Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


ОСНОВА НАСЛАЖДЕНИЯ -ПРЕСТУПНЫЙ СМЫСЛ ЭРОТИЗМА




страница15/20
Дата11.01.2017
Размер3.99 Mb.
ТипКнига
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

ОСНОВА НАСЛАЖДЕНИЯ -ПРЕСТУПНЫЙ СМЫСЛ ЭРОТИЗМА

Предложив нашему вниманию свой опыт эротической жизни, Пруст пролил свет на заво­раживающую игру противоположностей. Не­кто*, увидевший в одном ассоциативном ряду убийство, святотатство и святой образ матери,

* A. Fretet. L'Aliénation poétique. Rimbaud, Mallarmé, Proust. Janin, 1946.

Литература и зло 2б7

совершенно субъективно счел это признаком патологии.

«Меня все с большей силой тянуло к себе на­слаждение, — пишет автор «В поисках...», — и я чувствовал в глубине моего сердца пробужде­ние бесконечных грусти и отчаяния; мне каза­лось, что по моей вине плачет душа моей мате­ри». Сладострастие находилось в зависимости от этого ужаса. И вот наступил день, когда мате­ри Марселя не стало, но больше на страницах «В поисках...» ничего не говорится об этом — речь идет только о смерти бабушки. Для автора смерть матери слишком значительна, вот поче­му он говорит нам (правда, о бабушке): «Когда я пытался свести воедино смерть бабушки и Аль-бертины, у меня возникало впечатление, что моя жизнь запятнана двойным убийством». Од­нако это не все, к этому пятну прибавляется еще одно пятно осквернения. Здесь следует привес­ти отрывок из «Содома и Гоморры», где Пруст пишет, что «сыновья, непохожие на отцов, оск­верняют мать в лице своем»*. Следует обратить на это особое внимание, так как автор приво­дит следующий вывод: «Не стоит обращаться к тому, что могло бы послужить материалом для целой главы "Осквернение матери"». На самом деле, ключ к подобному трагедийному заголов­ку лежит в эпизоде, где дочь Вентейля, недо­стойное поведение которой свело в могилу ее отца, умершего от печали, спустя несколько дней после его смерти, даже не сняв траура, на­слаждается ласками любовницы лесбиянки, плюющей на фотографию покойника**. Дочь Вентейля олицетворяет собой Марселя, а сам

** A. Fretet. L'Aliénation poétique. P. 239. ** «По направлению к Свану», т. 1.

268


Жорж Батай

Вентейль — его мать*. Ситуация, когда дома при жизни отца водворяется любовница мадмуазель Вентейль, слишком похожа на ту, когда Альберти-на живет в квартире автора (в реальности Альбер-тина — это шофер Альбер Агостинелли). Однако, несмотря на все это, ничего не говорится о том, что могло бы поставить кого бы то ни было в не­ловкое положение, то есть мать никак не реагиру­ет на присутствие посторонней (или посторон­него). Вряд ли найдется читатель, не обративший внимания на несовершенство повествования. Од­нако о страдании и смерти Вентейль говорится неоднократно. Пруст не включает в книгу то, что еще возможно восстановить в отрывках о Вен­тейль. Если подставить другие имена, то этот текст просто невозможно читать: «Тем, кто, как мы, обратили внимание, что (мать Марселя) избе­гает встреч со своими знакомыми, а едва завидев их, отворачивается, что он(а) постарел(а) за по­следние месяцы, что он(а) вся погружен(а) в свое горе, что у не(е) одна-единственная цель в жизни: счастье (сына), не составило большого труда до­гадаться, что он(а) скоро умрет от горя и что до не(е) не могут доходить толки. Он(а) знал(а), что говорят, и, возможно, даже верил(а) слухам. По всей вероятности, не существует настолько высоконравственного человека, которого бы сложность обстоятельств не заставила бы жить бок о бок с пороком, хотя бы он осуждал его са­мым решительным образом, но ему не удастся сразу узнать его под маской необыкновенного, которую тот надевает каждый раз, чтобы войти к нему в доверие, а затем причинить ему боль:

Мари-Анн Коше и Анри Массис уже давно предложили именно таким образом идентифицировать персона­жей, что может считаться общепринятым.



