Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Интервью Москва Россия Дата интервью: октябрь 2004 Интервьюер: Элла Левицкая 1 кассета 1 сторона




страница5/6
Дата15.05.2017
Размер0.82 Mb.
ТипИнтервью
1   2   3   4   5   6


Я понимаю, но общественное мнение как-то формировалось? Ну, относиться к ним как к предателям, лояльными быть? Ничего такого не было?

Я не могу вспомнить, чтоб что-нибудь у меня осталось в памяти, не могу.



Про Ченстохово вы сказали напомнить.

Да.


И про листовки.

Листовки? Листовки – вот. Вы можете посмотреть листовки, которые касаются… Вот, например, можете прочесть воззвание к румынам. Это перепечатано мною то, что было во время войны. То есть это, как официально наши относились. Там есть к болгарам, к югославам…



В общем, к любой национальности.

Куда мы приходили, да. Была соответствующая подготовка.



Понятно. Вы написали в воспоминаниях, что в 1946 году вы демобилизовались, да?

Да.


А чем вы занимались после победы?

Я служил в армии. Меня только в 1946 году демобилизовали.



А где?

Во Львове.



А, это фотография, где вы на фоне памятника?

Это во Львове. Я еще целый год служил в армии после окончания войны.



А почему?

В армии в то время была своеобразная ситуация. Таких как я, молодых, прошедших войну, имеющих среднее образование общее, школу я кончил, и имеющих образование военное, артиллерийское училище, всячески старались оставить в армии и направить на дальнейшую учебу в академию. У меня была больная мама, а я был единственный сын, и я должен был быть дома. Поэтому я сделал отчаянные попытки, чтобы меня демобилизовали. После войны было назначено медицинское освидетельствование тех молодых офицеров, которые представляли интерес для оставления в кадровом составе.



А вы в каком чине кончили?

Лейтенант. Я не хотел остаться в армии, поэтому даже своему начальству давал разные подарки с тем, чтобы меня не повышали в звании. Хотя сейчас я от этого страдаю. Я от этого получаю пенсию меньше на 150-200 рублей, если бы я был старшим лейтенантом или капитаном. И я всячески старался демобилизоваться из армии, но у меня были такие данные, что я должен был бы остаться в кадрах и служить. У меня было среднее образование, школу кончил, кончил военное училище, хоть ускоренное, но это было приравнено к среднему военному учебному заведению, у меня был боевой опыт. Поэтому таких как я и меня старались удержать в армии. Но воспользовавшись медицинской комиссией, я сделал следующее: я прочел в книге, что когда на оккупированных территориях немцы пытались молодых людей отправить в Германию, «цыгарки» это называлось, они смешивали махорку с чаем, и перед тем, как идти на медицинскую комиссию курили. От этого очень сильно поднималось сердцебиение. И их браковали. Я сделал такую же штуку. Но предварительно я еще познакомился с врачом и сказал: «Если вы у меня что-нибудь найдете, усильте это, чтобы меня уволили из армии». Врач был не терапевт, он был по-моему, по уху, горлу, носу. А так как я был еще контужен, он меня по этой части проверял. Короче говоря, он мне сказал: «Что могу, то сделаю, но, понимаете, вы молодой, здоровый». Короче говоря, он оказался среди тех, кто меня слушал. А перед тем, как идти, я как раз выкурил такую сигаретку. И когда меня слушали, в том числе и этот врач, он сказал: «У него что-то с сердцем не в порядке, послушайте». Еще несколько врачей послушали. Короче говоря, меня признали ограниченно годным к службе. И на этом основании меня через месяц после этой медицинской комиссии демобилизовали из армии. Но я это сделал с чистым сердцем, поскольку я войну прошел, на войне я был, все, что я мог отдать своей стране и Красной Армии, я отдал. Но я не считаю, что я поступил как-то некрасиво, поскольку это было уже после войны. Тем более, что кандидатов остаться в армии было более, чем достаточно. У нас была другая ситуация. Например, командир батареи, который является средним звеном, в звании капитана, очень хотел остаться в армии. Но у него было всего 4 или 5 классов образования. В колхозе он был конюхом. Но в армии во время войны он продвинулся. И он очень хотел остаться в армии. А так как у него было небольшое образование, его демобилизовали, хотя он безумно хотел. А я демобилизовался и стал гражданским человеком.



А ваши родители в это время жили в своей прежней квартире?

Да, они вернулись, я рассказывал, они были в эвакуации в Пензе?



Да.

