Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Книга известного французского писателя, философа и искусствоведа Жоржа Батая (1897-1962) включает два произведения «Теория религии»




страница10/20
Дата11.01.2017
Размер3.99 Mb.
ТипКнига
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   20

.>.

МИШЛЕ

Трудно найти кого-нибудь наивнее Мишле, кто бы делал ставку на такие простые идеи: на его взгляд, как Торжество Истины и Справедливости, так и возвращение к законам Природы предопре­делены. С этой точки зрения его творчество представляет собой яркий пример веры. Однако, несмотря на то, что он с трудом различал грани­цы разума, страсти, противоречащие разуму, — вот на чем по-настоящему следовало бы заост­рить внимание, — иногда находили в нем своего соучастника. Что касается «Ведьмы», то я до сих пор спрашиваю себя, как ему в голову могла прийти идея написать произведение подобной направленности (возможно, это всего лишь дело случая, по всей видимости, некие материалы, хра­нившиеся годами и до сих пор не использован­ные, наконец нашли себе применение и потребо­вали дополнительной обработки). «Ведьма» по­ставила своего автора на одну ступень с теми, кто терпимее других говорил о Зле.

На мой взгляд, он потерялся. Те дороги, кото­рыми он продвигался вперед — часто наугад, толкаемый «нездоровым» любопытством, — все же могли привести его к нашим истинам. Несо­мненно, пути эти были путями Зла. Однако это Зло существенно отличается от того, которое со­вершаем мы, используя силу, тем самым нанося вред слабым, оно, наоборот, наперекор нашим собственным интересам, диктуется желанием, сумасшедшим от всепоглощающего чувства сво-

Литература и зло

183


боды. Мишле, как никому другому, удалось заме­тить ту узенькую окольную тропку, на которую свернуло Добро. В меру своих сил он старался найти этому повороту законное объяснение: ведьма была жертвой и погибала в бушующем пламени. Таким образом, совершенно естествен­но произошла подмена установленных теолога­ми ценностей. Встает вопрос, не сместилось ли Зло в сторону палача? Ведь ведьма становилась неким обобщенным образом всего страдающего человечества, всех тех, кто подвергается гонени­ям со стороны сильнейших. Вполне вероятно, что подобная точка зрения имела под собой не­кие основания, быть может, она даже в чем-то могла помешать историку заглянуть дальше. Тем не менее, за его защитительной речью скрывает­ся весьма важный шаг.

Совершенно очевидно, что Мишле руководи­ла сила, сродни одурманенности Злом, это мож­но было сравнить только с помрачением рас­судка.

Бездна Зла обладает поразительной притяга­тельностью, причем сила этой притягательности не зависит от тех выгод, которые непосредствен­но связаны с дурными поступками (или, по край­ней мере, с некоторыми из них; однако если мы подвергнем тщательному рассмотрению все до­роги Зла в их совокупности, то нам станет совер­шенно ясно, насколько редко они ведут к удовле­творению личных интересов!). Особенно точно на всю глубинную сложность нравственной про­блемы указывает та чудовищная и притягатель­ная прелесть, которая явственно проступает сквозь все ужасы шабашей. Разговор о «Ведьме» (если рассматривать ее в историческом плане, то это одна из наименее неудачных книг о месте магии в христианском обществе — работ, кото-


184

Жорж Батай



рые в полной мере отвечают требованиям науки, среди них нет вообще, — а в плане поэтики — шедевр Мишле) дает мне шанс по возможности разумно поставить проблему Зла.

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Если мы обратимся к историческим корням проблемы, то сможем найти ей достойное объ­яснение и, в конце концов, придем к противопо­ложению чародейства и жертвоприношения. Именно в христианском мире эта оппозиция за­сияла новым светом, она была озарена отблеска­ми бесчисленных костров*. Однако, в глубине, она всегда была и остается практически неиз­менной, причем, с одной стороны, она касается социальной инициативы, составляющей непо­средственно связанное с религиями достоинст­во жертвоприношения, — и, с другой стороны, инициативы частной, не социальной, обозна­чающей подозрительный, связанный с приме­нением магии смысл чародейства. Вероятно, подобного рода константа отвечает некой обычной потребности, высказывание которой должно было бы приниматься благодаря оче­видности.

