Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО ВИЛЬЯМА БЛЕЙКА




страница11/20
Дата11.01.2017
Размер3.99 Mb.
ТипКнига
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   20

ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО ВИЛЬЯМА БЛЕЙКА

На первый взгляд жизнь Вильяма Блейка может показаться банальной, правильной и лишенной каких-либо приключений. Но, несмотря на это, она поражает своей абсолютной исключительно­стью, выходом за обычные жизненные рамки. Это не было тайной для его современников; даже шли разговоры о его своеобразной славе. Вордсворт и Кольридж, пусть и с некоторыми оговорками, отдавали ему должное (Кольридж, например, ис­кренне сожалел о непристойности произведений Блейка). Чаще всего его отталкивали со словами: «Сумасшедший!» Эти слова звучали даже после его смерти*. В самих его произведениях (стихах, кар-

Блейка, пусть даже не всерьез, считали сумасшедшим. Этому ъ полной мере способствовали его видения, о ко­торых он неустанно говорил, языковые выкрутасы, атмосфера бреда его картин и стихов. Нам известны красноречивые свидетельства людей, которые, познако­мившись с ним и поначалу приняв его за умалишенного, вскоре понимали, что ошиблись и охотно признавали его. Однако даже при жизни этих людей была выдумана легенда о тридцатилетнем пребывании визионера в сумасшедшем доме! Толчком к этому послужила ста­тья, опубликованная в «Revue britannique» в Париже в 1833 году: «Два самых знаменитых пациента клиники Бедлам, — писал неизвестный автор, — это поджига­тель Мартин... и Блейк, по прозвищу Ясновидец. Как только я прошел мимо и внимательно рассмотрел все

200


Жорж Батай

тинах) чувствуется некоторая уравновешенность. Они поражают своим безразличием к обычным правилам. Нечто необъяснимое, выходящее за ус­тановленные рамки и остающееся при этом глу­хим к неодобрительным ремаркам со стороны, поднимает на более высокую ступень эти стихи и изображения, выполненные в поразительно на­сыщенной цветовой гамме. Что касается самого визионера Блейка, то он никогда не считал свои видения ценностью. Он не был сумасшедшим, просто они были для него человеческими, он ви­дел в них реальные создания человеческого духа. Мне бы хотелось привести здесь одно инте­ресное высказывание: «Многие спустились еще глубже в пропасть бессознательного, но так и не вернулись оттуда. Они заполонили сумасшед­шие дома, так как в наше время умалишенным считается человек, погруженный в символы бес-

это сборище преступников и безумцев, меня подвели к камере Блейка. Это был высокий бледный человек, ко­торый прекрасно выражал свои мысли. За всю историю демонологии не было ничего более невероятного, чем видения Блейка. Нельзя сказать, что он стал всего лишь жертвой обыкновенной галлюцинации, ведь он глубоко верил в истинность своих видений, беседовал с Мике-ланджело, ужинал с Семирамидой... Этот поразитель­ный человек стал живописцем призраков... В тот мо­мент, когда я вошел в его камеру, он рисовал блоху, чей призрак, по его словам, только что предстал перед ним...» На самом деле Блейк изобразил призрак блохи; рисунок, о котором идет речь — «The Ghost of a Flea», — сейчас хранится в галерее Тейт. Не будь у нас точных и непрерывающихся данных о жизни Блейка, которые, вероятнее всего, полностью исключают возможность подобного, пусть краткого, пребывания в Бедламе, мы бы серьезно отнеслись к рассказу, опубликованному



Литература и зло 201

сознательного. Что же касается Блейка, то только ему одному удалось зайти так же далеко, как они, сохранив при этом здравый ум. Настоящие по­эты, у которых не было иной веревки, связываю­щей их с дальним миром, — Ницше и Гельде-рин — так и смогли удержаться»*. Подобное представление о разуме обосновано лишь в той мере, в какой поэзия противопоставлена разуму. Однако если бы жизнь поэта подчинялась разу­му, естественность поэзии была бы нарушена. По крайней мере, произведение утратило бы свою неукротимость, независимость и силу, ли­шившись которых поэзия была бы ущербна. На­стоящий поэт чувствует себя ребенком в окружа­ющем мире; конечно, он способен, как Блейк или как ребенок, быть абсолютно здравомысля­щим, но это не означает, что ему можно дове­рить управление делами. Поэт не может повз-