Литература и.зло 2б9

под маской непонятных слов, сказанных однаж­ды вечером, необъяснимого поведения существа, которое он за многое любит. Для (такой женщи­ны), как (мать Марселя), наверное было особенно мучительно примирение с одним из положений, которые ошибочно считаются уделом богемы: по­добного рода положения возникают всякий раз, как только порок испытывает потребность обеспе­чить себе убежище и безопасность, причем порок этот развивается в человеке с детства... Но то, что (мать Марселя), вполне возможно, был(а) осведом­лен^) о поведении (сына), не мешало (ей) продол­жать боготворить (его). Фактам недоступен мир наших верований — не они их породили, не они и разрушают их...»*. Точно таким же образом мы должны перечитать отрывок из «Поисков...», в котором речь идет о мадемуазель Вентейль: «...в сердце (Марселя) зло — по крайней мере, на первых порах — было с чем-то перемешано. (Садист) такого рода, как (он), играет в зло, в то время как насквозь порочное создание не способ­но играть в зло, потому что зло не находится за пределами его «я», таким образом оно представля­ется ему вполне естественным, зло неотделимо от него; и исходя из того, что у подобного создания никогда не существовало культа добродетели, культа памяти усопших, культа (сыновней) неж­ности, то и осквернение всего этого не доставит ему святотатственного наслаждения. Подобные (Марселю) садист(ы) представляют собой суще­ства в высшей мере сентиментальные, доброде­тельные от природы, причем настолько, что даже в чувственном наслаждении они видят дурное, ис­кренне считая, что это для грешников. Если им все-таки удается уговорить себя хотя бы на мгно-

«По направлению к Свану», т. 1.

270 Жорж Батай

вение предаться злу, то они прилагают неимовер­ные усилия, чтобы побывать самим и заставить своих соучастников побывать в шкуре порока та­ким образом, чтобы на какой-то миг поверить в возможность побега из их совестливой и неж­ной души в бесчеловечный, но такой притягатель­ный мир наслаждения». В «Обретенном времени» Пруст вновь говорит: «...несмотря на всю доброту и замечательность, которая может быть присуща садисту, он жаждет зла, причем эта жажда неизве­стна прочим злодеям (если они творят зло по дру­гим понятным причинам)». Мерилом любви явля­ется ужас, а жажда Зла мерилом Добра.

Четкость этой картины завораживает. Однако в ней неминуемо потонет возможность понять ее основной смысл, если не выяснить смысл по­бочный.

Самое поразительное, что Зло представляется нам достаточно понятным, но лишь до той поры, пока ключ к нему находится в Добре. Если бы осле­пительная яркость Добра еще в большей степени не подчеркивала мрак Зла, то Зло просто лиши­лось бы своей привлекательности. Эта истина сложна для понимания. В том, кто ее слышит, неиз­менно возникает протест. Тем не менее нам до­подлинно известно, что самые сильные приступы чувственности рождаются от контрастов. Движе­ние чувственной жизни зиждется на страхе, кото­рый самец вызывает у самки, и на жестоких муках брачного сезона (который, скорее, являет собой жестокость, а не гармонию, и если последней все-таки удается возникнуть, то лишь благодаря чрез­мерности). Ведь для того, чтобы создать союз, об­разующийся в результате смертельной борьбы, не­обходимо что-то разбить. Мучительная сторона в каком-то смысле объясняется многочисленны-

Литература и зло

271


ми злоключениями. Несмотря на то, что порой любовь предстает перед нами в розовом свете, она с таким же успехом сочетается и с черным, без ко­торого она оказалась бы бесцветной. Разве можно себе представить символ чувственности только в розовом цвете, без черного, так удачно его отте­няющего? Счастье связано с несчастьем, как свет с тенью, в противном случае оно бы превратилось в мгновенное безразличие. Заметьте, что в рома­нах почти всегда описывается страдание, а удовле­творение — почти никогда. В конечном итоге доб­родетель счастья производна от его редкости. Ведь когда оно легко и доступно, то вызывает лишь пре­зрение и скуку. Блаженство лишено той неотрази­мой привлекательности, которой в полной мере обладает нарушение правила само по себе.

