Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга известного французского писателя, философа и искусствоведа Жоржа Батая (1897-1962) включает два произведения «Теория религии»




страница8/20
Дата11.01.2017
Размер3.99 Mb.
ТипКнига
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   20

142

Жорж Батай



действительно описывающих обостренные чув­ства и смутные душевные состояния, выражаю­щие все, на что только способна духовная жизнь, доходящая в своих мечтаниях до напряженной экзальтации. Эти стихи заключают в себе беско­нечно глубокий и в то же время бесконечно жес­токий опыт одиночества со всеми его горестями и радостями. По правде говоря, такой опыт, ка­ким его обычно подготавливает и представляет язык поэзии, мало чем отличается от более упо­рядоченного исследования, подчиненного прин­ципам какой-либо религии или, по меньшей ме­ре, представлению о мире (либо позитивному, либо негативному). В каком-то смысле в мятеж­ных порывах, влекомых волей случая и крайне зависимых от итогов беспорядочных раздумий, иногда скрыто мало с чем сравнимое богатство. Стихи открывают перед нами неясные очерта­ния огромного и ошеломляющего мира. Для то­го, чтобы найти для него подходящее определе­ние, мы не должны сравнивать его на слишком близком расстоянии с миром, уже в какой-то ме­ре известным, описанным великими мистиками. Этот мир менее спокоен и более дик, его жесто­кость еще не растворилась в медленном и долго прожитом озарении. В конечном итоге, этот мир близок к невыразимым страданиям «Грозового Перевала».

И все же меньших мук не стала б я желать.



Чем яростнее боль, тем выше благодать.

Что было? Адский блеск? Или огонь небесный?

Быть может вестник смерть, но весть была

чудесной.

Я считаю, что эти стихи являются ярким сви­детельством того, насколько силен был порыв,



Литература и зло

143


присущий поэзии Эмили Бронте и характеризу­ющий состояние ее души.

В конце концов, не так уж важно, удалось ли Эмили Бронте познать на этом пути то, что мы называем мистическим опытом. В любом случае, ей открылся его сокровенный смысл.

«Таким образом, — пишет Андре Бретон, — существует некая духовная точка, в которой жизнь и смерть, реальное и воображаемое, про­шлое и будущее, выраженное и невыразимое больше не воспринимаются как понятия проти­воречивые»*.

Мне кажется, в этот список стоит добавить До­бро и Зло, боль и радость. Именно на эту точку обращают наше внимание и жестокая литерату­ра, и жестокость мистического опыта. Пройден­ный путь не имеет значения, сама точка — вот главное.

Нельзя не отметить и то, что «Грозовой Пере­вал» — самое сильное поэтическое произведе­ние Эмили Бронте — это еще и название местно­сти, где обнажается правда. Так называется дом, на который после прихода Хитклиффа обруши­вается проклятье. Самое странное, что вдали от этого проклятого места «люди чахнут»**. В дейст­вительности, жестокость, к которой принуждает Хитклифф, в одно и то же время является зало­гом и счастья и несчастья, которыми «наслажда­ются жестокие». Только в самом конце мрачного повествования у Эмили Бронте появляется не­жданный луч света.

Только когда на человеке лежит тень жестоко­сти и человек смотрит смерти «прямо в глаза»,

* Les Manifestes du surréalisme. «Second Manifeste»

(1930). ** J. Bhndel Emily Bronte... P. 389.



144 Жорж Батай

жизнь для него становится настоящей благода­тью. Ничто не способно ее разрушить, а смерть — это лишь условие ее обновления.



ЗНАЧЕНИЕ ЗЛА

При подобном совпадении противоположно­стей Зло уже не является принципом, характери­зующимся полностью обратным естественному порядком, который царит в пределах разумного. Интересно отметить, что, будучи одной из форм жизни, Зло своей сущностью связано со смертью и в то же время совершенно невероятным обра­зом является основой человека. В этом его обре­ченность, человек неизбежно связан со Злом, но долг его — по мере возможности не сковывать себя границами разума. Прежде всего, он должен принять эти границы, признать необходимость расчета и выгоды. В то же время, приближаясь к таким границам и пониманию этой необходи­мости, ему надо осознать, что он безвозвратно теряет немаловажную часть себя самого.

