Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Интервью для меня и большая честь, и большая ответственность. Это серьезный повод поразмыслить о пройденном пути в китаеведении и наметить перспективы на будущее, не взирая на мой возраст




страница1/4
Дата30.06.2017
Размер0.52 Mb.
ТипИнтервью
  1   2   3   4
Интервью: Лапина Зинаида Григорьевна (ЗЛ), доктор исторических наук, профессор

Interview with Doc. Zina G. Lapina, Professor

Проект: «Китаеведение – устная история»



Sinology – Oral History

Место работы: заведующий лабораторией «Экология культуры Востока», ИСАА МГУ



Current position: Head of the Laboratory of the Ecology of the Orient Culture, The Institute of Asian and African Studies, Lomonosov Moscow State University

Место интервью: Москва, ИВ РАН Дата: 22 марта 2009 г.



Moscow, May 22, 2009

Вел интервью: Головачёв В. Ц. (ВГ)



Hosted by: Golovachev Valentin, sinologist, PHD history

Время (Time): 8 часов (hours); 88000 знаков с пробелами, 49 страниц по 1800 знаков


ВГ: Здравствуйте, уважаемая Зинаида Григорьевна! Если Вы готовы, мы можем начать наше с Вами интервью.

ЗЛ: Здравствуйте! Давайте начнем, чтобы был какой-то почин. Ваша задача – запечатлеть все воспоминания (китаеведов) – кажется мне очень интересной и важной. Это очень творческая, но и очень непростая работа, которая требует и времени, и сил, и повышенного внимания. Как интересно в жизни получается, мы с Вами знакомы уже больше 20 лет. Вы — выпускник Дальневосточного университета. В 1987 пришли к нам на кафедру история Китая ИСАА и стали писать свою кандидатскую диссертацию под моим научным руководством. Так что Вы, беря у меня интервью, и сами обо мне многое знаете. Что касается меня, то мне было интересно работать с Вами. И, вот, теперь мы общаемся в новом качестве. Интервью для меня и большая честь, и большая ответственность. Это серьезный повод поразмыслить о пройденном пути в китаеведении и наметить перспективы на будущее, не взирая на мой возраст.

ВГ: Спасибо, будем стараться! Позвольте начать с просьбы представить себя.

ЗЛ: Зинаида Григорьевна Лапина. По образованию – историк, китаевед. Доктор исторических наук. Почетный профессор МГУ. Заведую лабораторией «Экология культуры Востока», которая представляет собой одно из научно-исследовательских подразделений Института стран Азии и Африки (ИСАА) при Московском государственном университете.

ВГ: Надеюсь, Вы еще расскажете нам про Вашу Лабораторию. Но для начала, позвольте спросить, где и когда Вы получали китаеведческое образование?

ЗЛ: Училась я на историческом факультете МГУ. А в 1956 году, когда образовался Институт восточных языков, меня, как и всех других студентов, перевели в этот Институт. После его окончания в 1957 году, уже имея диплом об окончании МГУ, я уехала в Китай, где снова оказалась в качестве студентки и проучилась три года. Окончила исторический факультет Пекинского университета. Потом я работала в Институте Восточных языков, а с 1964 года работаю в ИСАА, на кафедре истории Китая. После 1981 года, уже будучи заведующим кафедрой, я перешла от истории на другую, на мой взгляд, более широкую стезю – культурологию. И сейчас я считаю себя культурологом. Но, как китаисту по базисному образованию, прикосновение к Китаю мне странным образом очень помогает. Помогает понимать характер других культур. Потому что в Китае многие проблемы четко классифицированы. Существует ясная логичность изложения – то, что, может быть, не очень ярко выражено в других культурах. Например, в последнее время, имея за плечами базу изучения средневекового Китая, я, вдруг, поняла в чем (заключается) смысл культуры Индии, многие стороны которой становятся понятными для меня с точки зрения Китая… Опыт изучения традиционного Китая в этом смысле, можно сказать, драгоценен.

ВГ: Как произошло Ваше приобщение к Китаю и китаеведению?