Самая сильная сцена в романе «В поисках...» (ставящая его в один ряд с самыми мрачными тра­гедиями) не обладала бы такой глубиной, если бы основному смыслу ничего не противостояло. Итак, для того, чтобы возбудить желание, розовому цвету необходим черный, но действительно ли он пока­зался бы нам по-настоящему черным, если бы вна­чале мы не почувствовали жажду чистоты? И если бы он против воли не омрачил нашу мечту? Ведь грязь познается только в сравнении со своей про­тивоположностью — чистотой, особенно теми, кто считает, что без нее нельзя обойтись. Всепоглоща­ющее стремление к грязи, искусственно придуман­ное Садом, неотвратимо вело его к состоянию пре­сыщенности, когда все ощущения притупляются и сама возможность получить удовольствие исче­зает. Литература (вымышленные сцены романов) являлась для него бесконечным источником, но все же не могла удовлетворить его, потому что ему бес­конечно не хватало высшего наслаждения от чув­ства морали, оттого преступного вкуса, свойствен-



272

Жорж Батай



ного проступкам, без которого они кажутся естест­венными, без которого они естественны. Пруст достигает в этом большего искусства, он стремится к наслаждению и выкрашивает порок в ненавист­ный цвет, он клеймит его добродетелью. Но будь он даже добродетелен, то далеко не для того, чтобы получить удовольствие, а если и получает его, то лишь потому, что когда-то давно хотел быть добродетельным. Что касается злодеев, то они по­лучают от Зла только материальную выгоду. Несмо­тря на то, что они стремятся причинить зло друго­му, их зло превращается в эгоистическое добро. Без сомнения, нам удастся распутать клубок, в сере­дине которого спрятано Зло, если мы потянем за разные ниточки противоположности, туго пере­плетенные между собой. Итак, я открыл перед вами то, что само по себе счастье не желанно, более того, оно превращается в скуку, если не поверяется не­счастьем или Злом, которое на самом деле и явля­ется тем, что с такой силой вызывает в нас жажду счастья. Однако обратное тоже имеет смысл: если бы Пруст (и быть может, в глубине души и Сад) не желал бы Добра, Зло предстало бы перед ним как вереница пустых ощущений.

СПРАВЕДЛИВОСТЬ, ИСТИНА И СТРАСТЬ

Своей необычностью это сочетание вынужда­ет нас сделать поправки к общепринятому мне­нию, которое, не вдаваясь в подробности, проти­вопоставляет Добро Злу. Хотя то, что они взаи­модополняемы, еще не означает их равенства. Мы неспроста различаем тех, чье поведение по-человечески осмысленно, и тех, кто ведет себя отвратительным образом. Однако противопос­тавление этих двух манер поведения существен-



Литература и зло

273


но отличается от того, которое теоретически су­ществует между Добром и Злом.

Несостоятельность традиционного взгляда за­ключается в опоре на слабость, которая ведет к за­боте о будущем, которая, в свою очередь, предпола­гает скупость и осуждает непредусмотрительность, тратящую направо и налево. Таким образом, перед нами встает противопоставление, с одной стороны которого — предусмотрительная слабость, а с дру­гой — принцип сиюминутного наслаждения на­стоящим моментом. Что касается традиционной морали, то она, согласуясь со скупостью, видит в предпочтении сиюминутного наслаждения ко­рень Зла. А скупая мораль лежит в основе союза справедливости и полиции. Если я отдаю предпо­чтение наслаждению, то сама мысль о подавлении мне отвратительна. Парадокс справедливости за­ключается в том, что скупая мораль связывает ее с ограниченностью подавления; великодушная мо­раль видит в ней первый порыв того, кто хочет, чтобы каждому было присуще чувство долга, того, кто спешит на помощь жертве несправедливости. Разве справедливость способна на трепет без та­кого великодушия? Кто бы осмелился утверждать, что она готова запеть!

Если бы истина в своем великодушии не ут­верждалась против лжи, разве смогла бы она стать тем, что она есть? Чаще всего жажда истины и справедливости находится далеко от обстоя­тельств, когда ее крик исторгается из возбужден­ной политикой толпы, потому что возносимая ве­ликодушием толпа иногда склоняется в противо­положную сторону. Противостояние нашего великодушия скупости можно сравнить с проти­востоянием страсти обдуманному расчету. Мы не можем слепо отдаться страсти, способной возвы­сить скупость, но великодушие стоит выше разума


274

Жорж Батай



и всегда преисполнено страстью. В нас есть нечто страстное, великодушное и священное, превосхо­дящее рассудок, именно эта чрезмерность делает нас людьми. Так как наш мир населен разумными автоматами, то совершенно бесполезно говорить о справедливости и истине.