Зло в какой-то мере передает притяжение к смерти и, таким образом, является не чем иным, как вызовом, бросаемым всеми формами эротиз­ма. Поэтому оно всегда представляет собой лишь объект неоднозначного осуждения. В данном случае следует привести пример Зла, от которого страдают величественно, как, допустим, во время войны — в неизбежных в наше время обстоятель­ствах. Тем не менее, в качестве следствия войны мы видим империализм... Однако не имело бы никакого смысла скрывать то, что в Зле всегда об­наруживается движение к худшему, что под­тверждает чувство тревоги и отвращения. Но не стоит забывать о том, что Зло, рассматриваемое

Литература и зло 145

через призму бескорыстного притяжения к смер­ти, отличается от Зла, смысл которого заключает­ся в собственной выгоде. «Гнусное» преступление противоположно «страстному». Закон отвергает и то и другое, но, отметим, и в самой гуманной литературе есть место страста. Однако над ней тяготеег какое-то проклятье, и именно в «отвер­женной части» человека заключено то, что имеет глубокий смысл* в жизни людей. Что же касается проклятья — то это наименее призрачный путь к благословению.

Гордый человек честно соглашается с самы­ми ужасными последствиями брошенного вызо­ва. Случается, что он даже сам забегает вперед. А что до «отверженной части» — это всего лишь часть игры, случая, опасности, иногда даже само­властья, но вслед за этим неотвратимо следует искупление. Мир «Грозового Перевала» можно охарактеризовать как враждебный мир неоте­санного самовластья. Мир искупления. За этим искуплением виднеется улыбка, но жизнь обыч­но наблюдает за ней безучастно.

В книге «Отверженная часть» я предпринял попытку представить обоснованность подобной точки зрения на историю религии и историю экономики.

БОДЛЕР

НЕ ОСУЖДАЯ СЕБЯ, ЧЕЛОВЕК НЕ МОЖЕТ ПОЛЮБИТЬ СЕБЯ ДО КОНЦА

Нравственную позицию Бодлера очень чет­ко обрисовал Сартр: «Совершать Зло ради самого Зла буквально означает умышленно де­лать прямо противоположное тому, что про­должаешь утверждать в качестве Добра. То есть, это значит хотеть того, чего не хочешь, — так как, на самом деле, испытываешь отвращение к злым силам, — и, соответственно, не хотеть того, чего хочешь, — поскольку Добро всегда определяется как объект и конечная цель глу­бинной воли. Вот каково реальное положение Бодлера. Можно сравнить его деяния и деяния обыкновенного преступника, разница будет такой же, как между черной мессой и атеизмом. Атеист даже не задумывается о Боге, раз и на­всегда решив для себя, что Он не существует. А жрец черных месс ненавидит Бога, потому что Он достоин любви, он глумится над Ним, так как Он достоин уважения, всей своей волей он отрицает установленный порядок, но в то же время сохраняет и утверждает его, придавая этому огромное значение. Если он прекратит свою деятельность хоть на мгновение и его со­знание придет в согласие с самим собой, Зло тут же превратится в Добро, и тогда, минуя все порядки, источником которых не является он сам, он вынырнет в «ничто», без Бога, без ка­ких-либо оправданий, с полной ответственно-

Литература и зло 147

стью»*. Суждение это неоспоримо. Затем появ­ляется специфика сартровского взгляда на вещи: «Чтобы свобода могла вызывать голово­кружение, она должна избрать... бесконечную неправоту. Только в этом случае она будет чем-то единичным во вселенной, целиком вовле­ченной в Добро; но для того, чтобы быть в со­стоянии низвергнуться в Зло, свобода должна полностью примыкать к Добру, поддерживать и укреплять его; ну а приобрести одиночество может тот, кто навлекает на себя проклятие, но одиночество это является лишь слабым по­добием отражения великого одиночества по-пастоящему свободного человека... В каком-то смысле он творит: во вселенной, где каждый элемент приносит себя в жертву ради величия целого, он представляет особенность, то есть бунт фрагмента, детали. Таким образом, рожда­ется нечто, ранее не существовавшее, неизгла­димое, совершенно не подготовленное стро­гой экономией мира: имеется в виду предмет роскоши, произведение само по себе бескоры­стное и непредсказуемое. Бесспорно, огромное значение придается соотношению Зла и по­эзии. В том же случае, когда поэзия принимает в качестве объекта Зло, на общей основе объе­диняются два рода творчества с ограниченной ответственностью, — и вот тогда перед нами раскрывается цветок Зла. Однако если Зло тво­рится обдуманно, это значит, что вина пред­ставляет собой и приятие и признание Добра; такого рода сотворение отдает должное Добру и, добровольно признав себя дурным, сознает-



J.-P. Sartre. Baudelaire. Précédé d'une note de Michel Leiris. Gallimard, 1946. In—16. P. 80—81. Этот этюд о Бодлере написан по случаю публикации книги Сартра.