Что касается самого колдовства, то о нем у нас нет практически никакой информации (в основном мы знакомы с ним по судебным процессам, и есть все осно­вания опасаться, не могли ли следователи, располагая пытками, принуждать свои жертвы говорить то, что они хотят от них услышать, а не то, что есть на самом деле), тем не менее, о гонениях, которым оно подверг­лось, существуют совершенно точные сведения, о кото­рых Мишле прекрасно знал.


Литература и зло

185


Бот на что здесь необходимо в первую оче­редь обратить внимание.

Подобно насекомым, которые, при опреде­ленных условиях, скопом устремляются к лучу света, так и мы все безотчетно стремимся в об­ласть, прямо противоположную той, где царит смерть. Обычной двигательной силой человече­ской деятельности является непреодолимое же­лание достичь пункта, максимально удаленного от похоронной сферы (яркими отличиями кото­рой являются гниль, грязь, скверна): только бла­годаря непрекращающимся усилиям с нашей стороны нам удается уничтожить повсюду сле­ды, знаки и символы смерти. А затем, при хоро­шем стечении обстоятельств, мы стараемся уничтожить и следы наших усилий. Наше жела­ние возвыситься — это только одно из многхь численных проявлений той мощной силы^кото^ ^рая влечет на"С к аншпидам смертй~"Нёдь тох. ужас, который внуптя тот бог_атым рабочие, та па­ника, поглощающая м.едкихБуржуа.~кодаа-а1м:" JPQ3HT опасность скатиться до положения про-



""" Таким образом, эта болезненно-тревожная склонность значит гораздо больше в утвержде­нии наших моральных принципов, чем непо­средственно в наших рефлексах. Возникает впе­чатление, что наши утверждения как бы окутаны густым туманом: громогласные фразы придают негативному отношению позитивный смысл, скрывая откровенную пустоту за блеском сияю­щих ценностей. Что же касается нас, то мы спо-



186

Жорж Батай



собны только выдвинуть всеобщее благо — лег­кий заработок и обеспеченный мир — цели за­конные и в то же время чисто негативные (име­ется в виду исключительно стремление как можно дальше отдалить смерть). Если мы опус­тимся на уровень житейской мудрости, то сразу же увидим, что наше мировоззрение легко сво-дим£^^0/Эяем«щ^анХз£о_Л£^^ '"""""В-йтом мнение Мишле совпадает с мнениями самых мудрых.

Это отношение, равно как и принципы, непо­колебимы. Хотя бы потому, что являются, остают­ся и обязаны оставаться основой. Но нам вряд ли бы удалось придерживаться их полностью. Ино­гда, просто ради поиска преследуемой ими выго­ды, необходимо действовать наперекор им. Порой жизнь требует не бежать от теней смерти, а, напро­тив, позволить им вырасти в ней — пусть даже на границе потери чувств, там, где кончается сама смерть. Постоянное возвращение ненавидимых элементов — к чьей противоположности на­правлены движения жизни — задано и при нор­мальных условиях, однако подобной заданности недостаточно. Мало TorOjjjrj^Tpfflji^iepTJi^o^pe«^_ даются помимомйшшаа'щи^ы-дзбязан^шце^и^го своей воле BOCKpemjrrbjag£^rjpH4£M^^

~ноТггя*1£з-даны0й"3^^ а не

"Нму^м^ртьТгДяя^тойцели мы исполюуем!1СЩ£1. ТтщГ'кот^шЕе^одгШм^юхдас.^- в згжгельньгх за-



- них,безк*5н*гаоживдя10т^^ '"■"ладотГраз/щ^

,/^^ё7нагяа~деяге5ьность стремится избёжатьГХГГОД-



юсле; 1 даже комически?

