоянно требующих человеческого решения: подобно индивиду, общество должно сделать выбор между заботой о завтрашнем дне и забо­той о текущем моменте. Ведь совершенно ясно, что само общество основывается на слабости индивидов, той слабости, которая уравнивается его силой: так как оно изначально связано с приматом будущего, оно, конечно же, в каком-то смысле является тем, чем не является ин­дивид. Однако оно не имеет права отрицать настоящего и оставляет на его долю часть, по поводу которой никакое решение не задано. Это именно та часть празднеств, в которой при­сутствует сложный момент жертвоприноше­ния*. Само по себе жертвоприношение фокуси­рует внимание на трате — в счет настоящего мгновения — ресурсов, о которых забота о завт­рашнем дне требует забыть. Тем не менее, общество «Цветов Зла» — уже далеко не то двой­ственное общество, которое полностью под­держивало примат будущего, однако придавало настоящему лишь номинальное старшинство в сфере священного (пусть даже скрытого, пере­одетого ценностью будущего, трансцендент­ным и вечным объектом, нерушимой основой Добра). Таково капиталистическое общество,

Отверженная часть», о которой я говорил в предыду­щей главе.



Литература и зло 175

ч


взятое в своем полном развитии, стремящееся сохранить возможно большее количество про­дуктов труда для приумножения средств произ­водства. Это общество узаконило террор ради осуждения излишней роскоши знати. Оно спра­ведливо отвергло касту, которая ради своей вы­годы использовала двойственность старого об­щества. Оно не могло простить аристократам их непомерной алчности, их захвата ради лич­ного блеска части ресурсов (труда), которая в противном случае могла послужить приумно­жению средств производства. Однако фонтаны Версаля с его современными плотинами пред­ставляют собой решение, связанное не только с противодействием коллектива людям, обла­дающим привилегиями, в действительности такого рода решение противопоставило при­умножение производительных сил непроизво­дительным радостям. Буржуазное общество в середине XIX века, сделав выбор в сторону плотин, тем самым внесло в мир коренные из­менения. За тот небольшой промежуток вре­мени от рождения до смерти Шарля Бодлера Европа успела многое: она оплела себя сетью железных дорог, благодаря производству была открыта перспектива безграничного приумно­жения производительных сил, причем это при­умножение производство сделало своей целью. Та операция, которая готовилась давно, нако­нец-то стала осуществляться — началось стре­мительное преображение цивилизованного мира, и основано оно было на примате будуще­го, а если говорить точнее — на капиталистиче­ском накоплении. Что касается пролетариев, то, естественно, с их стороны подобная операция, ограниченная лишь перспективами личной вы­годы капиталистов, не должна была найти ни-

176


Жорж Батай

какого отклика: таким образом она лишь поро­дила противонаправленность рабочего движе­ния. В среде писателей она вызвала бурный ро­мантический протест, так как положила конец блистательной эпохе Старого Строя и сумела заменить великолепные творения утилитарны­ми. Несмотря на то, что оба протеста были раз­личны по своей природе, в одном пункте они могли бы соединиться. Например, рабочее дви­жение в общем-то не было против накопления самого по себе, оно лишь стремилось к тому, чтобы его целью в перспективе стало освобож­дение человека из рабства труда. Ну а роман­тизм без промедления облекал в конкретную форму все отрицающее, отменяющее сведение человека к утилитарным ценностям. Таким об­разом, традиционная литература занималась выражением не утилитарных (военных, рели­гиозных, эротических) ценностей, которые бы­ли приняты либо обществом, либо господству­ющим классом; а романтическая литература выражала те ценности, которые отрицали бы современное Государство и буржуазную дея­тельность. Однако, несмотря ни на что, выраже­ние это все же оказалось слишком неопреде­ленным для того, чтобы обрести некую точную форму. Чаще всего романтизм останавливался на том, что восторженно отзывался о прошлом, наивно противопоставляя его настоящему. Но это было лишь временной уступкой и ничем иным, так как ценности прошлого сами были готовы заключить компромисс с принципами полезности. Более того, даже тема природы, со­противление которой могло бы оказаться более радикальным, давала только возможность на ка­кое-то время отвлечься (более того, любовь к природе предоставляет слишком благодатную