148


Жорж Батай

ся в своей относительности и вторичности по отношению к Добру, без которого его сущест­вование было бы немыслимо».

Сартр не придает большого значения соотно­шению поэзии и Зла и, соответственно, не делает никаких выводов. Что же касается произведений Бодлера, то в них очевиден элемент Зла. Однако является ли он составной частью сущности по­эзии? Об этом Сартр молчит. Он ограничивается тем, что называет свободой то состояние, когда человек перестает искать поддержки у традици­онного Добра, или так называемого установлен­ного порядка. Такую позицию Сартр называет старшей по отношению кмладшей позиции по­эта. Бодлеру «так и не удалось выйти из стадии детства». «Он определял гений как "детство, об­ретенное по своей воле"»*. Детство может суще­ствовать только в вере. Однако, если «ребенок на голову перерастает родителей и смотрит поверх их плеча», он уже не способен увидеть тот факт, что «позади них ничего нет»**.

«Сразу же исчезают и мысли о долге, и ритуа­лы, и четко ограниченные обязанности. В какой-то момент он, неоправданный и неоправдывае-мый, вдруг начинает познавать на собственном опыте ужасную свободу. Вот тут все и начинается: внезапно он оказывается в полном одиночестве, в абсолютном «ничто». Именно этого Бодлер страшился и хотел избежать любой ценой.»***

В своей книге Сартр упрекает Бодлера осо­бенно в том, что он «все время рассматривает нравственную жизнь с позиции принуждения...

* J.-P. Sartre. Baudelaire. Précédé d'une note de Michel

Leiris. Gallimard, 1946. In—16. P. 59—60. ** Ibid. P. 60. *** Ibid. P. 61.



Литература и зло

149


и никогда — с позиции томительного искания...»* Возможно, стоит отметить тот факт, что поэзия (это касается не только поэзии Бодлера) и яв­ляется тем «томительным исканием» — именно исканием, а отнюдь не обладанием, — нравст­венной истины, которая, вполне возможно, со­вершенно безосновательно кажется Сартру до­стигнутой. Итак, сам того не зная, Сартр сумел связать проблему нравственности с проблемой поэзии. Он обращается к позднейшей бодлеров-ской декларации (из письма к Анселю от 18 фев­раля 1866 г.): «Так ли необходимо говорить вам, ведь вы угадали в ней не больше других, что этой жестокой книге я отдал все свое сердце, всю свою нежность, всю свою религию (пусть пере­одетую), всю свою ненависть, все свои неудачи?. Конечно, я буду писать совершенно противопо­ложное, я буду клясться всеми богами, что эта книга чистого искусства кривлянья, фиглярст­ва, — и совру безбожно». В своих рассуждениях, основанных на приведенной цитате, Сартр гово­рит о том, что Бодлер принимал мораль своих судей, выдавая «Цветы Зла» то за развлечение (созданное Искусством для Искусства), то «за назидательное произведение, целью которого является внушение отвращения к пороку»**. Не­сомненно, письмо к Анселю имеет большее зна­чение, чем маскарадные костюмы. Но Сартр слишком упростил проблему, которая требует более подробного рассмотрения вопроса об ос­новах поэзии и нравственности.

Итак, если, прежде чем предъявить доказатель­ства, я выскажу предположение о том, что свобода

* J.-P. Sartre. Baudelaire. Précédé d'une note de Michel

Leiris. Gallimard, 1946. In—16. P. 53. ** Ibid. P. 54—55.