Марсель Пруст ожидал от истины чего-то свя­щенного, вот почему истина привела его в такую ярость, испугавшую Эммануэля Берля. Берль очень красочно описывает сцену, когда Пруст выгнал его из дома с криками «Вон! Вон!» Из-за того, что Берль решил жениться, Пруст посчитал его поте­рянным для истины. Стоит ли считать это бредом? Может быть. Но откроется ли истина тому, кто не обожает ее до сумасшествия? Итак, я вновь возвра­щаюсь к описанию этой страсти: «Его и без того бледное лицо, — пишет Берль, — стало совсем бе­лым. Глаза его горели яростным огнем. Он поднял­ся и пошел в ванную одеваться. Он собрался выйти из дома. Я видел, что у этого больного человека еще оставались силы. До того момента я просто не обращал на это внимания. Его волосы были тем­нее и гуще моих, а зубы — крепче; тяжелая че­люсть, казалось, могла раздробить что угодно, а выпяченная, возможно вследствие астмы, грудь подчеркивала широкие плечи*. Если бы дело до­шло до драки (в какой-то миг мне показалось, что это вот-вот произойдет), я не уверен в своих шан­сах на победу»**. Истина и справедливость, нахо­дясь всегда на стороне жестоких, постоянно тре­буют уравновешенности.

* Одна из последних фотографий Марселя Пруста под­тверждает, на мой взгляд, это неприглядное описа­ние. В кн.: George Cattani. Marcel Proust. Julliard, 1952. P. 177.

** «Sylvia». P. 152.



Литература и зло

275


Мы удаляемся от основ (хотя и в самом общем виде) политической борьбы только в моменты страсти, однако мы не должны забывать о том, что именно праведный гнев движет народом. Удиви­тельно, но в то же время очень показательно, что сам Пруст являл собой одновременно неприми­римость полиции и великодушие народа. Однаж­ды Пруст, чья истина была исступленной, описал случившийся с ним приступ справедливости: вдруг перед его глазами возникла картина, как он наносит бешеные удары самому слабому, как в тот день, когда он узнал, что некий грабитель был вы­дан, окружен и после отчаянного сопротивления задушен полицейскими, и он страстно пожелал стать еще сильнее, чтобы уничтожить этих поли­цейских*. Меня поразил этот неожиданный для Пруста бунтарский порыв. Б этом довольно ясно просматривается сближение ярости, которая по­давляется длительными размышлениями, и муд­рости, без которой ярость не имела бы успеха. Как же мы узнаем друг друга в этом мире, если мрак ярости и свет мудрости наконец не совпадут? На самом верху осколки собираются в одно целое, и мы познаем истину, сотканную из противоре­чий — Добра и Зла.

* M. Proust. Jean Santeuil. T. 1. P. 318.



КАФКА

СТОИТ ЛИ КАФКУ ЖЕЧЬ НА КОСТРЕ?

Сразу же после войны в одном коммунистиче­ском еженедельнике «Аксьон» были развернуты дебаты вокруг довольно неожиданной темы: «Стоит ли жечь Кафку на костре?» То, насколько этот вопрос был идиотическим, не могло не бро­ситься в глаза, тем более что никто предвари­тельно не спросил: нужно ли жечь книги? А если жечь, то какие? Да, нельзя не обратить внимание на отменный вкус редакторов. Не имело никако­го смысла напоминать о том, что речь, в общем-то, шла об авторе «Процесса» — «одном из круп­нейших гениев эпохи». Однако по большинству писем можно сделать вывод об оправданности подобной смелости. Любопытно, что еще до на­чала опроса редакция «Аксьон» получила ответ на свой вопрос от самого автора, его еще при жизни и особенно на пороге смерти мучило на­вязчивое желание сжечь свои книги.

Однако Кафка так до конца жизни и не нашел в себе смелости сделать это. Ведь сначала он эти книги писал. Естественно, что между моментом написания рукописи и возникшим позднее жела­нием сжечь ее проходит некоторое время. Все-та­ки ему удалось принять промежуточное решение, он обратился с просьбой совершить аутодафе од­ному из своих друзей, но получил категорический отказ.

Только на смертном одре Кафка объявил о своей воле, которая должна была быть испол-

Литература и зло 277

нена и заключалась в том, чтобы сжечь все, что после него осталось.

Несмотря на все эти перипетии, сама мысль о том, чтобы сжечь Кафку, даже если она смахи­вала на провокацию, вполне укладывалась в ло­гику коммунистов. Ведь то пламя, которое горит еще в нашем воображении, помогает лучше по­нять, что книги и предметы, предназначенные для костра, существуют только для того, чтобы исчезнуть; создается впечатление, что они уже уничтожены.