^йр^с^йшяпо^

ÎCKyCCTBOM,



Литература и зло

187


В конце концов, сколь бы ни было мало зна­чение тех элементов, которые бы мы хотели ис­ключить из своей жизни, но которым удается воз­вращаться туда различными окольными путями искусства, они тем не менее являются настоящи­ми знаками смерти: например, если мы смеемся, если плачем, все дело в том, что в данный кон­кретный момент нам, невольным ли жертвам игры или хранителям тайны, смерть представля­ется легкой. Однако не стоит думать, что мы пере­стали испытывать перед ней ужас, просто на ка­кой-то миг нам удалось его преодолеть. Вполне вероятно, что подобные движения жизни, вы­званные таким способом, не приносят практиче­ской пользы: они, увы, не обладают убедительной силой движений, возникающих из отвращения и дающих чувство необходимой работы. Несмот­ря ни на что, они обладают определенной цен­ностью. Смех учит: мудро стараясь избежать элементов смерти, мы тем самым пытаемся со­хранить жизнь; в то время как, попадая в область, из которой мудрость приказывает нам бежать, мы проживаем жизнь. Ведь безумие смеха — это не что иное, как видимость. Воспламеняясь от со­прикосновения со смертью, извлекая из знаков, представляющих пустоту, удвоенное понимание бытия, ради того, чтобы вернуть — пусть даже на­сильственным путем — то, что необходимо было устранить, он лишь на какое-то время выводит нас из тупика, куда загоняют жизнь те, кто умеет только сохранять.

Если я попытаюсь выйти за рамки очерчен­ной мною задачи — разумно поставить пробле­му Зла, то следует отметить, что существо, кото­рым каждый из нас является, представляет собой прежде всего существо конечное (то есть смерт-



188

Жорж Батай



ный индивид). Несмотря на то что любой инди­вид нуждается в собственных границах, он не может с ними примириться. Ему удается утвер­дить свою суть, только нарушая необходимые для него границы. Конечность единственных, знакомых существ составила бы — стоит с этим согласиться —- полную противоположность дру­гим свойствам бытия, если бы ситуация не облег­чалась предельной шаткостью. Однако это не имеет значения: когда речь идет об искусствах, постоянно поддерживающих в нас тревогу, а также способность ее преодолеть, мне остается лишь обратить внимание на то, что они наследу­ют религиям. И наши трагедии, и наши комедии являются всего лишь продолжением древних об­рядов жертвоприношения, порядок которых в полной мере соответствует моим описаниям. Следует отметить тот факт, что практически все народы придавали огромное значение торжест­венному истреблению животных, людей и расте­ний, порой действительно ценных, либо просто считающихся таковыми. Такого рода истребле­ние по сути считалось преступным, но вершить его было долгом общины. Нельзя не отметить, что цели жертвоприношений крайне отлича­ются между собой, тем не менее источник этой повсеместной практики следует искать само­стоятельно и как можно дальше. Некоторые на­иболее здравомыслящие умы считали жертво­приношение институтом, строящим фундамент социальных связей (хотя они не вдавались в исследование того, почему же кровопролитие быстрее других средств устанавливало соци­альные связи). Итак, если мы должны прибли­жаться — как можно ближе и как можно чаще — непосредственно к объекту нашего ужаса, если введение в жизнь, с по возможности меньшим

Литература и зло

189


для нее вредом, как можно большей суммы про­тиворечащих ей элементов определяет нашу натуру, — то сам процесс жертвоприношения уже не является тем обычным, но все-таки непо­нятным человеческим образом действий, каким казался до сих пор. (Может быть, следовало бы сделать так, чтобы настолько видный обычай «в полной мере отвечал некой элементарной по­требности, высказывание которой принимается только благодаря очевидности».)