в «Revue britannique». Мона Вильсон обнаружила ис­точник этой статьи. Обозреватель «Revue britannique» списал статью, появившуюся в марте 1833- года в Monthly Magazine». Так же как и в «Revue britannique», в «Monthly Magazine» речь шла о визионере Блейке и поджигателе Мартине, но о Бедламе говорилось только в части, имею­щей отношение к Мартину. Автор из «Revue britannique» просто поместил в Бедлам не одного, а двух персонажей. В исследовании Моны Вильсон («The Life of William Blake», London, Hart-Davis, 2nd ed. 1948) можно найти французский и английский тексты обеих статей. Таким образом, предоставляется возможность положить конец легенде, которой теперь есть достойное объяснение. Тем не менее, в 1875 году в «Cornhill Magazine» упоминались тридцать лет, якобы проведенные Блейком в сумасшед­шем доме. * W. P. Witcutt. BlakeA Psychological Study. London, Hollis and Carter. 1946. P. 18.

202


Жорж Батай

рослеть, он навсегда остается несовершеннолет­ним, вследствие этого возникает разрыв, прохо­дящий между жизнью и творчеством Блейка. Не­смотря на то что Блейк не был сумасшедшим, он всегда балансировал на грани безумия.

В его жизни был только один смысл: он отда­вал предпочтение видениям своего поэтическо­го гения, а не прозаической реальности внешне­го мира. Это глубоко поражает потому, что сам он был выходцем из низшего класса, где крайне сложно сделать подобный выбор, считающийся позерством для богатого и неуместным для чело­века разорившегося. Что касается бедняка, то он, наоборот, придает особое значение мольбам не­счастных. Вильям Блейк родился в Лондоне в 1757 году, в скромной семье шляпника (вероят­но ирландского происхождения). Он получил элементарное образование, однако благодаря заботам отца и своим исключительным данным (уже в двенадцать лет он писал замечательные стихотворения и проявлял редкие способности к рисунку) в четырнадцать лет его приняли в ма­стерскую гравера. Ему было довольно трудно, так как покупатели недоумевали, глядя на его фанта­стические композиции. Позднее его опорой ста­ла любящая жена Кэтрин Ваучер, ее удлиненное женское лицо можно было узнать во многих его картинах. Ей одной удавалось успокоить присту­пы лихорадки мужа. Она ассистировала ему в те­чение сорока пяти лет, до самой его смерти в 1827 году. В глубине души он чувствовал необ­ходимость выполнить сверхъестественную мис­сию, и окружающие проникались его достоин­ством. Однако как его политические, так и его моральные принципы неизменно шокировали всех. Он предпочитал носить красный колпак в тот момент, когда французские якобинцы счи-



Литература и зло

203


тались заклятыми врагами Лондона. Он был апологетом свободной любви, ходили слухи о том, что он хотел, чтобы его жена дала согла­сие жить с его любовницей. В реальности его жизнь не была богата событиями, вся она про­шла в неком внутреннем мире, населенном мис­тическими фигурами, которые были отрицани­ем внешней реальности, а также законов морали и связанных с ними обязательств. Для него тон­кое личико Кэтрин Ваучер приобретало смысл только в тот момент, когда оно занимало место в одном ряду с ангелами его видений, но порой, рисуя его, он отрицал сковывавшие Кэтрин ус­ловности, с которыми она предпочитала ми­риться. Это не вызывает никаких сомнений. Что касается его друзей, то они, как и исторические события того времени, преобразились и присо­единились к божественным явлениям прошло­го. Особенно ярко об этом переходе свидетель­ствует стихотворение, приложенное к письму скульптору Флаксману, датированное сентяб­рем 1800 года-.

Как Флаксман уехал в Италию, Фюзели* даро­ван был мне ненадолго.

Ныне же Флаксман оставил мне Хейли, другом тот станет и мне, благом моим на Земле.

Благо ж на Небе мое таково: Мильтон любил меня в детстве и явил мне свой лик,

Ездра пришел, с ним — Исайя-пророк, но в зрелости только Шекспир подал мне руку свою;

Бехман и Парацельс мне явились, ужас спус­тился с небес, с вышины,

Из глубины Преисподней — чудовищный, мощный толчок, сотрясающий Землю,

Художник из Цюриха.



