Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


ВГ: Но было, ведь, и много непривычного? ЗЛ




страница2/4
Дата30.06.2017
Размер0.52 Mb.
ТипИнтервью
1   2   3   4

ВГ: Но было, ведь, и много непривычного?

ЗЛ: Когда мы приехали, погода была замечательная. Синее яркое небо, много фруктов, цветов, цветущие хризантемы! Осень – самое прекрасное время на Дальнем Востоке. Все стоило достаточно дешево, по нашим стипендиям. Все необходимое было нам доступно. С другой стороны, постепенно стали возникать и проблемы. Весной появились ветры и пыльные бури. У нас в общежитии был холодновато, а в китайских общежитиях вообще не было никакого отопления! Я постоянно простужалась, и поэтому первой моей покупкой оказалась традиционная меховая куртка – оказалось, что она очень дорогая. Очень украшало нашу жизнь, что мы жили в чудесном парке. И меня потрясло, например, что на деревьях сначала зацветали обливные красные или желтые цветы, и только потом появлялись листья. Все это заряжало нас энергией и радостью.

Запомнилось, что помещения (где мы жили) были внешне китайскими, а интерьеры, «начинка» была западная. И там были чаны с китайской горячей и холодной водой. И работали в доме по хозяйству работники-мужчины, которые убирали шваброй холодный цементный пол. Ну и, конечно, меня поразил парк! Я не сразу поняла, что все это – рукотворное, и что озеро Вэйминху было искусственным подобием озера в парке Ихэюань. Дорожки парка были специально выложены как бы необработанным, естественным камнем, поросшим травой. Рядом росли полевые цветы. Традиционный пейзаж парка оживляло живописное строение, напоминающее буддийскую пагоду, оказавшиеся на деле всего-навсего водонапорной башней. И не случайно эта многоярусная «буддийская вертикаль», доминирующая над парком (изображенная на фоне голубого неба и возвышающаяся над желтыми крышами строений) стала символом Бэйда (Пекинского университета) на памятном значке, воплощая идею необходимости постоянного совершенствования и восхождения духа человека.

Потом я собрала целую коллекцию значков Пекинского университета. Показательно также, что почти на всех присутствует лист древнего дерева гинкго (пращур сосны и ели. – ВГ), символизирующий крепость духа и, в то же время, экологичность китайской культуры. Без сомнения, этот знак – не только дань уникальности древнего вида, но и отражение культа дерева, как символа культа живой природы в целом. Эта символика тем более уместна для учебного заседания, что высокое слово «учитель» буквально означает «прежде рождённый» (сяньшэн). Под «прежде рождённым» в китайской культуре понимается, прежде всего, природа – как наставник и как образец для подражания и сотворения человеческой культуры.

Совершенствовать разговорный язык мы имели возможность не только в учебном классе. Мы приехали в Пекин как раз накануне ноябрьского праздника. И здесь все еще (начиная с сентября) стояла дивная пора сухой осени, радующей яркими красками синевы неба, разноцветной листвы и растущих в кадках хризантем, бесконечно разнообразных форм и цветовых оттенков.

Праздник Октября мы встречали в теплом дружеском общении с китайскими друзьями (именно это слово кажется здесь уместным для выражения тогдашнего настроения) на площади Тяньаньмэнь, где было много встреч, окрашенных интересом к нашей стране и неподдельной искренностью праздника, играла музыка (и по большей части наши популярные советские песни). Мы, буквально плененные по случаю советского праздника китайцами, так и были запечатлены с ними на фотографии в газете «Гуанмин жибао». А уже поздним вечером, по завершении праздника, мы были просто очарованы уникальным салютом-фейерверком. Мы уже успели приехать из центра города в Бэйда, а цветные всполохи все еще озаряли Небо. Как я потом узнала, шло соревнование пяти провинций, а фейерверк был пятицветным, как и пристало китайской традиции.

ВГ: Наверно, наладить питание было тоже очень непросто?