Естественно, возможно большая сумма обыч­но не так велика, как кажется, а с целью уменьше­ния убытков обращались к помощи плутовства. И вот тогда все находилось в прямой зависимос­ти от силы относительной: если какому-нибудь народу это нравилось, то дело заходило и дальше. Ацтекские гекатомбы ярко показывают весь тот ужас, которого можно было достичь. Примеча­тельно, что среди тысяч ацтекских жертв Зла по­падались не только пленные: война служила хо­рошим поставщиком для жертвенников, смерть в бою приравнивала соплеменников к погибшим на алтаре. Известны факты, когда во время неко­торых празднеств мексиканцы бросали на жерт­венные алтари собственных детей. Но с подоб­ной ситуацией плохо согласуется сам характер процедуры, предполагающий восхождение к на­ивысшей переносимой степени ужаса. Жизненно необходим был закон, который бы мог карать тех, кто спокойно наблюдал, как их детей ведут в храм. Граница, у черты, — потеря чувств.



Человеческая жизнь содержит в себе подоб-

~бы обойтись безискуссдв^г —

Сам фактТтбворящий о том, что моменты ин­тенсивности жизни нужны для создания и под­держания социальных связей, по своему значе-


190

Жорж Батай



нию второстепенен. Возможно, связи должны быть установлены, и несложно догадаться о том, что жертвоприношение могло бы этому активно способствовать: именно такие моменты интен­сивности являются в то же время моментами чрезмерности и слияния существ. Однако чело­веческие существа были доведены до точки плавления не ради создания обществ (подобно кускам металла, которые, плавясь, образуют один новый цельный кусок). В тот момент, когда мы — через тревогу и ее преодоление — при­ближаемся к самому слиянию, к тем состояниям, для которых характерны смех и слезы, у меня создается впечатление, что мы доступными че­ловеку средствами даем ответ на самое простое требование конечных существ.

ЧАРОДЕЙСТВО И ЧЕРНАЯ МЕССА

Несмотря ни на что, образование социальных связей не является первопричиной жертвопри­ношения, скорее оно даже способно ослабить в нем благородное начало. Жертвоприношение призвано сыграть одну из самых возвышенных ролей в жизни города, оно соединяется с забота­ми самыми чистыми, самыми святыми и в то же время самыми консервативными (особенно что касается поддержания жизни и общественных учреждений). Однако в действительности все то, что оно создает, максимально удаляет от перво­начального движения, в котором заключается смысл жертвоприношения. Что касается чаро­действа, то здесь все иначе. Те, кто сами творили обряды жертвоприношения, прекрасно понима­ли, что по сути своей заклание жертвы является преступлением. Но они шли на это во имя некое-



Литература и зло

191


го блага. В конечном итоге целью жертвоприно­шения было Добро. Однако процедура искажа­лась, а иногда и просто не удавалась. Очевидно, что чародейство произошло далеко не от прова­ла жертвоприношения, именно поэтому оно не терпит крах. Здесь цель чужда, а порой и про­тивоположна Добру (именно этим оно сущест­венно отличается от жертвоприношения). При подобных обстоятельствах практически не остается никаких шансов, что то нарушение границ, которое лежит в его основе, умерится. Вполне вероятно, что оно станет еще более явным.

Если только существует подобная возмож­ность, что жертвоприношение уменьшает втор­жение неясных элементов, в своем воздействии оно опирается на достигнутое противоречие, не забывая обратить внимание на чистоту и бла­городство жертвы, а также мотивов ее заклания. Что касается чародейства, то с его стороны мо­жет исходить лишь настойчивое подчеркивание тяжелого элемента. Следует отметить, что подоб­ная настойчивость в области магии не является определяющей, однако находит там себе место. Например, в средние века колдовство практичес­ки стало перевернутым двойником совпадавшей с моралью религии. Нам мало что известно о ша­баше — сохранились лишь некоторые записи допросов, причем обвиняемые, изнуренные не­прекращающимися вопросами, готовы были да­вать именно те показания, которых от них ожи­дали следователи, — однако мы, как и Мишле, имеем основание считать его полной пародией на христианское жертвоприношение — тем, что называли черной мессой. Возможно, большинст­во рассказов о нем — вымысел, но в чем-то они соответствовали реальности, в любом случае