ЗЛ: Начнем с того, что я никогда не собиралась связывать свою жизнь с Китаем. Окончила с золотой медалью среднюю школу, где мне приходилось постоянно участвовать в олимпиадах по химии, и думала, что пойду в точные науки. Намеревалась поступить на химический факультет МГУ. Но, преуспевая в точных науках, я однажды со страхом подумала, что мимо меня могут пройти гуманитарные науки. Поэтому в 1952 году, когда я пришла в приемную комиссию университета (тогда она работала в Императорском зале Московского университета) и узнала, что на историческом факультете есть восточное отделение, где готовят китаистов, я подала туда свои документы. И почему-то выбрала Китай. Экзамены не сдавала, было только собеседование. В приемной комиссии был Алексей Петрович Рогачёв… Это неожиданное решение повергло в изумление моих родителей, никак не ожидавших такого поворота. Но участь моя была уже решена. Пройдя собеседование, я поступила на первый курс истфака, на кафедру истории Дальнего Востока. Заведовала кафедрой Лариса Васильевна Симоновская – известный китаевед, знаток традиционного Китая.

ВГ: И это было Ваше первое соприкосновение с Китаем?

ЗЛ: И да, и нет! Как учит культура Китая, все, что происходит, имеет глубинные корни, которые мы не всегда осознаем!.. Забавно, что еще в глубоком детстве я с большим подъемом пела популярную тогда песню «Любимый город», который «в дымке тает». Но я почему-то в этой фразе слышала не ее настоящие слова, а совсем другое, как бы своеобразный намек на мое будущее – «Синий дым… Китая». Но что такое «Китай» – я в то время не знала. А потом узнала, что по восточному гороскопу Китай, как и я – козерог. Так что, видимо, правильно говорится в китайской традиции: «Подобное тянется к подобному» (тун лэй сян чжао).

ВГ: Выходит, Ваш почти интуитивный приход в китаеведение тоже не был случайным?

ЗЛ: Выходит, что да! Я стала китаеведом, и не пожалела об этом. Наоборот! Вся прелесть изучения культуры и истории Китая состоит в том, что оно дает ответы на фундаментальные вопросы мировоззренческого характера. Соприкосновение с Китаем, с Востоком очень обогащает человека, но только если человек к этому готов. Правда, когда я училась, нам очень мало давалось знаний о культуре Китая. В то время образование было, мягко говоря, слишком политизировано. Например, мы подробно изучали крестьянские войны и восстания. Как я уже потом поняла, повышенное внимание к ним было связано не только с марксизмом. А просто потому, что русские люди по своему характеру очень отзывчивы. Поэтому и наш интерес не был только научным. Кстати говоря, наука – внеэмоциональна и вненравственна, как я теперь понимаю. Все наши учителя по Китаю и Востоку были интеллигенты высокой пробы, и своей личностью они окрашивали свой «предмет». Поэтому это была не «хладная», по выражению А. С. Пушкина, наука, а отношение любви и уважения к китайскому народу, к его культуре! В то время еще не было базовых учебников по истории стран Востока и по Китаю. Мы все сдавали экзамены и зачеты, читая только что отпечатанные на машинке и сброшюрованные страницы, которые несли в себе свежий отпечаток творческой работы. По этим лекциям мы и изучали историю Китая.

ВГ: Раз уж мы заговорили про Ваших учителей, можно ли вспомнить о них более подробно?

ЗЛ: Свою специальность — историю китайского средневековья – я выбрала, как и все другие студенты, на третьем курсе. Я понимала, что это один из базовых периодов в истории Китая. В качестве научного руководителя я выбрала Л. В. Симоновскую, потому что она была учителем с большой буквы, и потому что у нее была какая-то особая аура и отношение к студентам. Она интересовалась нашей жизнью, могла дать совет практически по всем вопросам. Она всячески помогала студентам. Кроме того, меня волновал вопрос о роли женщины в науке. Известно, что женщине приходится сочетать занятия наукой с традиционными женскими обязанностями! И я видела в Симоновской идеал для подражания. Правда ей же принадлежали и такие экстремальные выражения: «Если научная жизнь мешает личной жизни – то долой науку!» Конечно, это говорилось с юмором. Во всяком случае, меня она привлекала тем, что занималась наукой органично. Но, ведь, как известно, для того чтобы завоевать признание в научном творчестве среди коллег, женщине приходится прилагать больше усилий, чем мужчинам.