150

Жорж Батай



является сущностью поэзии, и если «томительного искания» заслуживает только свободное самовла­стное поведение, то сразу же становятся заметны нищета поэзии и цепи, связывающие свободу. На словах поэзия может осуждать установленный порядок, но занять его место она не способна. В тот момент, когда ужасу бессильной свободы удается втянуть поэта в политику, он оставляет по­эзию. Но в то же время он берет на себя ответст­венность за будущий порядок, он претендует на управление деятельностью, на некое старшее по­ложение, и это неотвратимо приводит нас к мыс­ли о том, что поэтическое существование, то суще­ствование, в котором мы уже были готовы видеть возможность самовластия, на самом деле являет­ся младшим положением, иными словами, ничем иным, как положением ребенка, бескорыстной игрой. В конечном итоге свобода могла бы быть властью ребенка — для взрослого, втянутого в обя­зательный распорядок действий, она останется всего лишь мечтой, желанием, навязчивой идеей. (Не является ли в таком случае свобода властью, не принадлежащей Богу или принадлежащей ему только на словах, так как Бог не может не повино­ваться порядку, который и есть он, порядку, гаран­том которого он выступает? Свобода Бога не име­ет границ, но она исчезает, если смотреть с точки зрения человека, в глазах которого свободен толь­ко Сатана.) «Но чем же на самом деле оказывается Сатана, — говорит Сартр, — как не символом непо­слушных и надутых детей, требующих, чтобы оте­ческий взор помог им застыть в их особенной сущности, и совершающих Зло в рамках Добра ра­ди утверждения и освящения своей особенности»*.

* J.-P. Sartre. Baudelaire. Précédé d'une note de Michel Leiris. Gallimard, 1946. In—16. P. 114.



Литература и зло

151


Вне всякого сомнения, свобода ребенка (или дья­вола) ограничена взрослым (или Богом), подвер­гающим ее осмеянию (которое умаляет свободу): в таком случае ребенок испытывает чувства нена­висти и возмущения, которые сдерживаются только восхищением и завистью. По мере того, как он приближается к бунту, он берет на себя от­ветственность взрослого. Если у него возникнет желание, он может заблуждаться множеством способов: питать надежду завладеть высшими прерогативами взрослого, не обременяя себя при этом обязанностями, с которыми они неразрыв­но связаны (позиция наивная, блеф, требующий полного ребячества); продолжать вести свобод­ную жизнь за счет тех, кого он забавляет (такого рода хромая свобода традиционно принадлежит поэтам); кормить и других и себя самого краси­выми словами, пытаясь с помощью пафоса под­нять груз прозаической реальности. Но эти воз­можности слишком скудны, с ними связано ощу­щение обмана и дурной запах. Если считать верным то, что «невозможное», являясь в то же вре­мя избранным и, соответственно, принятым, не­смотря ни на что, дурно пахнет, если последняя неудовлетворенность (которая все же удовле­творяет рассудок) сама в конечном итоге оказы­вается обманом, в таком случае существует некая особая нищета, признающая себя таковой.

Да, она позорна, она не скрывает этого, она признается в этом. Будет совсем не просто раз­решить проблему, которая вызывает такую не­ловкость у Сартра. Будет бесчеловечно отяго­щать и без того нелегкое положение Бодлера. Но мы должны были бы поступить именно так, если бы не примеряли на себя постыдное — до невозможности признаться в этом — положение Бодлера, решительно отказывающегося действо-



152

Жорж Батай



вать как взрослый человек, то есть человек про­заический. Сартр прав в том, что Бодлер сам вы­брал положение виновного, подобно ребенку. Но давайте не будем торопиться с выводами и, прежде чем назвать его неудачником, спросим себя, о какого рода выборе идет речь? Быть мо­жет, он сделан в силу недостатка? Быть может, это всего лишь прискорбное заблуждение? А мо­жет быть, наоборот, он был совершен по причи­не избытка? Пускай он был несостоятельным, но все же не окончательным? Я задаю себе во­прос: можно ли считать такого рода выбор выбо­ром поэзии?

Может быть, это просто выбор человека?

В этом заключается настоящий смысл моей книги.

Я прихожу к мысли, что человек неизбежно настроен против себя самого, он не способен ра­зобраться в себе, он не сможет полюбить себя до конца, если не предстанет в роли объекта осуж­дения.



ПРОЗАИЧЕСКИЙ МИР ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И МИР ПОЭЗИИ

Все приведенные выше положения безуслов­но увлекают нас в мир, в незнании которого я не могу упрекнуть Сартра. Это совершенно новый мир, и данное произведение представляет собой попытку раскрыть и понять его. Но рождался этот мир медленно и постепенно...