В 1943 году, когда немцы отступили от Москвы, они вернулись в Москву. И я в 1946 году демобилизовался, приехал к родителям и через месяц поступил в энергетический институт, стал студентом.



Поступили легко, да?

Тяжело, с трудом поступил, на кончике, но, в общем, приняли меня.



Вы относите это за то, что за время…

4 года, ну, конечно. Голова была совершенно не та.



Ваша национальность тогда еще не имела значения?

Нет. в то время – нет. Принимали фронтовиков, нас очень много было. Тогда – нет. это был 1946 год. Вот через 2 года началось. А в 1946 году еще все было нормально.



А в 1948 началось, да?

В 1948 там…



Это дело «космополитов», ликвидация антифашистского комитета…

Я могу сказать, если вы не знаете, про председателя союза евреев Марьяновского. Вы слышали такую фамилию?



Да.

Он Герой Советского Союза, он старше меня на 6 лет. Он был очень тяжело ранен. И он, по-моему, до 1946 или до 1947 года лежал в госпиталях и поступил в государственный университет примерно в одно время со мной. В 1946 или 1947 году. Но если мне тогда было 22 года, когда я поступил, то ему было лет 26 или 27. И вот, что про него рассказывали, и что он сам рассказывал. В отличие от меня он был членом партии. И когда в 1948 году было собрание космополитов, он на факультетском партийном собрании выступил и сказал, что эта кампания направлена против евреев. Сказать такую вещь в 1948 году – это самоубийство.

Я рассказываю то, что мне потом рассказывали. Но он все-таки выступил и сказал. Но это был единственный голос, который прозвучал и сказал то, что он сказал. Никто его не поддержал. Наоборот, у них на факультете было еще несколько евреев-фронтовиков, которые в пику ему поддержали эту кампанию против «космополитов». Но через некоторое время всех евреев участников войны, которые выступали за эту кампанию, выгнали из университета, а он остался и окончил университет. Вот так. Он говорит: «И до сих пор я не знаю, как это произошло, почему меня не тронули, но предполагаю по некоторым намекам, что секретарь партийной организации был аспирантом у ректора Несмеянова. А Несмеянов был тогда ректором МГУ. И каким-то образом ректор узнал об этом партийном собрании и о его выступлении. Повторяю, это рассказ самого Марьяновского. Он вызвал к себе секретаря и сказал, чтобы о выступлении Марьяновского больше нигде не было известно. И все. Где-то что-то знали, но, короче, его не тронули, и он кончил университет. После, когда я уже кончил институт, он был в нашем институте зав кафедрой основ марксизма-ленинизма. Он работал у нас, но я уже окончил институт.

А что вы думали об этом?

Конечно, мы понимали, что фигурировали еврейские фамилии и так далее. Может, для будущих потомков будут интересны некоторые статьи, которые в то время появлялись? Ну, например, появилась статья в газете «Правда» такого содержания, что был такой кооператор, это официальная работа кооператора, который за государственный счет покупал кости сырые, варил их, потом ножом соскребал остатки мяса, проворачивал их через мясорубку, по твердой цене покупал муку и делал пирожки. И продавал пирожки. Было известно, сколько он покупает муки, сколько он покупает костей, какой выход мяса из этих костей может быть. Сколько он может сделать пирожков и сколько он может получить денег за проданные пирожки. Исходя из этого определялся налог, который с него брали. Но этот хитрый еврей придумал специальное приспособление для того, чтобы удалять намного больше мяса из костей, чем это можно было сделать обычным ножом. Мои знакомые, которые были знакомы с этим евреем, объясняли, что это за приспособление. Это приспособление представляет собой вот такую штучку, которой зубные врачи выковыривают пломбу или остатки нерва из зуба. Это из очень твердого сплава крючок. И, конечно, этим крючком он мог достать мяса гораздо больше, чем ножом, даже если у ножа узкое лезвие. Оказалось, что он на этом деле сумел извлечь гораздо больше мяса, чем ему полагалось извлекать. Получал из-за этого дополнительную прибыль и таким образом обманывал государство. Вот до такого маразма доходили эти статьи. Обращаясь к сегодняшнему дню, он же фактически показал пример, как делать практически безотходное производство. Тогда эта его инициатива по безотходному производству оборачивалась чуть ли не уголовным преступлением. Это было в газете «Правда». Я сам это читал, я помню об этом. Вот, что такое 1948 год.