192 Жорж Батай

они представляли определенную ценность в ка­честве мифа или мечты. Так как человеческий дух подчинен христианской морали, он просто обязан развивать все новые, уже ставшие воз­можными противоречия. Любые пути хороши, лишь бы они позволили максимально прибли­зиться непосредственно к объекту нашего ужаса. Например, в одном церковном рапорте Мишле находит поразительное воспоминание об этом движении духа, выступающего вперед, дрожа­щего, ведомого судьбой навстречу худшему: «Одни, — говорит он, — кроме страха не видели ничего, что же касается других, то они были тро­нуты меланхолической гордостью, в которую ка­зался погруженным вечный Изгнанник». Итак, верующие предпочли «обратную сторону» боже­ства, это божество, никоим образом не служив­шее укреплению общественных учреждений, полностью соответствует решительному шагу в направлении ночи. В подобной интерпрета­ции полностью преодолено изображение бесче­стящей смерти Бога, это самое парадоксальное и самое яркое, это вершина идеи жертвоприно­шения. Магию никогда не ограничивало чувство ответственности и меры, она была на особом по­ложении, именно это придало черной мессе зна­чение какого-то предела возможного.

Вряд ли можно переоценить смысл непри­знанного величия этих оскверняющих обрядов, это похоже на неиссякаемую ностальгию по бесконечному сраму. По сути своей они парази-тичны, они являются всего лишь инверсией христианской темы. Однако инверсия такого рода, которая начинается с дерзновения, уже са­мого по себе чрезмерного, завершает движение, цель которого — снова отыскать то, от чего же­лание продлиться заставляет нас бежать. Чрез-

Литература и зло

193


мерное распространение шабашей в народе в какой-то мере соответствовало к концу сред­них веков закату единой Церкви, чьим слабым отблеском оно и является. О его бесспорной зна­чимости свидетельствуют бесчисленные костры, пытки, противопоставленные тревоге священ­ников. Эта исключительность подчеркивается тем обстоятельством, что народы давно утрати­ли способность отвечать на свои мечты с помо­щью обрядов. Итак, шабаш в каком-то смысле можно считать последним словом. Мифический человек умер, оставив в наследство лишь эту по­следнюю весть — в общем-то, черный смех.



7 Ж. Батай

Что касается Мишле, то он должным образом оценил эти празднества бессмыслицы. Однако сто правота остается под сомнением, ведь он связывал шабаш с «великими и страшными бун­тами», а также со средневековыми жакериями. Но колдовские обряды — это обряды угнетен­ных. Нередко религия завоеванного народа пре­вращалась в магию в обществах, образованных путем завоеваний. Вероятно, ночные обряды средневековья в какой-то степени являются про­должением обрядов религии Древних (сохраняя ее подозрительные стороны: в определенном смысле Сатана — это Dionysos redivivus); это об­ряды paganorum, крестьян, крепостных, жертв господствующего порядка вещей, а также власти господствующей религии. В этом мире нет ниче­го светлого — и все же Мишле достоин уважения, так как он говорит о нем как о нашем мире, кото­рый оживает благодаря биению нашего сердца, несущего в себе надежду и отчаянье, ведь они яв­ляются нашей судьбой, именно по ним мы узна­ем друг друга.