Рене Шар делает замечание о том, что «если бы человек не закрывал глаза по своей воле, он бы пришел к тому, что больше не видел бы ве­щей, заслуживающих внимания». Но «...нам, дру­гим, — пишет Сартр, — достаточно видеть дере-


Литература и зло

153


во или дом. Так как мы целиком поглощены их созерцанием, то забываем о самих себе. Что же касается Бодлера — это человек, никогда не за­бывающий о себе. Он смотрит на себя видяще­го, смотрит ради того, чтобы увидеть себя смот­рящим, — он занимается созерцанием своего восприятия дерева, дома, и лишь сквозь призму этого восприятия перед ним предстают вещи, причем более бледными, мелкими, менее трога­тельными, как будто он разглядывает их в би­нокль. Эти вещи далеко не указывают одна на другую так, как стрелка указывает на дорогу или закладка на страницу... Напротив, их прямое предназначение — обратить воспринимающе­го к самому себе»*. И далее: «Изначальная дис­танция — не такая, как у нас — отделяет Бодлера от мира: пространство между ним и объектами постоянно заполнено полупрозрачным маре­вом, влажным, благоговеющим, — подобное дрожанию жаркого воздуха летом»**.

Вряд ли можно точнее определить дистан­цию между поэтическим видением и видением обыденным. Зачастую мы забываем о себе именно тогда, когда стрелка указывает дорогу или закладка — страницу: важно отметить, что это видение уже не самовластно, оно подчине­но поиску дороги (по которой мы собираемся пойти), страницы (которую мы собираемся читать). Иначе говоря, настоящее (стрелка, за­кладка) определяется будущим (дорога, страни­ца). Как говорит Сартр, «именно такую опреде­ленность настоящего будущим, существующего тем, чего еще нет... философы называют транс-

* J.-P. Sartre. Baudelaire. Précédé d'une note de Michel

Leiris. Gallimard, 1946. In—16. P. 25—26. ** Ibid. P. 26.



154 Жорж Батай

цендентностью»*. Следует, правда, отметить, что, приобретая свое трансцендентное значе­ние, стрелка и закладка изживают нас, и тогда мы забываем о себе, так как смотрим на них уже зависимым взглядом. В то время как «более бледные, более мелкие» и «менее трогательные» вещи, на которые Бодлер самовластно раскры­вает (или закрывает) глаза, мало того, что не из­живают себя, а напротив, не имеют «иной цели, как позволить ему, глядя на них, созерцать са­мого себя»**.

Я считаю своим долгом обратить внимание на то, что Сартр, не удаляясь от предмета, тем не ме­нее не допускает погрешности в интерпретации. Для того, чтобы более полно раскрыть это, мне придется сделать пространное философское от­ступление.

Я не стану заострять внимание на очевидной запутанности мысли, которая приводит Сартра к изображению «вещей» поэтического видения Бодлера «менее трогательными», чем стрелка до­рожного столба или книжная закладка (речь в данном случае идет о категориях, первая из ко­торых включает объекты, обращенные к чувст­вительности, а вторая — обращенные к практи­ческому знанию). Однако трансцендентными (при цитировании я должен был сократить фра­зу***) Сартр считает не страницу и не дорогу, а объекты поэтического видения. Вполне воз-

* }.-Р. Sartre. Baudelaire. Précédé d'une note de Michel Leiris. Gallimard, 1946. P. 43.

** Ibid. P. 25.

*** Итак, я привожу ее полностью (с. 43): «Вот такую оп­ределенность настоящего будущим, существующего — тем, чего еще нет, он (Бодлер) будет называть «неудов­летворенностью» (мы еще вернемся к этому), что же

Литература и зло

155


можно, что это отвечает избранному им слова­рю, но в данном конкретном случае неполнота словаря не позволяет проследить одно глубокое противоречие. Нам говорят, что страстным же­ланием Бодлера было «отыскать в каждой рели­гии некую застывшую неудовлетворенность, своего рода призыв, обращенный к другой вещи, так называемую объективную трансцендент­ность...»* Итак, если трансцендентность изобра­жена подобным образом, то она уже не просто трансцендентность стрелки, не просто «опреде­ленность настоящего будущим», она уже транс­цендентность «объектов, готовых потеряться ра­ди того, чтобы указать собой на другие». Здесь, как уточняется у Сартра, — увиденный, почти до­стигнутый и, тем не менее, остающийся вне до­сягаемости предел движения**. Не стоит упускать из виду то, что смысл этого «направленного» движения определен будущим, однако на этот раз будущее-смысл совсем не похоже на обозна­ченную стрелкой проезжую дорогу, — оно появ­ляется только ради того, чтобы исчезнуть. И ско­рее всего, появляется даже не будущее, а всего