Как вам кажется, к тому времени антисемитизм стал нагнетаться? Появился сразу после войны?
3 кассета, 1 сторона.
В 1948 году начал нагнетаться антисемитизм. Конечно, прямо об этом не говорилось, были только статьи такого типа, о которых я рассказал. Была еще одна статья, которая мне запомнилась. Еврея заставили уйти с работы. И ему выдали справку примерно такого содержания: «Справка. Настоящая справка дана еврею, - дальше следовали еврейские фамилия, имя, отчество, - в том, что он действительно работал на данном предприятии на такой-то должности». Вот такими способами. Конкретные примеры, которые я помню, и которые у меня остались в памяти.

Ну, и плюс «безродные космополиты», да?

Самое тяжелое время было, когда началось гонение на врачей. Это был пик антисемитизма. Люди боялись ходить к еврейским врачам. Мой отец лежал в больнице в это время. Его лечила заведующая отделением, еврейка, а старшая сестра отделения ходила и кричала на свою начальницу: «Этой еврейке я не доверяю». В больнице. Вы понимаете ситуацию, когда старшая сестра отделения кричит на своего заведующего отделением? Я был свидетелем такого базарного скандала. Что-то заведующая отделением сделала замечание старшей сестре, и она выдала такую вещь, при больных. Это нужно читать воспоминания врачей, которые то время работали, потому что я просто случайно мог это наблюдать. Есть специальная литература, по которой можно с этим периодом ознакомиться. Это очень тяжелое время было.



Мне нужен не рассказ врача, а ваше восприятие? Вы, ваши родители верили в виновность?

Нет, никто не верил. Ну, как это может быть, чтобы врачи такое сделали? Конечно, никто не верил.



А когда Сталин умер?

Знаете, когда Сталин умер, это относится к вопросу, как люди начинают во что-то верить. Мой отец был репрессирован. Когда проходила церемония похорон Сталина, я помню, я работал на заводе. У нас был репродуктор. Мы все слушали, мы все плакали, и я – в том числе. Это был общий настрой, это была психология толпы. Все плакали, и я плакал. А отец, у него уже был один инсульт, сказал, что он хочет пойти проститься со Сталиным. Это человек, который был репрессирован. Вот как действовал эффект толпы на человека, который был репрессирован. Мы с мамой устроили ему скандал и, конечно, его не пустили. А он еще был полу парализованный, с палочкой ходил. Это эффект толпы, люди заражаются друг от друга. Какой тут механизм воздействия, я не специалист, я не знаю. Я могу только фиксировать факт воздействия.



Адольф Исаакович, а правда, что тогда люди искренне думали о том, как, переживали из-за того, что будет со страной?

Да, казалось, что конец света, как мы будем жить дальше? Да, очень многие. Траурный митинг был на Красной площади. Я помню, три человека выступало: Маленков, Берия и, кажется, Молотов. И все клялись именем Сталина, а Маленков, что интересно, делал намеки на то, что мы должны каким-то образом ослабить тяжелое бремя окончания войны. Был такой его реверанс в сторону народа. Хотя потом стало известно, что Маленков был одним из инициаторов «дела врачей». Не Берия. Ну, просто я много материалов читаю и смотрю. Не Берия, он как раз к «делу врачей» не имел отношения. Это его сотрудники там занимались. И Маленков был инициатором так называемого «ленинградского дела». Это я уже сужу по книге Александра Николаевича Яковлева «Сумерки». Он там пишет об этом.



А что это, «ленинградское дело»?

Первым секретарем ленинградского обкома во время войны был Жданов. Он был членом Политбюро и, так сказать, занимал в партийной иерархии очень высокое место. Его первым заместителем был Кузнецов, сравнительно молодой человек, я не помню его имени-отчества, а после смерти Жданова Кузнецов стал первым секретарем. И вот, Кузнецов поднял вопрос о том, что есть компартия Украины, есть компартия Белоруссии, есть компартия Узбекистана, но нет компартии России. Надо бы сделать компартию России. Примерно вот такие разговоры были. А Маленков был настроен так, чтобы не появлялись конкуренты и ухватился за это дело, наговорил Сталину, что это ведет к развалу КПСС, подрывает партийное единство… И Кузнецов, и около 10 000 членов партии в Ленинграде были репрессированы. Это было уже после войны, примерно в 1948-49 году, после смерти Жданова. Вот это знаменитое «ленинградское дело».



Адольф Исаакович, когда в 1948 году было создано государство Израиль, как вы к этому отнеслись? Это для вас что-то значило?