Не так давно мы решили (в ИСАА при МГУ) выпускать брошюры об учителях, потому что люди уходят, а потом уже мало кто о них вспомнит. Например, я стала готовить материал о Ларисе Васильевне. Собрала воспоминания почти всех ее учеников. Изучила ее биографию… Для меня память об учителе – священна. И от того, кого ты встретил в пору юности, зависит и весь твой творческий путь. Общаясь с Симоновской, я всегда ощущала «за кадром», что она была носителем русской культуры. И это составляло ее обаяние.

Когда мы уехали в Китай, Л. В. Симоновская писала нам письма, давала много ценных советов. Очень привлекала широта ее подходов в изучении Китая. Симоновская все время говорила, что нельзя замыкаться, изучая какой-то один период. Когда я со своей подругой, Ириной Сергеевной Заусцинской (Ермаченко), приехала на учебу в Китай, Лариса Васильевна писала нам, что если нам не удастся заниматься средневековьем, то не нужно расстраиваться. Надо знать изучаемую страну досконально. И, кстати говоря, Симоновская написала кандидатскую диссертацию по восстанию XVII века под руководством Ли Цзы-чэна. А докторскую диссертацию она хотела писать по новой истории. Правда, у нее это не вышло, по независящим от нее причинам.

Симоновская также очень заботилась о том, чтобы у студентов была фундаментальная языковая подготовка. Судьба ее сложилась так, что она долгое время работала в университете на Дальнем Востоке. И когда приехала оттуда в Москву, вместе с ней приехали два китайца – Чжоу Сун-юань и Кондратий Васильевич Лепешинский (я не помню его китайское имя).

Особый след в моем приобщении к китайской мудрости оставил незабвенный Чжоу Сун-юань, консультант по средневековым текстам, по теме моей дипломной работы. Учитель в высоком смысле этого слова, он покорял богатством своей личности. Он не только был высоким носителем китайской культуры, но и вобрал в себя все лучшее от русских. Пожалуй, впервые в жизни я слушала такую завораживающую русскую речь (из уст иностранца). А уважительная манера общения со студентами, как с себе равными, выдавала в нем интеллигента высшей пробы. Помнится, что всегда после занятий с ним я летела как на крыльях. Росла уверенность, что я сумею одолеть языковой барьер и адекватно понять первоисточник. Это увлекало, и было сродни решению шахматной задачи. Именно Чжоу Сун-юань умело показывал, как «входить», вживаться в контекст средневекового текста. Там я, пожалуй, зримо и изнутри соприкоснулась с некой тайной притягательности китайской культуры, обладающей принципом голографии «все в одном и одно во всем». Конечно, тогда я еще очень мало знала вэньянь… Помня о китайском культе знаний и иероглифов, я поначалу воспринимала их профанно – все заключенное в иероглифах и с трудом добытое знание казалось мне ценным. Но Учитель убеждал, что не надо сразу судорожно и суетливо обращаться к словарю. Важнее попытаться выявить внутренние связи контекста, и тогда внутри целостного источника непременно найдешь ответы на все вопросы. Позднее, готовясь к написанию творческой биографии Л. В. Симоновской, я узнала, что, в годы жизни на Дальнем Востоке Чжоу Сун-юань и Лепешинский К. В. стали как бы носителями двух культур. В творческой атмосфере Владивостока происходил некий синтез русской и китайской культуры. Приведу лишь один пример. Тогда во Владивостоке существовал китайский квартал, где появляться было небезопасно…

ВГ: Этот квартал назывался «Миллионка» ...

ЗЛ: Да-да. Но, с другой стороны, во Владивостоке был открыт и театр, где ставили «Капитанскую дочку» Пушкина (в переводе Лепешинского), повесть «Дубровский». Туда приезжал китайский поэт Эми Сяо. А когда ставилась «Сказка о царе Салтане», то китайские артисты исполняли боевые акробатические сцены, характерные для пекинской оперы. В результате, постановка стала более яркой и эмоциональной. Именно они, эти люди, были носителями двух культур. И в этом была их особая привлекательность…