ЗЛ: Получилось так, что мы с подругой жили отдельно в общежитии, где была своя студенческая столовая. К сожалению, мне тогда не подсказали, что не надо было питаться в этой столовой. Молодые люди (юноши) ходили большей частью питаться в окрестных лавочках в районе Хайдянь. Ну, а я, как положено, ходила в столовую и заболела, потому что там были антисанитарные условия. Не было холодильника, и поэтому, например, «сяо чанцзы» (колбаски) нам давали не иначе как зажаренные до черноты. Яйца можно было есть только в виде жареной яичницы. Кроме того, я была очень спортивная и, прыгая с вышки в бассейне, наглоталась грязной воды. И, вот, так я заработала традиционную «болезнь иностранных китаистов» – воспаление желчных путей. Поэтому когда я вернулась летом из Китая в Москву, то сразу же попала в больницу. Конечно, это несколько омрачило мою жизнь. Тем не менее, впечатления о пребывании в Китае остались самые радужные. Когда я училась на истфаке в Бэйда, у меня было много китайских друзей. Помню среди них археолога – представительницу рафинированной китайской интеллигенции Ли Дэ-цзинь. Но я потеряла с ней связь. До сих пор я переписываюсь со своей верной подругой Сюй Нин-ин. Даже когда я не писала, она писала мне постоянно. Она работала в Академии наук КНР в Гуанчжоу. Но уже давно ушла на пенсию…

Помню, когда мы приехали в КНР в 1957 году, СССР только что запустил в космос первый спутник, потом спутник с собакой лайкой. Китайские студенты все это изображали в своей самодеятельности на сцене. Приходили к нам в университет и поздравляли нас целыми группами. И я видела, что они это делают искренне, не по разнарядке! Друзей было достаточно много, и среди них иностранные студенты (лю сюэшэн) из очень многих стран – настоящий «интернационал». Однажды я даже танцевала в одном из посольств с тайским князем и играла в теннис с вьетнамцем. Общались мы все, естественно, на китайском языке. Я понимала, что, например, вьетнамцам легче изучать китайский язык, чем нам, потому что у них в своем языке восемь тонов. Они были более музыкальны, и культура у них более близка к китайской. В общем, остались самые приятные воспоминания, и я считаю, что мне очень повезло, что в молодые годы я поехала в Китай как студентка. Это изучение живого языка и культуры Китая, конечно, повысило мой общий уровень. И я уже чувствовала себя более уверенно, когда возвратилась на родину и приступила к работе.



ВГ: Как определялись Ваши научные интересы? Занимались ли Вы наукой в Китае?

ЗЛ: Да, темой моей дипломной работы были реформы Ван Ань-ши и, находясь в Китае, я изучала в основном источники по этой теме. Продолжением этого, уже по возвращению на Родину, стала моя кандидатская диссертация – «Политическая борьба в Китае в связи с реформами в XI веке».

ВГ: То есть, в СССР вы продолжили исследования, начатые в Китае?

ЗЛ: Когда мы вернулись на Родину, то узнали, что найти работу по специальности очень трудно. И мы с подругой устроились работать младшими техническими сотрудниками в Институте китаеведения АН СССР. Мы получали совершенно мизерную зарплату, какие-то семьдесят пять рублей, но считали, что нам еще очень повезло. Потом я поступила в заочную аспирантуру при Институте Восточных Языков, некоторое время была в очной аспирантуре. А после защиты диссертации в 1964 году я перешла работать на кафедру истории Китая в Московском университете, где работала Лариса Васильевна, и стала преподавать. Погрузилась в разнообразную преподавательскую работу. За все время работы я читала такие курсы, как история древнего и средневекового Китая, традиционная древняя и средневековая историография, историография нового времени Китая. Руководила курсовыми и дипломными работами студентов, а потом и кандидатскими работами. Потом были разные спецкурсы. Очень скоро подключилась к так называемому «колхозу», общему курсу по истории стран Азии в средние века, и стала читать лекции по истории Китая, и даже Японии. А потом также долгое время читала курс истории Китая и принимала экзамены на истфаке МГУ (на очном и заочном отделении). То есть, прошла большую школу преподавателя. Я любила эти общие курсы больше, чем курсы по отдельным темам. Потому что, когда читаешь общий курс и выделяешь основные проблемы, там есть больший простор для творчества.