КАФКА, ОБЕТОВАННАЯ ЗЕМЛЯ И РЕВОЛЮЦИОННОЕ ОБЩЕСТВО

Кафка не дал себя провести, судя по всему, он был самым хитрым писателем... В отличие от своих многочисленных современников, для не­го «быть писателем» значило то, к чему он стре­мился. Несмотря на то, что очень скоро он понял, что литература и то, что он хотел, не приносят ему желаемого удовлетворения, он все же про­должал писать. Нельзя было сказать, что литера­тура его разочаровала. То есть если сравнивать ее с другими целями, она его не разочаровала. Для него она была тем же, чем для Моисея была земля обетованная.

О Моисее Кафка сказал: «В том, что он увидел землю обетованную только накануне смерти, чувствуется какая-то неправдоподобность. Един­ственный смысл этой высшей перспективы за­ключается в том, чтобы понять, насколько чело­веческая жизнь является лишь одним кратким мигом; такая жизнь (ожидание земли обетован­ной) могла бы быть бесконечной, но всегда кон­чалась бы одним мгновением. Жизнь Моисея бы-

278


Жорж Батай

ла не просто короткой, она была жизнью челове­ка*, вот почему он так и не дошел до Ханаана». В этом коренится разоблачение тщетности не только того или иного блага, но и всех целей, так­же лишенных смысла: цель всегда безнадежно плавает во времени, подобно рыбе в воде, подоб­но точке, которая движется во вселенной: ведь речь идет о человеческой жизни.

Разве наше воображение способно предста­вить себе что-либо столь же несообразное с ком­мунистической позицией? Мы можем с полной уверенностью сказать, что коммунизм представ­ляет собой действие в полном смысле этого сло­ва, действие, способное изменить мир. В качест­ве цели мы, в данном случае, имеем измененный мир, размещенный во времени, а именно в буду­щем, цель эта подчиняет себе существование и деятельность момента, смысл которой заклю­чен в стремлении к определенной цели — миру, нуждающемуся в изменении. В этом вопросе у коммунистов не возникает никаких принципи­альных трудностей. Человечество вечно стре­мится подчинять настоящее время неограничен­ной власти императивной цели. Но ведь никто не сомневается в ценности действия и не посяга­ет на его истинную власть.

Необходимо упомянуть только об одном: как мы сами себе говорим, еще никогда действие не меша­ло жить... Таким образом, единственной заботой мира действия была определенная цель. Естествен­но, цели различаются по намерениям, но при всем их разнообразии и зачастую противоположности

* Journal intime. Esquisse d'une Autobiographie. Conside­rations sur Le Pèche. Meditations. Introduction et traduc­tion par Pierre Klossowski. Grasset, 1949. P. 189—190 (19 октября 1921 г.).



Литература и зло

279

всегда остается индивидуально выбранный путь. Отказаться от одной цели, не имея перед собой другой, более достойной, можно только по глупос­ти или по недомыслию. Прежде всего сам Кафка дает понять, что над Моисеем смеялись, так как, со­гласно предсказанию, он должен был умереть в тот момент, когда достигнет цели. Однако его последу­ющее дополнение вполне логично, так как он гово­рит, что истинная причина его разочарования кро­ется в его «человеческой жизни». Кафка считал цель в себе иллюзией, так как цель помещена во время, а время ограничено.

Все это слишком парадоксально и идет враз­рез с коммунистической позицией (что касается позиции Кафки, то она не просто противополож­на политическим устремлениям к тому, чтобы ничего не имело значения, если только не проис­ходит революция), именно поэтому мы должны рассмотреть данную проблему дважды.



КАФКА И ЕГО ИДЕАЛЬНОЕ РЕБЯЧЕСТВО

Эта задача не из легких.

Если Кафка решал четко выразить свою мысль, то всегда осуществлял задуманное (будь то в дневнике или просто на страницах лиричес­ких отступлений), однако каждое слово оказыва­лось тайником (он возводил опасные сооруже­ния, в которых слова не подчинялись логическо­му порядку, а налезали одно на другое, как будто хотели удивить и запутать, будто они были адре­сованы самому автору, неустанно переходящему от удивления к заблуждению).