194

Жорж Батай



м&шн--«ажаас£я неопровержимыми. Царство jTb^bjLBçerfla ог^гп^дв каттриз_и женгкая ласка^

к тому же в нашем представлении о соблазне j^3 чго-^п от в^дычн.. Сейчас основу наших мо-ральных богатств составляет восторженное^ прославление жешцины и Любви, но истоки его следует искать еще в"~рьщарских легендах, а так-lice нельзя~за6ывать и о той ролиТкото! ^вдина играла в магии: «На одного колдуна

десять тысяч ведьм...» — и их ожидали пытки,


jôiémri, огонь: "

Мишле по праву пользуется своей славой, ему удалось вытащить из пропасти позора этот мир, столь тяжелый с человеческой точки зрения. Первое издание «Ведьмы», еще во времена Импе­рии, вызвало скандал, полиция изъяла весь ти­раж из продажи. Затем книга появилась в Брюс­селе у Лакруа и Вербукховена (через несколько лет им предстояло опубликовать «Песни Мальдо-рора», настоящую эпопею Зла). Возможно, сла­бость Мишле — но не является ли это слабостью человеческого разума вообще? — в том, что он, страстно желая смыть с ведьмы клеймо позора, сделал из нее слугуДобра. Он считал, что ее мож­но оправдать с помощью некоей пользы, кото­рую она могла бы приносить, — в то время как аутентичная часть ее деяний помещает ее вовне.



ДОБРО, ЗЛО, «ЗНАЧИМОСТЬ» И ЖИЗНЬ МИШЛЕ

Итак, после тщательного обзора проблемы Зла можно сделать вывод.

Заключение, как мне кажется, само вытекает из нарисованной мною картины. Человечество


Литература и зло

195


преследует две цели, из которых одна, негатив­ная, — сохранить жизнь (или избежать смерти), а другая, позитивная, — по возможности увели­чить ее интенсивность. Обе эти цели не проти­воречат друг другу. Однако следует помнить о том, что рост интенсивности связан с опаснос­тью; интенсивность, требуемая большинством (или социальным организмом), подчинена обла­дающей бесспорным приматом заботе о поддер­жании жизни и учреждений. В том же случае, когда ее ищут меньшинства, или индивиды, она способна существовать и без надежды, за чертой желания продлиться. Изменения интенсивности зависят от степени свободы. Оппозиция «интен­сивность — длительность» обладает значимос­тью только в целом, к тому же она содержит мно­жество пересечений (религиозный аскетизм; а в магии — преследование личных целей*). Ис­пользуя эти данные, следует в корне пересмот­реть соображения о Добре и Зле.

Итак, интенсивность можно определить как ценность (причем, это единственная позитив­ная ценность), а длительность — какДофо (это основная цель, предлагаемая добродетели). В то же время, невозможно свести понятие интенсив­ности к понятию наслаждения, так как мы четко видели, что поиск интенсивности заставляет нас изначально спешить навстречу болезненному беспокойству, на грани потери сознания. Таким образом, то, что я называю ценностью, сущест­венно отличается как or Добра, так и от наслаж­дения. Бывают случаи, когда ценность совпадает

Следует отметить, что эти цели обычно направлены к чрезмерности, а не к чистому и простому Добру, не к сохранению. Таким образом, они остаются благо­приятными для интенсивности.


196

Жорж Батай



с Добром, но иногда это не так. Порой она совпа­дает со Злом. Ценность находится по ту сторо­ну Добра и Зла, однако выступает в двух противо­положных формах, одна из которых связана с началами Добра, а другая — с началами Зла. Но движение, увлекающее нас на поиски ценно­сти, ограничивается желанием Добра. В то вре­мя как свобода в направлении Зла, напротив, от­крывает путь к чрезмерным формам ценности. Однако все вышесказанное не позволяет нам сделать вывод о том, будто аутентичная цен­ность находится со стороны Зла. Именно то на­чало ценности требует, чтобы мы шли «по воз­можности дальше». В этом смысле приобщение к началам Добра отмеривает «дальше» социаль­ного организма (крайнюю точку, черту, престу­пить которую не имеет права никакое законно установленное общество); приобщение к нача­лам Зла — «дальше», на время достигаемое инди­видами, или меньшинствами; «дальше» не спосо­бен пойти никто.