Мы отнеслись сначала к этому с удивлением. Хотя мы знали, что Громыко в ООН поддержал образование государства Израиль. Но поддержал его только потому, что он думал, что это государство будет проводить политику Советского Союза, когда был назначен Меер Вильнер первым секретарем компартии. Думали, что это будет такой же сателлит, как Болгария, как Польша, как Румыния, поэтому и поддержали. Кроме того, там были какие-то внутренние трения по поводу этого государства между Англией и Советским Союзом. Поэтому мы всегда в официальных документах пишем, что Советский Союз поддержал. Но поддержал-то он в своих корыстных интересах, а не потому, что он хотел этого. Но простое население начало говорить, что евреи сделали государство. Уже через некоторое время, когда оно показало свою жизнеспособность. Что на него надо как-то ориентироваться. Гораздо позднее появился термин «историческая родина», гораздо позднее, не в 1948 году. В 1948 году оно образовалось, в мае месяце.



Термин появился, когда началась массовая эмиграция, в начале 1970-х?

Да. Но все равно, некоторые евреи отрицательно относились к тем евреям, которые уезжают в Израиль. Я с такими евреями даже сталкивался. Они говорили, что как это так, что они уезжают в Израиль, отвергают свою Родину.



Это в 1970-х?

Да, когда началась массовая эмиграция. Но сначала с удивлением, потом удивление начало переходить в умиление, а потом и в восторг, когда евреи показали, что они могут воевать по-настоящему, то что сейчас ни у кого не вызывает никакого сомнения. Вот, например, я как-то говорил, что я часто бываю в музее еврейской истории на Поклонной горе. Я туда периодически привожу разные материалы и договариваюсь о встрече. Мне всегда назначают время встречи. Однажды мне назначили, это было года два назад, мне сказали, что я должен прийти в 16 часов, примерно на полчаса. Я не стал спрашивать почему. Я пришел, а мне сказали: «Извините, мы сейчас должны встречать израильскую делегацию МВД». Я говорю: «Да?» – такое удивление. Она уже приехала. Мы с вами пойдем в тот конец, вы их увидите. Прошло человек 10 или 12 евреев в гражданских костюмах. Высокие, низкие, плотные, худые и так далее. Им на английском языке все рассказывали, рассказывали… но я все-таки высказал удивление: делегация МВД Израиля приехала сюда. А мне экскурсовод, сотрудник музея говорит: «Все высокопоставленные лица, которые приезжают из Израиля в Советский Союз, все ходят в наши синагоги. У нас запланировано: через 2 дня приезжает Главный судья Израиля. На другой день вместе с Председателем Верховного суда Лебедевым приедет сюда». Через несколько дней я прочел в газете: «Приехал главный судья Израиля. Вместе с Председателем Верховного суда Лебедевым посетил мемориальную синагогу на Поклонной горе». Все ездят туда абсолютно. Когда приезжают мои родственники и знакомые из-за рубежа, первое, что я им советую, поехать туда. Но некоторые едут, а некоторые не едут. Моя племянница была. К сожалению, у нее было мало времени. Хотела, а туда не приехала. И я всегда предлагаю свое сопровождение туда, потому что мне интересно там побывать, там лежат мои личные экспонаты. По поводу экспонатов, раз уж зашел разговор, один экспонат вызывает у меня улыбку. Меня спрашивают: «Какие у вас вещи остались от войны?». Я говорю: «Вот, у меня компас остался, карта, где я был в мае 1945 года, хранится у них там. Они до сих пор, у них нет денег, они до сих пор не могут ее выставить на стенде. «Ну, что еще?». Я говорю: «Еще плащ-палатка есть. Но когда я еду на дачу к родственникам, если холодно, я в нее заворачиваюсь, как будто я на фронте» – «А что это такое, плащ-палатка? Вы можете нам подарить для экспоната?». Я говорю: «Могу». И через 2 дня я им привез. Они меня спрашивают: «А что это такое?». Я говорю: «Это солдатская плащ-палатка. У каждого солдата была такая плащ-палатка. А у офицеров были офицерские плащ-палатки. Но мы предпочитали солдатские. Она более удобная, чем офицерская». Я разложил ее, показал. Квадрат 2 метра на 2 метра, брезент. Когда вы смотрите 9 Мая, вы смотрите на солдат, которые идут в этих палатках. Из нее можно сделать плащ-накидку. В палатке есть такие шнурки. Эти шнурки натягиваются. Можно натянуть на голову второй шнурок. Она падает вот сюда. Там есть прорезь для руки. Короче говоря, ее надевают при дожде, и в дождь можно ходить и стрелять. А почему она палатка? Во время войны зимой, например, как мы спали: мы собирали лапник, это мелкие ветки отели и сосны, клали этот лапник на снег толстым слоем, на лапник клали плащ-палатку 2мх2м, ложились 2 бойца на эту палатку, а второй палаткой укрывались. А кроме того, у нее по краям были 4 дырочки, из них можно было сделать обычную палатку. И так было. Эта плащ-палатка была мне очень дорога, и я ее прекрасно использовал. Просто они меня попросили как экспонат, я ее отвез. Как-то я позвонил туда, и мне говорят: Соколова Альберта Алексеевна вместе с Матвиенко, - она была где-то в правительстве.