Попытки найти смысл в литературных произ­ведениях совершенно бесполезны, увидеть в них можно лишь то, чего нет на самом деле, или,



280

Жорж Батай



в лучшем случае, это нечто скрывается, еще не успев появиться, при малейшем незначительном утверждении*.

Остановимся для начала на наших оговорках. Они требуют некоторого разъяснения. Продвига­ясь в лабиринте, мы следуем за общим смыслом поступка, который открывается только тогда, ког­да мы выходим из лабиринта, и, я думаю, следует отметить, что в своих книгах Кафка придержива­ется совершенно ребяческой позиции.

По моему мнению, недостаток нашего мира заключается в том, что ребячество он считает особой областью, пусть даже в некотором смыс­ле нам не чуждой, но тем не менее остающейся вне нас и не способной ни являться истиной, ни тем более означать ее — тем, чем она является на самом деле. Ведь таким же образом никому не приходит в голову считать, что правда состоит из ошибок... «Это по-детски» и «это не серьез­но» — выражения-синонимы. Нельзя забывать о том, что в каждом из нас .присутствует что-то детское и удивительное: именно так (через дет­скость) человечество проявляет свою сущность на раннем этапе развития. Что касается живот­ных, то им не свойственно ребячиться, однако юное человеческое существо зачарованно при­носит ощущения, полученные от взрослого ко­му-то другому, кто не разрешает себя ни к чему свести. Вот каким предстает перед нами мир, не­отъемлемой частью которого мы являемся, кото­рый пьянил нас своей невинностью, где любая

* Мне так и не удалось дать другого ответа Иосифу Табе­лю, который так ополчился против меня («Критик», № 78, ноябрь, 1953. С. 959). Оклахомского цирка ока­залось недостаточно, чтобы добавить в произведения Кафки историческую перспективу.



Литература и зло

281


вещь на какое-то время освобождается от смыс­ла жизни, сделавшего ее вещью (в том самом ме­ханизме ощущений, где за ней пристально на­блюдает взрослый).

После себя Кафка оставил то, что издатель на­звал «наброском к одной автобиографии»*. Далее вашему вниманию предстанет отрывок, касаю­щийся только детства, а точнее, одной его особен­ности. «Мальчика, засидевшегося вечером за ин­тересной книгой и остановившегося на самом интересном месте, вряд ли кто-либо сможет убе­дить с помощью обычного доказательства, что он должен прерваться и идти спать». Далее Кафка пи­шет: «Наибольшее значение этого заключается в том, что осуждение моего страстного чтения в моих собственных глазах доходило до того, что я прогуливал уроки, что, в свою очередь, влекло к самым печальным последствиям». Взрослый ав­тор подчеркивает влияние этого осуждения, кото­рое не могло не отразиться на вкусах, формиро­вавших «особенности ребенка»: подобного рода принуждение приводило к двум результатам — либо к «ненависти к обидчику», либо к признанию защищаемых особенностей незначительными. «То, что я обходил молчанием одну из особеннос­тей, — пишет он, — приводило к таким чувствам, как ненависть к себе и своей судьбе и признание себя гадостью и проклятием».

Читавшему «Процесс» или «Замок» не составит труда распознать атмосферу и композицию рома­нов Кафки. Став взрослым, он сменил преступное чтение преступным сочинительством. Однако ок­ружающие, особенно отец, не одобрили занятия литературой, как в свое время и чтение. Это по­вергло Кафку в отчаяние. Именно по этому поводу

* «Journal...». P. 235—243.



Каталог: media -> library
media -> Сто восемь минут…
media -> Урок-открытие творческого портрета М. Цветаевой (Подтема закрыта) Проблемно диалогическая технология открытия новых знаний
media -> Вот лишь самые невинные вопросы о Томе Крузе, на которые отвечает в своей сенсационной книге знаменитый биограф голливудских звезд Йен Джонстоун!
media -> Внеклассное мероприятие. Номинация «Творчество Фёдора Абрамова глазами современных школьников»
media -> Содержание от редактора история
library -> Лекции «Кризис маскулинности»
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

  • СПРАВЕДЛИВОСТЬ, ИСТИНА И СТРАСТЬ
  • КАФКА СТОИТ ЛИ КАФКУ ЖЕЧЬ НА КОСТРЕ
  • КАФКА, ОБЕТОВАННАЯ ЗЕМЛЯ И РЕВОЛЮЦИОННОЕ ОБЩЕСТВО
  • КАФКА И ЕГО ИДЕАЛЬНОЕ РЕБЯЧЕСТВО