ВГ: Какие крупные события, помимо учебы в Китае и преподавания, повлияли на Вашу карьеру китаеведа?

ЗЛ: Во-первых, я была знакома со всеми крупными китаеведами из Отдела Китая Института Востоковедения (ИВ АН СССР) – Р. В. Вяткиным, Л. П. Делюсиным, А. А. Бокщаниным, Л. Н. Борох и другими коллегами. И была среди них как своя. А потом, когда работала в университете, по-прежнему поддерживала с ними тесные связи.

ВГ: Потому что также работали вместе с ними…

ЗЛ: Да. Кроме преподавания в университете, для меня большим событием было участие в ежегодных конференциях «Общество и государство в Китае», которые уже более сорока лет проводятся в Институте востоковедения. Эти конференции расширяли кругозор и были очень полезными. Во-вторых, очень большое впечатление на меня оказал Николай Иосифович Конрад. В частности, я слушала его лекции, которые проходили при переполненных аудиториях. Как я понимала, одной из центральных тем его творчества была тема «китайского ренессанса» Хань Юя. Николай Иосифович доказывал, что понятие «жэнь» близко к европейскому термину «гуманизму». Говорил он очень ярко, и аудитория была в восторге. И сам его облик настоящего русского интеллигента был внушающим доверие. Он как бы поднимал человека и вдохновлял его своей яркой личностью! Душа жаждала чему-нибудь у такого человека поучиться! Мне даже посчастливилось видеться с ним лично: когда я защищала кандидатскую диссертацию, он был в составе Ученого совета. Он тогда приболел, и я поехала к нему домой, чтобы он проголосовал, как член Совета. Не так давно бывший стажер нашей лаборатории (лаборатория была ведущей организацией при защите) Е. В. Бадаев написал кандидатскую диссертацию о Конраде. Я с удовольствием читала эту работу и обращалась в то прошлое, вспоминала эту яркую личность. Хотя в одном вопросе я была с ним не согласна.

ВГ: С чем вы не были согласны? С попытками Конрада провести слишком прямую параллель между Западом и Востоком?

ЗЛ: Да. Я понимаю, почему он проводил такую параллель. В 1957 году по его инициативе была издана Всемирная история, где проводилась очень важная мысль о том, что изучение истории Востока, как и Запада, является органической частью всемирной истории. И в этом была большая заслуга Н.И. Конрада.

ВГ: То есть, Конрад пытался как бы «реабилитировать» Восток, используя европейские реалии для разрушения европоцентризма в тогдашней всемирной истории?

ЗЛ: Именно так. Но, ведь, что касается понятия «жэнь», то оно гармонично бытовало в сознании китайцев всегда. И каждое поколение жителей Поднебесной заново осмысливало для себя учение Конфуция. Тут все время шел некий процесс забвения и «ренессанса», «малого ренессанса». Я считаю, что древняя культурная традиция в Китае никогда не пресекалась. Конечно, на Западе среди гуманистов было много ярких личностей. Но, с экологической точки зрения, они были бунтарями, ставя человека выше Бога и выше природных сил. Поэтому я не разделяю общего восторга по поводу «гуманизма» на Западе. Что касается понятия «жэнь» в Китае, то оно намного глубже. Я долгое время не могла понять, почему понятие «бу жэнь» переводится как «паралич» на физическом плане. И вот, в одном из толковых словарей я нашла потрясающее объяснение: «На Небе – юань (первопричина, первоисток), а на Земле – жэнь». То есть, «жэнь» – это земная проекция «юань», как источника энергии. Это и «любовь». Это, как переводит Л. И. Головачёва, и «совесть». Это базисное понятие. К тому же, я с удивлением обнаружила, что все три иероглифа «тянь» (), «юань» () и «жэнь» () состоят из одних и тех же элементов – две «палочки» (Небо и Земля) и «человек». Только «человек» в каждом из трех иероглифах занимает разные позиции. Кстати, одно из направлений моих нынешних исследований – это постижение сути иероглифов, связь между ними. Есть люди, которые говорят, что иероглифы нужно «зубрить», так как они бессистемны. Но я считаю, что это тупиковый путь. Иероглифы, которые звучат одинаково в пекинском диалекте, — все имеют между собою тесную связь, уловить которую сейчас нелегко.