Однако имеет место и третий случай. Возмо­жен вариант, что некое меньшинство, в какой-то момент своей истории, способно выйти за рам­ки чистого и простого бунта, постепенно прини­мая на себя обязательства социального организ­ма. Такого рода случай оставляет возможности соскальзывания.

В данной ситуации было бы правомерно признать, что Мишле оказался в несколько дву­смысленном положении. Он приписал изобра­женному им миру гораздо большее, чем просто бунтарство, — более высокую заботу об обеспе­чении будущего, длительности! Тем самым он ограничил свободу шагов, вносящих порядок в смысл мира. Ни в коем случае не желая прини-


Литература и зло

197


зить (напротив, мне бы хотелось в полной мере передать все ощущение силы), отметим, что по­добной двусмысленности соответствовала сама жизнь Мишле. Им неотступно руководила тре­вога — более того, она вводила его в заблужде­ние, особенно когда он работал над своей кни­гой, в которой пылает какая-то призрачная страсть. В одном отрывке из своего дневника (у меня не было возможности его прочесть, так как он еще недоступен, но я располагаю доста­точно точными сведениями, полученными от третьих лиц) он говорит, что иногда во время работы вдохновение покидало его, тогда он вы­ходил из дома и отправлялся в отхожее место, с тяжелым удушающим запахом. Там он делал глубокий вдох, тем самым «приближаясь макси­мально близко непосредственно к объекту сво­его ужаса», а затем возвращался к работе. В дан­ный момент единственное, что мне остается, так это представить себе благородное лицо ав­тора, утомленное, с трепещущими ноздрями.

БЛЕЙК

Если бы передо мной стояла задача перечис­лить тех английских писателей, которые вызы­вают у меня наиболее сильные чувства, я, ни минуты не колеблясь, назвал бы Джона Фор­да, Эмили Бронте и Вильяма Блейка*. Вряд ли стоит собирать их в какую-нибудь определен­ную категорию, однако интересен тот факт, что вместе эти имена обладают похожей влас­тью. Несмотря на то, что они совсем недавно вышли из тени, они уже в достаточной мере об­ладают особой жестокостью, возвещающей чи­стоту Зла.

Например, Форду удалось создать из образа преступной любви поразительную, ни с чем не сравнимую картину. А Эмили Бронте заметила в злобности найденыша единственный доста­точно ясный ответ на тот призыв, который ее же

Блейк — это художник-визионер, более того — поэт, он стал известен и почитаем во Франции немногими и сов­сем недавно. Что касается его сочинений, то они доволь­но редко затрагивали того, кто мог бы найти себя в свойственном им движении уверенной свободы. По всей вероятности, религиозность его жизни и его мыслей действовала против него самого. Возможно, во Франции просто не нашлось читателей, способных в полной мере оценить его глубинную важность. Мне даже странно, что так редко и пространно говорят о близости Блейка и сюрреализма Что же до странного «Острова на Луне» («An Island in the Moon»), то он практически неизвестен.

Литература и зло 199

и погубил. Блейк до смешного простыми фраза­ми смог свести все человеческое к поэзии, а саму поэзию — к Злу.



Каталог: media -> library
media -> Сто восемь минут…
media -> Урок-открытие творческого портрета М. Цветаевой (Подтема закрыта) Проблемно диалогическая технология открытия новых знаний
media -> Вот лишь самые невинные вопросы о Томе Крузе, на которые отвечает в своей сенсационной книге знаменитый биограф голливудских звезд Йен Джонстоун!
media -> Внеклассное мероприятие. Номинация «Творчество Фёдора Абрамова глазами современных школьников»
media -> Содержание от редактора история
library -> Лекции «Кризис маскулинности»
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   20

  • ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ
  • ЧАРОДЕЙСТВО И ЧЕРНАЯ МЕССА
  • ДОБРО, ЗЛО, «ЗНАЧИМОСТЬ» И ЖИЗНЬ МИШЛЕ