204

Жорж Батай



И в Америке стала война. Ее ужасы все предо мною прошли;

Я океан пересек — и во Франции. Революция там началась под покровом насупленных туч,

И шепнули мне ангелы, что подобных виде­ний не вынести мне на Земле,

Без содружества с Флаксманом, что прощает Нервический Ужас.



САМОВЛАСТНОСТЬ ПОЭЗИИ

Многие пытались интерпретировать «психо­логию» (или мифологию) Вильяма Блейка, при­меняя к ней категорию «интроверсии» Карла Юнга. Следуя Юнгу, «интровертированная инту­иция способна воспринимать любые явления глубины сознания практически с такой же отчет­ливостью, как экстравертированное ощущение внешние объекты. Вот почему ради интуиции бессознательные образы приобретают достоин­ство вещей или объектов»*. По этому поводу В. П. Виткат цитирует Блейка, который считал, что «ощущения далеко не ограничиваются орга­нами чувств: человек ощущает гораздо больше, чем способны дать ему чувства (как бы глубоко они ни были обострены)»**. Словарь Юнга содер­жит в себе некоторую часть, находящуюся посе­редине: таким образом, то, что невозможно свес­ти к данным чувствам, говорит нам не только о том, что внутри нас (то есть о нашем интровер-тивном). Это поэтическое чувство. Несмотря на

* Цит. по: W. P. Witcutt. Blake A. Psychological Study. P. 23. ** «There is no natural religion» (2 nd. Series). В кн.: William

Blake. Poetry and Prose. Edited by G.Keynes. London,

Nonesuch Press, 1948. P. 148.



Литература и зло

205


то, что поэзия не принимает подобные чувства в их первозданном виде, она все же довольно ред­ко презрительно относится к окружающей все­ленной. Возможно, она всего лишь не желает согласиться с четкими границами между объек­тами, но это не мешает ей признавать их внеш­нюю оболочку. Что касается ближайшей действи­тельности, то она отрицает и разрушает ее, так как считает ее неким экраном, скрывающим от нас настоящее лицо мира. Однако поэзия согла­шается с внешним существованием орудий или стен по отношению к «я». В основе посыла Блей-ка лежит самоценность поэзии, внешней по от­ношению к «я». «Поэтический Гений, — говорится в небезызвестном тексте, — это реальный чело­век, а его тело или внешняя форма — это всего лишь производные от Поэтического Гения... Из­начально люди наделены равной внешней силой и совершенно так же они похожи (при все беско­нечном разнообразии) в своей Поэтической Ге­ниальности... Религии всех Народов происходят из характерного для каждого Народа способа принятия Поэтического Гения. Все люди похожи (в то же время оставаясь бесконечно разнообраз­ными), то же самое происходит и с Религиями и со всем, что им близко, все они произошли из одного источника. А источник этот — истинный человек, другими словами Поэтический Гений»*. Отождествление человека и поэзии обладает многочисленными способностями, оно способ­но не только противопоставить мораль и рели­гию, превратить религию в творение человека

«All religions are ona» («Все религии суть одна рели­гия») ок. 1788. Ibid. P. 148—149. «Все люди похожи бла­годаря Поэтическому Гению». Лотреамон говорил: «По­эзия должна создаваться всеми, а не одним».



206

Жорж Батай



(а не Бога или трансцендентности разума), но и подарить поэзии мир, в котором мы живем и двигаемся. Несомненно, этот мир просто не­возможно свести к вещам, которые, будучи пора­бощены нами, все же остаются чуждыми нам. Это далеко не мир труда — невежественный, прозаи­ческий и непривлекательный (в глазах «интро­вертов», не способных увидеть поэзию во внеш­нем, истина мира заключена в истине вещей): только, поэзия, обладающая силой отрицания и разрушения границ вещей, способна привести нас к отсутствию границ; таким образом, мы по­нимаем, что мир дается нам лишь тогда, когда имеющийся у нас его образ священен, ведь все, что священно, — это и есть поэзия, и наоборот, все, что есть поэзия, — священно.