Кстати, о преподавании на китайском языке. Сегодня я понимаю, что в прошлом я была уж слишком добросовестной школьницей и студенткой. Но что такое – изучать восточный и, в частности, китайский язык. Это, как у нас шутили – прощай, молодость! Поскольку все было построено на зубрежке, а также в силу моего психологического склада, я все время тревожилась («Завтра это будут спрашивать!») и училась в ущерб своему здоровью. В то время как Конфуций говорил, что учение должно быть в радость. Однажды, произошел такой парадоксальный случай. Одна наша коллега, не бывала в Китае, но, будучи творческим человеком, так изучила китайский язык, что все китайцы стремились, чтобы именно она была у них гидом-переводчиком. Так случилось, что одна моя студентка имела очень хорошие отметки по истории и «двойку» по китайскому языку. Тогда я попросила свою подругу позаниматься с этой студенткой. Через какое-то время эта студентка призналась, что открыла для себя совсем другой китайский язык и теперь с радостью учила его. Она очень быстро подравнялась, преуспела и стала учиться на «четыре» и на «пять». Потому что моя подруга применяла игровую методику.



Очень часто студентов заставляют механически заучивать сочетания иероглифов в одном слове, не осмысливая составляющие его иероглифы. Я полагаю, что язык нужно изучать, все время обращаясь к словарю. Как писал С. Я. Маршак: «Нет, не словарь лежит передо мной, а древняя рассыпанная повесть». Если изучать иероглифы в их отдельном значении и в сочетании с другими, то можно достичь прорыва в обучении. Это будет удивительное обогащение! Потому что таким образом выявляется культурная семантика и целостность языка. Конечно, сегодня методика преподавания китайского языка в России значительно улучшилась. Но все еще до сих пор далека от идеала…

ВГ: Кто еще из коллег-китаеведов заметно повлиял на Вас?

ЗЛ: Кто еще на меня повлиял? В какой-то степени на меня повлиял Владимир Николаевич Никифоров. Это было начало моего пути в науке. Я тогда писала свою первую статью о реформах Фань Чжун-яня. Писала с большим трудом, а потом узнала, что у тех, кто занимается китайским языком, как-то невольно «засоряется» русская речь. Так, вот, В. Н. Никифоров в нужный момент предупредил меня, что опыт писать научные тексты постепенно придет со временем. Он меня очень ободрил. Я в это поверила. Мне теперь действительно легко писать. Тем более что я много редактировала чужие труды. Кстати, большой школой для меня была работа с редактором моих главных книг, Беатой Леонидовной Модель. Она была кандидатом исторических наук и правила мою рукопись. Я видела, как она все это делала, и просто все это в себя «впитывала». Такое общение было очень важно для того, чтобы обрести свой стиль, чтобы русский язык был на высоте. Ведь логика китайского и русского языка совершенно разная! Например, в китайском языке – нормально, если одно и то же слово употребляется на одной странице по двадцать раз и больше. По-русски же непременно нужны синонимы. А частое повторение одного и того же слова уже выглядит как убогость речи. В то же время, китайский язык – язык образный. На него работает правое полушарие (мозга). Мне лично постигать китайский язык помогло знакомство с «Живой этикой» Рерихов, которая во многом основана на восточной мудрости, в том числе на китайской мудрости. И я со временем стала лучше чувствовать глубину традиционного текста.

ВГ: Действительно, смысл китайских текстов бывает необычайно глубок и неоднозначен!