Валентина?

Да, Валентина Матвиенко. Она собирается в Швецию, отбирает экспонаты. И первым экспонатом, который она выбрала, плащ-палатка, поскольку шведов наверняка заинтересует такая вещь. Вот, в Швецию она ездила. Я не помню, в 2002 году или в 2003. Вот такие контакты я продолжаю с ними поддерживать.



Адольф Исаакович, когда был 20-й съезд, Хрущев выступал, развенчал кумира…

Шок был. Я это очень хорошо помню. У нас был просто пересказ и все, в газете, и по радио был пересказ. Нас всех собирали, очевидно, на всех предприятиях, в том числе и у нас. Наш институт был тогда разбросан по нескольким помещениям. У нас было три отдела, человек 80-90. Приехал зам секретаря парторганизации, фамилии не помню, помню, что была еврейка, и она нам прочла весь доклад Хрущева по книжечке. Я видел, что это красная книжка, она ее читала и я ее потом попросил: «Дайте мне хотя бы подержать в руках эту книжку». Она говорит: «Садитесь рядом со мной, никуда не уходите». Так что я эту книжку держал в руках и даже открыл несколько страниц. Она у меня в руках была, может, 3 минуты. После этого она у меня ее забрала, положила в портфель и увезла. Все пронумеровано и так далее. Я этот исторический документ держал в руках. Но это, конечно, был шок. Некоторые говорили, что зря он это опубликовал, некоторые говорили: «Как, мы жили в такое время и такие вещи?». Даже сейчас, то, что там сказано, было это все равно, те, кто интересуется этим временем, временем после войны, я могу еще раз рекомендовать ознакомиться с книгой Александра Николаевича Яковлева «Сумерки». Эта книга – энциклопедия. Книга начинается с упоминания министра финансов Витте в конце 19-го века, упоминаются какие-то факты царствования Николая Второго, а потом отдельные фрагменты, связанные с нашей историей, борьбой внутри партии. «Ленинградское дело», «дело врачей», дела 1937-38 годов отдельными кусками. Как энциклопедией можно пользоваться. Все там есть. Кто интересуется, попробуйте достать эту книгу. В Москве ее можно купить, я знаю, где.



Где?

Фонд Яковлева. Могу даже дать телефон.



Если можно.

Дам телефон, вы можете туда позвонить, сказать, кто вы, что вы, вам продадут. Она стоит 120 рублей. Вам там дадут чек. Это бесценная книга для тех, кто изучает эту историю. Значит, от Витте до Горбачева.



По книжным даже не стоит соваться.

Это первоисточник. Понимаете, он же был допущен ко всем этим секретам. На меня эта книга произвела такое впечатление, я вам показывал, что на последних страницах есть пометки, чтобы быстро можно было найти. Я помню, меня поразила такая вещь. Он пишет: «Я ознакомился с делами КГБ, как они вербовали церковных иерархов. Я знаю всех иерархов, которые были в свое время завербованы КГБ, но я до своей смерти никому эту информацию не скажу». Вот, его слова. Значит, он знает, кто из наших нынешних иерархов в свое время являлся агентом КГБ.



Они и сейчас, наверно… Ну, не КГБ, так…

Не знаю. Вы мне потом напомните, я вам дам телефон.



Скажите, пожалуйста, в каком году вы женились?

Женился я поздно, в 1958 году. Я жил с папой и с мамой. У отца было 2 инфаркта и инсульт. Он еле-еле ходил. У него была инвалидность 2-й группы. Моя мама во время войны очень сильно простыла, и у нее был деформирующий полиартрит. У нее были очень скрючены пальцы. Она была лежачей больной. Я ухаживал за мамой до ее кончины. И только когда она умерла, я даже не мог женщин, девушек, на которых я бы хотел жениться, я стеснялся позвать домой. Потому что человек полу парализованный. В общем, поэтому я женился, когда мне было 34 года. Но моя мама узнала, что я познакомился с моей будущей женой Норой Ильиничной. Я познакомился в очень хорошем доме. Я маме о ней все рассказывал.