Итак, религия является всего лишь следстви­ем поэтического гения. Религия не обладает ни­чем, чего бы не было в поэзии, в ней нет ничего, что связывало бы поэта с человечеством, а чело­вечество, в свою очередь, со вселенной. В прин­ципе, сама религия отличается формальным и достаточно жестким характером, она действу­ет в интересах лишь небольшой группы людей (тем самым подчиняясь обыденным или непра­ведным* потребностям нравственности), рас­стояние между ее образом и поэтической исти­ной увеличивается; точно так же поэзия, пусть формально, но находится в бессильных руках рабских существ. Примечательно, что сложнос­ти подобного рода встречаются на каждом шагу ведь в сущности любая общая истина чем-то на­поминает особую ложь. Вряд ли в мире сущест­вует хоть одна религия или поэзия, которая не

Иными словами, направленных на достижение матери­альной, и даже совпадающей с целью индивида-эгоиста.


Литература и зло

207


лжет. Не существует ни религии, ни поэзии, ко­торые бы не опускались к полному непонима­нию толпой окружающего мира, однако это не мешает ни той, ни другой с завидным постоян­ством отбрасывать нас за пределы нас самих, ту­да, где смерть уже не является противоположно­стью жизни. Если быть более точным, то следует добавить, что нищета поэзии или религии нахо­дится в зависимости от того, в какой степени интроверт сводит их к своим навязчивым лич­ным переживаниям. Нам стоит уважать Блейка за то, что ему удалось освободить индивидуаль­ный образ и от той, и от другой, он наделил их той неповторимой ясностью, когда религия смогла обрести свободу поэзии, а поэзия полу­чила верховную власть религии.

ОБЪЯСНЕНИЕ МИФОЛОГИИ БЛЕЙКА ЧЕРЕЗ ПРИЗМУ ПСИХОАНАЛИЗА ЮНГА

На самом деле у Блейка не было настоящей интроверсии; его интроверсия обладала всего лишь одним значением — она имела непосред­ственное отношение к особенности и свободно­му выбору созданных им мифов. Имели бы для других такое огромное значение все божествен­ные лица его собственной вселенной, которые вели бесконечные битвы в его длинных стихо­творениях?

Обычно мифология Блейка касается непос­редственно самой проблемы поэзии. В том случае, когда в поэзии присутствуют мифы, предложенные ей традицией, она лишается сво­ей независимости и уже не обладает внутренней высшей властью. Она становится покорным рас­сказчиком, которому остается лишь проиллюст-


208

Жорж Батай



рировать легенду, форма и смысл которой от не­го не зависят. Если же это самостоятельное про­изведение, так называемый плод авторского во­ображения, то подобные сиюминутные явления лишены какой бы то ни было убедительности, а их истинный смысл понятен лишь самому по­эту, Итак, становится ясно, что даже если авто­номной поэзии удается создать миф, то, в конеч­ном итоге, мифа в ней все равно нет.

Реальное положение вещей таково, что наш мир уже не рождает новые мифы, что же касает­ся тех, которые появляются в поэзии, то, если они не являются предметом религии, за ними скрывается только пустота: говорить об Энит­хармон еще не значит открывать ее истину, ско­рее, это похоже на признание того, что в том ми­ре, куда ее напрасно зовет поэзия, Энитхармон не существует. В чем же заключается парадокс Блейка? Возможно, в том, что он определяет суть религии как суть поэзии, а возможно, в при­знании, которым объясняется бессилие, то, что поэзия сама по себе, увы, не способна быть ни свободной, ни иметь объективную ценность. Ко­роче говоря, на самом деле поэзия не может быть одновременно и поэзией и религией. Ско­рее, она означает отсутствие религии, которой должна была бы стать. Она — религия и в чем-то похожа на воспоминание о любимом человеке, объясняющем невозможному понятие потери. Вне всякого сомнения, она самовластна, но точ­но так же, как самовластно желание, а не облада­ние вещью. Да, поэзия обладает правом заявлять о границах своих владений, но стоит нам обра­тить пристальное внимание на эти владения, как сразу же становится ясно, что здесь не обошлось без обыкновенного обмана — ведь это не владе­ния, а всего лишь бессилие поэзии.