Литература и зло 177

почву для подозрений ее в согласии с приматом пользы или даже завтрашнего дня, вот почему она явилась одним из самых распространенных и самых болезненных способов компенсации для общественных потребителей: совершенно ясно, что настоящей опасностью, настоящей разрушительностью, настоящей дикостью обла­дает только дикость скал). Возьмем, к примеру, романтическую позицию индивида — на пер­вый взгляд, эта позиция более последовательна, так как индивид, являясь существом мечтатель­ным, страстным и не поддающимся дисципли­не, уже изначально оказывает активное сопро­тивление социальному принуждению. Однако требование чувствительного индивида отнюдь не отличается твердостью: в" какой-то степени оно лишено жесткого и прочного стержня ре­лигиозной морали или сословного кодекса чести. Следует обратить внимание на единст­венную постоянную, заданную для индиви­дов, — это непосредственная заинтересован­ность в определенной сумме увеличивающихся ресурсов, которую способны удовлетворить полностью только капиталистические пред­приятия. Таким образом, индивид становится конечной целью буржуазного общества, с та­кой же неизбежностью, как иерархический порядок становится целью феодального обще­ства. К тому же целью и источником капиталис­тической деятельности является преследование мастных интересов. Если мы обратимся к ути­литарному счету, то поэтическая, или, иными Словами, титаническая форма индивидуализма от хоть и чрезмерным, но все же ответом, так как романтизм в своей освященной форме представлял собой лишь некий антибуржуаз­ный поворот буржуазного индивидуализма.

178

Жорж Батай



Буржуазия была болезненно беспокойна, это ярко выражалось в надрыве, самоотрицании, тоски о том, чего не имеешь, она вошла в исто­рию благодаря тому, что связывала себя с отка­зом от ответственности и выражала противопо­ложное тому, чем являлась, однако ей удавалось устраиваться таким образом, чтобы последст­вия этого ее не коснулись, а при удачном пово­роте из этого можно было извлечь выгоду. В литературе отрицание основ капиталистиче­ской деятельности слишком поздно избави­лось от компромисса. Буржуазии наконец уда­лось обрести состояние покоя только в период полного размаха и бурного развития, с успе­хом миновавшего опасный момент романтиче­ской лихорадки. Вот когда возможность ком­промисса перестала сдерживать литературные поиски. Хотя, возвращаясь к Бодлеру, следует отметить, что в нем не было ничего от ради­кала — страстное желание не иметь в качестве жребия невозможного и снова войти в милость неотступно преследовало его — тем не менее Сартр помогает нам разобраться в ситуации и увидеть, что ему в конечном итоге удалось из­влечь из всей тщетности своего усилия то, что другие находили в мятеже. Таким образом, из­начальный мотив найден: просто у него нет во­ли и, несмотря на его желание, его вдохновляет какое-то влечение. Отказ Шарля Бодлера пред­ставляет собой самый глубокий отказ, так как он ни в коей мере не является утверждением ка­кого-то противоположного принципа. Единст­венное, что он делает, так это выражает застыв­шее состояние души поэта, выражает всем тем, что в нем есть недоказуемого и невозможного. В данном случае Зло, несмотря на то, что оно само по себе в большей степени очаровывает