Расскажите, как вы познакомились?

Я учился в институте с Аллой Чонской. Она была на 2 курса моложе меня. Мы с ней сталкивались на лабораторных занятиях и в кружке. Как-то мы с ней встретились уже после окончания института, и она спрашивает: «Ты не женился?». Я говорю: «Нет» – «Приходи ко мне на день рождения моей дочери, я тебя познакомлю с моей сестрой, очень стоящий человек». Я пришел. Я увидел Нору и приехал домой, как бы вам сказать, в полупомешанном состоянии. И я решил для себя: либо я на ней женюсь, либо останусь старым холостяком. Вот у меня такое впечатление было. Я до сих пор помню мгновение, когда я вошел в комнату, а Нора очень застеснялась, взяла, чтобы скрыть свое смущение дочку Аллы, Светлану, взяла ее на руки, прижала к себе и так, с ребенком, повернулась ко мне. Я помню даже, как она была одета: в светло-серое платье в большую красную клетку. Это платье потом сохранялось очень долго у нас. Нора как-то достала это платье и спрашивает: «Ты помнишь это платье?» – «Конечно, помню. Я же тебя в первый раз увидел в этом платье». И когда она умерла, я попросил соседку, это платье выстирали и в нем ее похоронили, в этом же платье. У меня была исключительная женщина. Она меня от всего оберегала. Даже она мне утром заводила часы. Но потом она стала болеть. У нее была болезнь Паркинсона. Мы сначала здесь жили вчетвером: ее мама, ее отчим, она и я. Потом умер отчим, потом умерла мама. Когда умерла мама, это в 1995 году, 9 лет назад, на нее это так подействовало, что она очень неохотно оставалась дома одна. И всегда просила, если я уходил, чтобы я побыстрей приехал. А если я уезжал куда-то, то я должен был каждый час звонить домой, где я и когда я приду. Каждый час я должен был звонить. Вот, я выходил из метро, на «Соколе», я звонил: «Нора, я у метро, через 10 минут я буду дома». Когда она заболела, она лежала в той комнате. Я сначала купил радиотелефон, вот этот, чтобы она не возилась с проводами, а потом решил купить и мобильный телефон, чтобы она могла мне звонить. Она очень боялась остаться одна. И в последние дни, я помню, для меня уйти из дому было невозможно совершенно, в последние дни. Я помню, что я заболел, мне понадобилось лекарство. В это время тут была женщина, которая от (?) за мной ухаживает. А Нора спала, заснула. А мне нужно было срочно в аптеку. Я побежал к «Соколу», бегом, в аптеку. Купил лекарство и бегом сюда. Открываю дверь, а Марина Александровна говорит: «Норочка проснулась и спрашивает, где вы, где вы». Я кричу: «Нора, я здесь». Она говорит: «А куда ты уходил, почему ты уходил? Тебя долго не было». Она не могла оставаться одна, без меня ни минуты. И так до последнего.


Каталог: sites -> default -> files -> person -> interview
interview -> Транскрибированный текст
interview -> Биография я, Ривкина Рахиль Борисовна, родилась в 1925 году в местечке Хотимск, Могилевской области, в сегодняшней Белоруссии. Деда моего по отцу звали Нахман-Ише Ривкин. Он зарабатывал на жизнь ремонтом металлоизделий в местечке
interview -> Интервью с Львом Евгеньевичем Дробязко
interview -> Интервьюер: Наталья Резанова Дата интервью: март 2004 Кассета №1, сторона А
interview -> Интервью Петр Рабцевич
interview -> Интервью сегодня 11 июня, город Москва. Я светлана Богданова провожу интервью с Рахиль Александровны Мейтиной
interview -> Интервью Интервьюер Александр Бейдерман Февраль, 2003
interview -> Интервью у Петра Бограда Расскажите, пожалуйста о вашей семье, что вы знаете о ваших предках
interview -> Интервьюер Наталья Фомина Дата интервью: июнь, 2004 Кассета №1, сторона А
interview -> Интервьюер: Наталья Фомина Дата интервью: Март 2004 Кассета №1, сторона А
1   2   3   4   5   6