Литература и зло

209


Вместе с появлением поэзии рушатся оковы, и не остается ничего, кроме бессильной свобо­ды. О Мильтоне Блейк говорил, что тот, «подоб­но всем поэтам, принадлежал к партии демонов, даже не подозревая об этом». У религии, облада­ющей чистотой поэзии, как и у религии с требо­ваниями поэзии, власти не больше, чем у дьяво­ла — чистой поэтической сути; независимо от ее желания, поэзия не способна созидать, она мо­жет только разрушать и превращаться в истин­ную лишь благодаря бунту. Рай лишил Мильтона его поэтического вдохновения, поэтому он был вынужден искать его в грехе и проклятии. Что касается поэзии Блейка, то вдали от «невозмож­ного» она тоже далеко не расцветала. Его сти­хотворения поражают своими размерами, они населены несуществующими призраками, но, несмотря ни на что, им не удается заполнить ра­зум, наоборот — они опустошают его и прино­сят лишь горькое разочарование.

Смысл их существования заключен в разоча­ровании, так как они сотканы из отрицания его общих требований. Свою независимость ви­дения Блейка приобретают лишь в творческом порыве, потому что капризные желания беспо­рядочного воображения отказывались соответ­ствовать выгоде. Нельзя однозначно сказать, что Уризен и Лува бессмысленны. Лува олицетворяет собой божество страсти, а Уризен — разума. Сво­им существованием эти мифические фигуры обязаны далеко не логическому развитию зало­женного в них смысла. К тому же совершенно бессмысленно рассматривать их с близкого рас­стояния. Только последовательное методичес­кое изучение этих фигур приведет нас к разгадке «психологии Блейка», однако он прежде всего ведет к потере собственной отличительной чер-



210

Жорж Батай



ты, которой является поразительный порыв чувств, вдыхающий жизнь в эту особенность, ко­торый невозможно свести к выражению логиче­ских сущностей, так как сам он представляет со­бой не что иное, как просто прихоть, а логика сущностей не имеет для него никакого значения. Соответственно, совершенно бессмысленно бы­ло бы сводить изобретение Блейка к доступным всем фразам и общим меркам. В. П. Виткат пи­шет: «Четверка Зоа существует не только у Блей­ка. Сюжет, который они представляют, проходит через всю литературу, однако только Блейку уда­ется увидеть их такими, какими они, возможно, были на первой ступени их мифологического состояния». Сам Блейк предпринимает попытки объяснить смысл трех своих вымышленных со­зданий: имя Уризена чем-то напоминает «гори­зонт» и «резон», он князь Света, он -— Бог, «жесто­кий разрушитель, а не Спаситель». Лува, имя которого похоже на «Love», напоминает о любви, подобно имени греческого Эрота, — это дитя огня, живое воплощение страсти: «Его ноздри дрожат от испепеляющего пламени, его кудри похожи на лес, полный диких зверей, где поблес­кивает бешеный львиный глаз, откуда доносится вой волка и дикий рык льва, где орел скрывает орленка на скалистом уступе над пропастью. Его грудь открыта подобно звездному небу...» Лос, «Дух Прорицания», относится к Луве как Апол­лон к Дионису; он очень тонко выражает всю силу и величие воображения. Лишь значение четвертого, Тхармаса, скрыто от нашего взгляда, тем не менее В. П. Виткат, ни на секунду не заду­мываясь, дополняет три функции — ума, чувства и интуиции — четвертой: ощущением. Действи­тельно, Блейк говорит о том, что четыре Зоа — «четыре вечных чувства человека»: то есть в каж-

Литература и зло

211


дом из нас заключены четыре силы («four Mighty Ones»). В принципе, эти четыре функции В. П. Витката равны психологическим функциям К. Г. Юнга, более того, их вполне можно было бы считать основополагающими, и мы легко могли бы найти их как у Святого Августина, так и в еги­петской мифологии и даже... в «Трех мушкете­рах» (которых на самом деле четверо) или в «Четырех Праведниках» Эдгара Уоллеса! Рассуж­дения эти не так безумны, как кажется на первый взгляд, они достаточно обоснованны и разумны для тех, кто видит их вовне, со стороны бесфор­менного чувства, которое стремился передать Блейк. Однако чувство это реально ощущается только в чрезмерности, там оно нарушает обыч­ные границы и уже ни от чего не зависит.