касается философов, то они уже сегодня называют это трансцендентностью». В самом деле Сартр вернулся к данной теме. На с. 204 он пишет: «Значение — образ человеческой трансцендентности — можно сравнить с застывшим самоопределением объекта... Являясь связующим звеном между наличествующей вещью, которая его поддерживает, и отсутствующим объек­том, который оно обозначает значение сохраняет в се­бе немного от первой, однако уже объявляет о втором. Что же до Бодлера... то он — сам символ неудовлетво­ренности».

* J.-P. Sartre. Baudelaire... P. 207.

** Ibid. P. 42.



156

Жорж Батай



лишь его призрак. «Его призрачность и неотвра­тимость, — как пишет сам Сартр, — выводят нас на правильный путь: смысл (смысл этих объек­тов, одухотворенный отсутствием, в котором они растворяются) — прошлое*». (Первоначаль­но я говорил о том, что страстное суждение Сар­тра не подходит для спора по мелочам. Я не стал бы предаваться столь пространным объяснени­ям, если бы речь шла о ничего не значащей пута­нице. Полемика мне кажется бесполезной, и я не собираюсь производить следствие по делу Сарт­ра: моя цель заключается в том, чтобы обеспе­чить защиту поэзии. В то же время, если бы я не выделил интересующего меня противоречия, вряд ли удалось бы сформулировать то, что зада­но поэзией.) Конечно же, суть любой вещи, будь то стрелка или призрачные образы поэзии, со­стоит из воздействий прошлого, настоящего и будущего, в то время как в определение смысла поэтических объектов будущее вмешивается (негативно) только ради разоблачения некоей невозможности, только ради того, чтобы поста­вить желание перед фактом фатальной неудов­летворенности. В конце концов, если перед нами откроется еще одна грань смысла «трансцен­дентного» объекта поэзии — равенство самому себе, некоторая неточность словаря, вне всякого сомнения, повергнет нас в замешательство. Мне бы не хотелось настаивать на утверждении, как будто это свойство имманентности вообще бы­ло лишено внимания Сартра, — мы слышали от него, что в бодлеровском мире дерево и дом не имеют «иной миссии, кроме как давать поэту (повод)... созерцать самого себя»**. Вот тот мо-

* Выделено Сартром.

** J.-P. Sartre. Baudelaire... P. 26.


Литература и зло

157


мент, где, как мне кажется, нельзя не подчерк­нуть всей важности «мистического соучастия», важности подвластного поэзии отождествления субъекта и объекта. Даже странно видеть, как уже через каких-то несколько строк Сартр перехо­дит от «объективированной трансцендентнос­ти» к «иерархическому порядку объектов, гото­вых потеряться ради того, чтобы указать собой на другие», — к порядку, в котором «Бодлер обре­тет свой образ»*. Сущность поэзии Бодлера за­ключается в том, что она ценой беспокойного напряжения достигает слияния с субъектом (им­манентности) объектов, теряющих себя ради того, чтобы стать причиной и в то же время от­ражением тревоги.

Итак, Сартр описал трансцендентность как определенность будущим смысла настоящего, затем он занимается исследованием объектов, смысл которых задан прошлым и истинное предназначение которых — находиться с субъ­ектом в отношениях имманентности. Вряд ли здесь возникли бы какие-либо неудобства (вско­ре мы увидим, что двусмысленность у Сартра в некоторой степени оправдана характером рас­сматриваемых вещей), если бы мы постоянно не соскальзывали, тем самым теряя возможность сформулировать основное различие между про­заическим миром деятельности — где объекты находятся строго за границами субъекта и полу­чают свой основной смысл от будущего (дорога определяет смысл стрелки) — и миром поэзии. Действительно, поэтическое, аналогичное в этом плане мистическому Кассирера, прими­тивному Леви-Брюля, ребяческому Пиаже, мож­но объяснить, только рассмотрев отношение со-

Выделено мной.