ЗЛ: Смысл китайского текста многослоен, и каждый понимает его на своем уровне, в меру своей готовности. Вначале я этого не осознавала. Но потом стала вчитываться, и у меня раскрылись возможности глубже постигать этот «переливающийся» смысл текстов. Эти тексты построены по принципу Живой логики, в корне отличающейся от современной формальной логики и цивилизации Запада. Приведу один пример. Я изучала трактат Ли Гоу (1009-1059 гг.), и там есть триада: «План обогащения страны» (фу го цэ), «План усиления армии» (цян бин цэ) и «План успокоения народа» (ань минь цэ). Все эти планы пересекаются. Здесь воплощен экологичный образ дерева, гармоничное соотношение его частей, ствола и ветвей «бэнь мо» (本末), что может быть примером в творчестве. Все это выглядит как переплетающиеся корни или ветви одного древа. В эзотерическом глубинном китайском тексте есть повторы. Если что-то непонятно, то в конце будет дано пояснение, и идет многократное наращивание смысла того или иного понятия. И это очень увлекательно. Как я уже говорила, мой учитель Чжоу Сунь-юань заложил мне любовь к расшифровке текстов. Это сродни шахматной игре, где ты высчитываешь комбинации, варианты, связи. Это очень хорошая гимнастика для ума, которая развивает интуицию и воображение.

ВГ: Предлагаю вернуться к более общим темам. Например, как изменялись Ваши научные интересы в ходе всей Вашей китаеведческой судьбы?

ЗЛ: Изучение Китая дает хорошую базу для познания всей мировой культуры вообще. Моя докторская диссертация (тогда еще можно было защититься по книге) – «Учение об управлении государством в средневековом Китае» (1985 г.). Фактически, я взяла за основу один источник. Но, на самом деле, я писала не о Ли Гоу, а о (краеугольном) понятии «цзин ши цзи минь» – «упорядочивание – гармонизация мира ради вспомоществования народу». Данный термин подводит нас к фундаментальному поня­тию китайской социально-политической мысли, которое получило наиболее яркое выражение в экзаменационном сочине­нии Ли Гоу (1009-1059 гг.). В основе этого мировоззрения лежал тезис о высоком предназначении человека, в данном случае монарха, призванного творить жизнь в сотрудничестве с Небом и Землей.

В современном китайском языке бином цзин цзи имеет значение "экономика". Это западное понятие (economy) уже в традиционной одежде пришло в Китай из Японии, где оно прижилось уже по­сле реставрации Мэйцзи (1867-68 гг.). Перевод прежде не­известного западного термина традиционным понятием цзин цзи (ро­ждавшим у конфуцианских образованных ученых ассоциа­ции, связанные со старым значением слова) был вызван отсутствием в целостной китайской культуре специального экономического предметного знания. В отличие от английского "economy" (который прежде чем стал обозна­чением "экономической науки" был неотделим от осмысле­ния собственно экономической жизни), бином цзин цзи об­нимал комплекс единого целостного знания, включая эко­номический аспект лишь в качестве его составляющего.

Генезис этого учения как комплекса единого целостного знания (включавшего экономический аспект лишь в качест­ве его составляющей) о поддержании жизни, дарованной Космосом (Небом) и само бытование термина цзин цзи в политической культуре Поднебесной дает нам основание поразмышлять о причинах успехов современного Китая. Можно с уверенностью сказать, что, проводя реформы и обсуждая проблемы экономики уже в современном значе­нии этого термина, представители китайской политической элиты решают чисто "экономические" проблемы по тради­ции в более широком контексте жизни. Генетическая память, заложенная предками в традиционную культуру, ограждает их от всякого рода крайностей, не позволяя про­водить эксперименты над собственным народом — ведь цзин цзи означает еще и бережливость, экономность в са­мом высоком смысле как соблюдение меры в потреблении природных ресурсов и жизненной энергии самого социума и индивидуумов, его составляющих.

ВГ: Вопрос о глубинной сути понятия «цзинцзи» (經濟), которому Вы уделяете большое внимание китайскому понятию, является сегодня особенно актуальным, в связи с кризисом мировой экономики и глобальной идентичности. Быть может, в сбережении природных ресурсов и энергии социума как раз и заключается секрет преодоления или, что еще важнее, предотвращения кризисов?