Конечно, психоанализ не мог не выбрать в ка­честве своего объекта мифологическую эпопею Вильяма Блейка, необычную остроту его видения, ее необходимость, распространение и страдания, порождение ею новых миров, ее бесконечные битвы между властвующими или бунтующими божествами. Во всем этом несложно заметить и влияние и рассудок отца, а также бурное вос­стание сына. Вполне понятным кажется желание пуститься на поиски усилия, направленного на примирение противоположностей, желания ус­покоенности, объясняющего в конечном итоге бесконечные бесчинства войны. Тем не менее, прибегнув к психоанализу, не важно, фрейдов­скому или юнговскому, сможем ли мы найти что-нибудь помимо самих результатов психоанализа? Соответственно, пытаясь понять Блейка через те­орию Юнга, мы скорее всего узнаем больше о Юнге, чем о стремлениях Блейка. Не имело бы никакого смысла методично рассматривать изло-



212 Жорж Батай

женные объяснения. Изначальная посылка не на­столько уж абсурдна. То, о чем мы говорим, у вели­ких поэтов-символистов является борьбой богов, воплощающих функции души, а в конце — следу­ющим за борьбой мигом успокоенности, когда все страдающие божества, соответственно иерархии всех функций, займут надлежащие им места. Одна­ко эта истина туманна и вызывает некоторое не­доверие: у меня возникает впечатление, что при таком положении вещей анализ стремится заклю­чить неординарное произведение в рамки, кото­рые могут уничтожить его, и подменяет пробужде­ние одуряющей тяжестью дремоты. Единственно правильный ответ содержится в вечной гармонии, которой Блейк, несмотря ни на что, достиг, пусть даже пройдя через невыносимые страдания, что же до Юнга или В. П. Витката, то для них в гармо­нии — окончании — путешествия заключено го­раздо больше смысла, чем в неспокойном пути.

Можно допустить подобное сведение Блейка к миру Юнга, но все же оно не принесет должно­го удовлетворения. Если же мы будем читать Блейка, то увидим, что он оставляет нам надежду на невозможность сведения мира к неким узким рамкам, где все совершенно ясно, все распреде­лено заранее, где нет места ни исследованиям, ни волнению, ни пробуждению, где мы просто обязаны следовать единожды выбранной дороге, спать и смешивать наше дыхание с непрестан­ным тиканьем вселенских часов сна.

СВЕТ, УПАВШИЙ НА ЗЛО: «БРАКОСОЧЕТАНИЕ РАЯ И АДА»

Психоанализ стремится к ясности, которой ничего не может противопоставить мечтатель-

Литература и зло

213


ная беспорядочность фантастических произве­дений Блейка. Однако это вовсе не означает, что мы должны уделять меньше внимания этой бес­порядочности. Мадлен Казаиян пишет: «На всем протяжении этих неспокойных и запутанных по­вествований появляются одни и те же персонажи, они умирают, воскресают, рождаются вновь и вновь в различных обстоятельствах. Например, Лос и Энитхармон — дети Тхармаса и Эон, а Ури-зен — это их сын; однако в другом месте он уже рожден от Вол; это уже не создатель мира, его за­дачей является лишь обустройство этого мира по законам разума. Позднее, в «Иерусалиме», один мир будет считаться творением Элохима, а дру­гой — Вечных; возможен и такой вариант, что он будет целиком исходить от «всеобщего человека». В «Четверке Зоа» Уризен зовется Уртоной и пре­вращается в призрака Лоса, а в другом стихотво­рении — «Мильтон» — он продолжает играть ту же роль и отождествляется с самим Сатаной. На этот раз — это сумрачное чудовище дальнего света; после мрачного и холодного Севера, в за­висимости от предназначенной для него судьбы перед ним открываются другие страны. Чаще все­го он был и остается до сих пор Иеговой из Биб­лии, ревностным создателем религии Моисея, од­нако в Иерусалиме к нему взывают как к богу про­щения, в таком случае — это уже особая милость, дарованная везде «агнцем» или Христом. Тем не менее, уже в другом месте Блейк, пытаясь персо­нифицировать видение воображения, называет его Иегова Элохим. В данном случае вряд ли есть шанс дать безупречную интерпретацию. Возни­кает впечатление, что поэт постоянно пребывает или в кошмаре или в озарении...»*

William Blake. Poèmes choisis. Introduction. P. 76—77.