158

Жорж Батай



участия субъекта в объекте. Само по себе соуча­стие актуально: невозможно свести его суть к расчету на будущее (то же самое мы наблюдаем у первобытных народов, где не результат прида­ет смысл магической операции; для того, чтобы она оказалась эффективной, в ней изначально, вне всякой зависимости от результата, должен содержаться глубокий захватывающий смысл соучастия; что касается действия стрелки, то здесь, наоборот, для субъекта не существует другого смысла, кроме будущего, дороги, на ко­торую эта стрелка указывает). Однако прошлое не способно определить смысл объекта, задейст­вованного в поэтическом соучастии. Величиной, вне всякого сомнения заданной прошлым, мо­жет быть только объект памяти, в том случае, ес­ли он в равной мере бесполезен и непоэтичен. Что касается поэтического действия, то здесь смысл объектов памяти определен актуальным вторжением субъекта: нельзя пренебречь указа­нием этимологии, согласно которому поэзия есть творчество. Когда происходит слияние объ­екта и субъекта, то оно требует преодоления каждой из соприкоснувшихся частей. Только возможность буквальных повторений мешает увидеть здесь примат настоящего. Следует пойти дальше и обратить внимание на то, что поэзия никогда не бывает сожалением о прошлом. Со­жаление, которое не лжет, это уже не поэтичес­кое сожаление; становясь поэтическим, оно лишается своей подлинности, иначе в оплакива­емом объекте интересно было бы не столько прошлое, сколько непосредственно выражение сожаления.

Несмотря на то, что эти положения едва наме­чены, они ставят ряд вопросов, возвращающих нас к анализу Сартра (на мой взгляд, я удалился



Литература и зло 159

от него, только чтобы в большей степени под­черкнуть его глубину). Если все обстоит так на самом деле, если поэтическое действие требует, чтобы объект стал субъектом, а субъект объек­том, — неужели это не только игра, не только блистательная ловкость фокусника? Не стоит со­мневаться насчет возможностей поэзии. Совсем другое дело история поэзии — не была ли она всего лишь чередой бесплодных усилий? То, что, В общем-то, поэты плутуют, трудно отрицать! «Поэты слишком много лгут», — так говорит За-ратустра и добавляет: «Но и Заратустра — поэт». Все же слияние субъекта и объекта, человека и мира не может быть только притворством: в нашей власти не стремиться к нему, но в таком случае комедия не заслуживала бы оправдания. А ведь возникает впечатление, что подобное сли­яние невозможно! Что касается этой невозмож­ности, то ее очень правильно представляет Сартр, он подчеркивает, что нищета поэта со­стоит в безрассудном желании объективно объе­динить бытие и существование. Я уже говорил о том, что подобное желание оказывается у Сарт­ра то особенным свойством Бодлера, то характе­ристикой «каждого поэта». Но и в том и в другом случае именно искомый поэзией синтез неру­шимого и обреченного на гибель, бытия и суще­ствования, объекта и субъекта безоговорочно определяет поэзию, ограничивает ее, делает из нее царство невозможного, царство неутолимо­сти. Раз уж невозможное вынуждено оставаться таковым, то несчастье требует, чтобы о нем было трудно говорить. Сартр считает (это является лейтмотивом его работы), что в Бодлере злом стало именно его стремление стать вещью, кото­рой он был для других: например, он отказывал­ся от прерогативы существования, от права на



Каталог: media -> library
media -> Сто восемь минут…
media -> Урок-открытие творческого портрета М. Цветаевой (Подтема закрыта) Проблемно диалогическая технология открытия новых знаний
media -> Вот лишь самые невинные вопросы о Томе Крузе, на которые отвечает в своей сенсационной книге знаменитый биограф голливудских звезд Йен Джонстоун!
media -> Внеклассное мероприятие. Номинация «Творчество Фёдора Абрамова глазами современных школьников»
media -> Содержание от редактора история
library -> Лекции «Кризис маскулинности»
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   20

  • БОДЛЕР НЕ ОСУЖДАЯ СЕБЯ, ЧЕЛОВЕК НЕ МОЖЕТ ПОЛЮБИТЬ СЕБЯ ДО КОНЦА
  • ПРОЗАИЧЕСКИЙ МИР ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И МИР ПОЭЗИИ