ЗЛ: Это очень сложный вопрос. Повторюсь, что и сами китайцы говорят сегодня, что «цзинцзи» – это просто «экономика». На самом же деле, это куда более широкое понятие, которое, действительно, означает еще и «бережливость». Как говорится, «благородный муж бережлив в тратах». Нужна бережливость во всем, но, прежде всего, в затратах энергии. Сегодня это уже ясно всем, как никогда раньше. Способность сберегать энергию приводит к тому, что благородный человек продвигается вверх (шан да 上達) и утончая свои вибрации совершенствуется (сю шэнь 修身), а низкий человек деградирует (ся да 下達). Не случайно, в Китае благородный человек уподобляется прямой и высокой сосне, а низкий человек – лиане, которая энергетически паразитирует за счет других. Китайская культура очень экологична в своих образах и призывает к экономии средств и энергии.

Вообще, написав свою книгу, я думала, что термин «цзин цзи» – это частный момент, присущий только Китаю. А, оказалось, что этот термин универсален и приложим к политической культуре других стран Востока, в частности, как это не странно, к Индии.



ВГ: Как образовалась Ваша лаборатория?

ЗЛ: В 1991 году у нас в ИСАА при МГУ возник творческий коллектив по изучению экологии культуры, который я возглавила, и который потом в 1993 г. был преобразован в Лабораторию «Экология культуры Востока» (научно-исследовательское подразделение ИСАА), действующую уже почти 16 лет. До этого я была заведующей кафедрой истории Китая, но с восторгом приняла предложение о создании лаборатории и уступила руководство кафедрой Арлену Вааговичу Меликсетову, потому что уже «выросла» из рамок прежних научных интересов.

ВГ: Что представляет собой Ваша Лаборатория, и какова ее миссия?

ЗЛ: Как я уже сказала, в настоящее время я заведую лабораторией «Экология культуры Востока», которая представляет собой научно-исследовательское подразделение ИСАА МГУ. Лаборатория имеет в своем штате несколько докторов и кандидатов наук. Уже само название лаборатории говорит само за себя – в нем органически соединены три важнейших направления гуманитарных исследований: экология, культура и Восток.

ВГ: Какие принципы лежат в основе работы по этим направлениям?

ЗЛ: Работа по этим направлениям базируется на глубинном понимании экологии как, прежде всего, целостного экологического сознания. Культура в таком контексте понимается как самая широкая система общения человека с природой. Именно такова культура Востока, ориентирующая человека на духовное совершенствование. С учетом этого, общая стратегическая цель лаборатории состоит в формировании экофильного сознания на основе обогащения экологических потенций культуры Востока и мира в целом. Конечно, при этом мы стараемся делать особый акцент на русской, российской культуре, которая в силу геополитического положения России исторически являет собой мост между Востоком и Западом.

Наряду с этим, в лаборатории разработана концепция нормативного прогноза желательного будущего мировой культуры (основной автор К. И. Шилин). Работая над созданием экологической модели, как отдельного человека, так и народа (народов) XXI в., путем экосинтеза мировых культур (при непременном сохранении своеобразия и уникальности каждой из них), небольшой коллектив лаборатории пытается внести свой вклад в преодоление экологического кризиса. В «ЛЭКВ» разработано понятие «Экософия», как система цельного Живого знания и как методология экологии культуры.



ВГ: Насколько актуальны все эти перемены и связанные с ними задачи?

ЗЛ: Осознание гибельности конфронтации общества с природой требует коренной смены мировоззренческих координат, создания подлинной системы ценностей. Оно подразумевает необходимость сущностных перемен в науке и в образовании посредством интеграции лучших достижений культуры, науки, религии. Поскольку восточная философия (а точнее, ее Экософия, или экологическая мудрость) построена на интегральном подходе к природе, к проблемам человека как ее части, в Лаборатории ставится задача освоения не только цельного или Живого знания, но и тесно с ним связанной Живой этики Восточных культур, исключающих конфронтацию человека с природой.
1   2   3   4