214

Жорж Батай



Многообразие хаоса подтверждается тем фак­том, что он может вести к «возможному», тому, что поддается определению, однако если мы обра­тимся к более ранним произведениям, то он пред­станет перед нами совсем в другом свете — в зна­чении невозможного, иными словами, в значении поэтической жестокости, а далеко не порядка и расчета. Хаосу не дано стать достойным ответом на провидение вселенной, он более схож с про­буждением в ночи, а там в качестве ответа всегда выступает только поэзия, пусть тревожная и не скованная никакими рамками.

Как в жизни, так и в творчестве Блейка вни­мание приковывается к его постоянному при­сутствию при всем, что только находится в распоряжении мира. Существует гипотеза, со­гласно которой Блейк подходит под тип ин­троверта Юнга, но с ней вступает в противо­речие тот факт, что у Блейка можно найти все, чего бы ему ни хотелось: здесь и песни, и задор­ный детский смех, и чувственные игры, и жар, и опьянение таверн. Больше всего в жизни его раздражали законы нравственности, препятст­вующие утехам.



Вот если бы в церкви давали пивка Да грели бы грешников у камелька.

Такое простодушие открывает перед нами мо­лодого, бесхитростного поэта. Что касается твор­чества, отягощенного ужасом, то оно началось с безудержного веселья «свирелей» (тогда, когда Блейк написал «счастливые песни, неизменно вы­зывающие радость и смех у детей»).

Эта радость объявляла о самом странном бра­косочетании, какое только могли объявлять «свирели».


Литература и зло

215


Поэт был молод, ничто не могло напугать его, именно его юношеская смелость была способна разрешить любые противоречия: он решил осо­бо отметить необычное бракосочетание — союз Рая и Ада.

Мы не должны пройти мимо необычных фраз Вильяма Блейка. В них заключен истори­ческий смысл, имеющий огромное значение: то, что они описывают, в конечном итоге является примирением человека со своим страданием, со своей смертью, с той силой, которая сталки­вает его туда. Они стоят на ступень выше про­стых поэтических фраз. Им удается с требуемой точностью отразить неизбежное возвращение к финалу человеческой судьбы. Позднее Блейк выражал свое волнение с какой-то непонятной растерянностью и беспорядочностью, причем в этом он достиг совершенства: находясь на высшей ступени растерянности, он наблюдает за движением, которое на всей своей протяжен­ности, во всем своем объеме и со всей присущей ему жестокостью влечет нас к худшему и в то же время возносит к вечному. Блейк никогда не был философом, но, несмотря на это, ему удалось настолько сильно и глубоко сформулировать суть вещей, что этому мог бы позавидовать и философ.

«Источник движения находится в противопо­ложностях. Для Бытия Человека необходимы и Влечение и Отвращение, и Мысль и Действие, и Любовь и Ненависть.

Сама противоположность возникает из того, что верующие называют Добром и Злом. Что ка­сается Добра, то оно пассивно и подчиняется Мысли. Зло, наоборот, активно и возникает из Действия.

Таким образом, Добро — это Рай. Зло — это Ад...


216

Жорж Батай



Бог всегда будет наказывать Человека за Действие-Жизнь представляет собой Действие и проис­текает от Тела, а Мысль неотрывно связана с Дей­ствием и служит ему оболочкой. Действие — это Вечный Восторг». Вот какова та необычная форма, которую об­рело «Бракосочетание Рая и Ада», предлагающее человеку отнюдь не покончить с кошмарами Зла и не отводить взгляд, а, скорее, наоборот, посмо­треть на них открыто и пристально. Такого рода условия ни в коей мере не располагали к отдыху. Итак, Вечный Восторг в то же время является и Вечным Пробуждением: вся деятельность Рая, возможно, и заключалась в бесполезном отвер­жении Ада.

Пробным камнем в жизни Блейка была какая-то особая радость чувств. Чувственность противопо­ставляет его примату мысли. Именно во имя чувст­венности он осуждает законы нравственности. Он пишет. «Гусеница оскверняет лучшие листья, а свя­щенник оскверняет чистейшие радости». Все творчество Блейка является живым воплощением призыва к чувственному счастью, к переполнению возбужденных тел. «Похоть козла — щедрость Бо­жья» и затем: «нагота женщины — творенье Божье». Однако совершенно невозможно ограничить чувственность Блейка рамками банального объ­яснения, которое способно лишь отрицать ре­альную чувственность и видеть в ней исключи­тельно пользу для здоровья. По своему духу эта чувственность близка Действию, иными словами Злу, которое сводит ее к ее же глубинному смыс­лу. Если мы говорим о том, что нагота — это тво­ренье Божье, а похоть — Его щедрость, то в этом заключается истина, возвещаемая мудростью Ада. Блейк пишет:



Литература и зло

217


Шлю жене я пожеланье

Дать мне то, что дарят шлюхи,

Ясность в исполнении желанья.