Литература и зло

179


поэта, чем совершается им, является по-настоя­щему Злом, что же касается воли, то она способ­на стремиться только к Добру и поэтому не об­ладает должным значением. Однако значение имеет лишь тот факт, что Зло все-таки остается Злом и ничем иным: воле противоположна за-чарованность, которая, в свою очередь, являет­ся распадом воли; таким образом, вынести нравственный приговор зачарованному пове­дению, быть может, единственное средство — пусть только на время — освободить его от во­ли. Соблазн принимали в расчет и религии, и сословия, и даже сам романтизм, хотя и не так давно, тогда соблазн решил пойти на хитрость, он вступил в соглашения с волей, которая не меньше его была расположена шутить. Итак, по­эзия, которая обращалась к чувствительности с явным желанием соблазнить ее, была вынуж­дена ограничить предлагаемые объекты со­блазна теми, которые способна была взять на себя воля (причем воля сознательная, в обяза­тельном порядке ставящая условия, требующая длительности, удовлетворения). Поэзия про­шлого стесняет и ограничивает свободу, содер­жащуюся в поэзии. Бодлеру удалось приоткрыть завесу таинственности, он нашел в бурлящей i гучине вод полный упадок сил какой-то прокля­той поэзии, которая уже не обременяла себя ничем и, не способная защищаться, поддава­лась разрушающему очарованию, неспособно­му ее удовлетворить. Становится понятно, что поэзия стремилась уйти от требований, задан­ных ей извне, ради того, чтобы отвечать только внутренней потребности, связывающей ее не­посредственно с тем, что зачаровывает, и пре­вращающей ее в полную противоположность воли. Однако эта высшая предопределенность

180

Жорж Батай



поэзии не объясняется выбором слабого инди­вида. Для нас не имеет никакого значения, при­открываются ли некоторые обстоятельства жизни поэта с помощью некоей личной склон­ности, обязывающей к ответственности. Насто­ящее значение «Цветов Зла», а следовательно и значение самого Бодлера, — это всего лишь результат нашего интереса к поэзии. Если бы стихи не рождали в нас интереса, мы вряд ли бы что-нибудь узнали об индивидуальной судьбе. Таким образом, мы имеем право говорить о ней лишь постольку, поскольку ее освещает наша любовь к «Цветам Зла» (но они взяты не отдель­но, а как бы в общем хороводе). С этой точки зрения именно особое положение поэта по от­ношению к морали помогает нам в полной ме­ре осознать осуществленный им разрыв: отри­цание Добра у Бодлера в своей основе является отрицанием примата завтрашнего дня; в то же время поддерживаемое утверждение Добра происходит от зрелого чувства (зачастую при­водящего поэта к размышлениям об эротизме). Утверждение Добра открывало перед ним, по­стоянно и несчастливо (проклятым способом), всю парадоксальность мгновения, к которому мы приближаемся, только удаляясь от него, и которое сразу же исчезает из виду, как только мы пытаемся схватить его. Вряд ли у кого-ни­будь возникнет сомнение насчет того, что про­клятое и унизительное положение Бодлера мог­ло бы быть преодолено. Но, несмотря на то что это преодоление возможно, оно не способно оправдать бездеятельность. Унизительное не­счастье открывается вновь, но уже в других формах, менее пассивных, но в то же время бо­лее тесных, без лазеек, и настолько грубых и бессмысленных, как будто это дикое счастье.

Литература и зло

181


И вот сама поэзия Бодлера преодолена: возник­шее противоречие между отказом от Добра (от той ценности, которая предписана заботой о длительности) и созданием способного длить­ся произведения ведет поэзию на путь стреми­тельного и неизбежного разложения, там, где она в состоянии постичь себя, пускай все более и более негативно, подобно безупречному мол­чанию воли.

Каталог: media -> library
media -> Сто восемь минут…
media -> Урок-открытие творческого портрета М. Цветаевой (Подтема закрыта) Проблемно диалогическая технология открытия новых знаний
media -> Вот лишь самые невинные вопросы о Томе Крузе, на которые отвечает в своей сенсационной книге знаменитый биограф голливудских звезд Йен Джонстоун!
media -> Внеклассное мероприятие. Номинация «Творчество Фёдора Абрамова глазами современных школьников»
media -> Содержание от редактора история
library -> Лекции «Кризис маскулинности»
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   20

  • В КАКОМ-ТО СМЫСЛЕ ПОЭЗИЯ ВСЕГДА ПРОТИВОПОЛОЖНА САМОЙ СЕБЕ
  • БОДЛЕР И ИЗВАЯНИЕ НЕВОЗМОЖНОГО
  • ИСТОРИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ «ЦВЕТОВ ЗЛА»