А, например, в другом месте он с поразительной точностью описывает всплеск действия, точнее, жестокости, в котором ему представляется Зло. Вот стихотворение, в котором рассказывается сон:



Я храм увидел золотой, — И оробел. Он был открыт, И тьма народа перед ним Молилась, плакала навзрыд.

Увидел я змею меж двух Колонн, сверкавших белизной. Сбив створки с петель золотых, Она вползла в проем дверной.

В рубинах, перлах гладкий пол Раскинулся, как жар горя. А склизкая ползла, ползла И доползла до алтаря.



На вино и хлеб святой Изрыгнула яд змея. Я вернулся в хлев свиной. Меж свиней улегся я*.

* Вряд ли можно было бы лучше описать половой акт, чем через нарушение священного запрета. За вышеприведен­ным стихотворением в сборнике следует еще одно, кото­рое помогает вникнуть в смысл данного высказывания:



Вора просил я персик украсть, Мне был молчаливый отказ.

218 Жорж Батай

Вне всякого сомнения, Блейк отдавал себе от­чет в том, какое значение заключено в этом сти­хотворении. Возможно, золотой храм — это тот, который находится в «Саду Любви» из «Песен Познания» и на фронтоне которого написано «Ты не должен».

Нельзя сказать, что мысль Блейка обращалась только к чувственности и сопровождающему ее ощущению ужаса, она стремилась познать исти­ну зла.

В одном из своих стихотворений, которое позднее стало классическим, он изобразил ее в образе Тигра. Некоторые строчки не подвла­стны банальному истолкованию. Впервые глаза были настолько широко раскрыты перед све­том зла:



Тигр, тигр, жгучий страх, Ты горишь в ночных лесах. Чей бессмертный взор, любя, Создал страшного тебя?

Чей бы молот, цепи чьи, Чтоб скрепить мечты твои?

Стройную даму просил я возлечь Но брызнули слезы из глаз.

Тут ангел вору Моргнул, а гибкой Леди поклон Отвесил с улыбкой

И овладел,

Между шуткой и делом Ламой податливой, Персиком спелым.

Литература и зло 219



Кто взметнул твой быстрый взмах, Ухватил смертельный страх?

В тот великий час, когда Воззвала к звезде звезда, В час, как небо все зажглось Влажным блеском звездных слез,

Он, создание любя, Улыбнулся ль на тебя? Тот же ль он тебя создал, Кто рожденье агнцу дал ?

Однако мне кажется, что в пристальном взгля­де Блейка я различаю не столько решимость, сколько страх. У меня возникает впечатление, что практически невозможно еще глубже загля­нуть в бездонную пропасть, существующую в са­мом человеке, чем в этом образе Зла:



Сердце людское в груди Бессердечъя; Зависть имеет лицо человечье; Ужас родится с людскою статью; Тайна рядится в людское платье.

220


Жорж Батай

Каталог: media -> library
media -> Сто восемь минут…
media -> Урок-открытие творческого портрета М. Цветаевой (Подтема закрыта) Проблемно диалогическая технология открытия новых знаний
media -> Вот лишь самые невинные вопросы о Томе Крузе, на которые отвечает в своей сенсационной книге знаменитый биограф голливудских звезд Йен Джонстоун!
media -> Внеклассное мероприятие. Номинация «Творчество Фёдора Абрамова глазами современных школьников»
media -> Содержание от редактора история
library -> Лекции «Кризис маскулинности»
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   20

  • САМОВЛАСТНОСТЬ ПОЭЗИИ
  • ОБЪЯСНЕНИЕ МИФОЛОГИИ БЛЕЙКА ЧЕРЕЗ ПРИЗМУ ПСИХОАНАЛИЗА ЮНГА
  • СВЕТ, УПАВШИЙ НА ЗЛО: «БРАКОСОЧЕТАНИЕ РАЯ И АДА»