Конечно, большое влияние на меня оказал и Михаил Филиппович Юрьев — специалист по новейшей истории Китая, ставший заведующим кафедрой после Ларисы Васильевны. Он очень заботился обо всех студентах и молодых преподавателях. Потом он стал еще и заместителем директора Института восточных языков по научной части. И он был для всех как отец родной. Он мог пригласить человека и спросить: «Когда ты напишешь статью, диссертацию? К такому то времени приходи ко мне, я проверю». На кафедре, в целом, было очень теплое, внимательное отношение к студентам. И я воспринимала наш институт как своеобразный «оазис», где все мы, преподаватели и студенты, жили единым коллективом. Достаточно сказать, что когда осенью 1957 года я поехала в Китай, то нас пришли провожать не только наши друзья-студенты, но и все преподаватели. Потому что это был прорыв! Впервые мы ехали учиться в страну изучения! И это произвело потрясающее впечатление не только на китаистов! У нас даже не спрашивали, на какой срок мы едем. Этот вопрос было даже как бы неприлично задавать. Потому что мы были готовы на все. Вот, такое было романтичное отношение к Китаю. Было счастье от того, что мы едем в страну изучения. И я думаю, что такое доброжелательное отношение к Китаю сохранялось даже когда испортились отношения двух стран. Помню, уже после возвращения на родину в 1960 году я работала переводчиком с приезжавшим на гастроли китайским Ансамблем песни и пляски народной армии. Отношения между нашими странами становились все более прохладными. Но, несмотря на уже наметившиеся противоречия в политической области, на представление приходила масса народу.

Но вернемся к Ларисе Васильевне Симоновской, человеку высокой культуры. Она читала лекции не только по истории и историографии Китая в широком контексте мировой культуры. Она владела этими знаниями. Знала немецкий, французский язык. Кстати говоря, в китаеведении она появилась тоже не случайно, а потому что жила в Харбине, хотя была родом с Полтавщины. У нее был потрясающий отец – отважный офицер, который имел много орденов. Потом семья переехала в район КВЖД и с детства Симоновская впитала аромат ярких цветов на сопках Маньчжурии, впечатления о бурном нраве Сунгари. Видимо, все это, заложенное в детстве, повлияло на ее выбор специальности. Потом уже актуальность изучения Китая возросла в связи с политической ситуацией в мире. Я всегда интуитивно чувствовала, что она из очень культурной среды. Когда я училась, я еще ничего не знала об ее прошлом. После своего отъезда из Китая они оставили потрясающую библиотеку – «библиотеку Симоновских»…

Как ведущий китаевед, профессор Симоновская встречалась с Хоу Вай-лу, Го Мо-жо. Она была в центре всех событий, связанный с Китаем. Она очень беспокоилась о том, как пройдет наше обучение в Китае.



ВГ: Кто преподавал Вам китайский язык в Москве и в Китае?

ЗЛ: Было много учителей. В частности. Юлия Николаевна Исаенко, жена известного китаиста. Вэньянь (древнекитайский язык) нам преподавал А. П. Рогачёв. Но интересно, что когда мы приехали в Пекин, мы поняли, что изучали совсем другой китайский язык! Наши русские учителя тогда не знали тонов. И потому нам пришлось один год доучиваться китайскому языку. У русских студентов был общий акцент. И китайцы, смеясь, говорили, что мы разговариваем на «шаньдун хуа» (шаньдунском диалекте). Большое впечатление на меня тогда произвело то, что работы нужно было писать на определенное количество иероглифов. Писали все это в клеточках… Была еще такая Тамара Павловна Задоенко – преподавательница китайского языка в нашем Институте, которая уже в Китае, помимо официальных занятий языком на подготовительных курсах, обучала нас китайским тонам при помощи гитары. Так, под гитару, мы и учили эти тона. В Китае было тоже очень много учителей – особенно запомнился Тянь-сяньшэн. Вэньянь я тоже учила. А потом я еще два года занималась у профессора Дэн Гуан-мина. Это был известный в Китае специалист по сунской истории, в том числе по теме моего диплома, связанного с реформами Ван Ань-ши (XI век).

ВГ: Я знал этого профессора! Встречался с ним в 1987 году, у него дома, в кампусе Пекинского университета!.. Скажите, пожалуйста, при той первой поездке, в Китай направили всех, кто учился вместе с Вами?

ЗЛ: Нет-нет! Во-первых, группа китаистов первоначально состояла из двадцати одного человека. А потом, уже после перехода с исторического факультета в институт Восточных языков, осталось только шесть. Такая же перегруппировка была и с японистами. Выбирали нас, может быть, по успеваемости. А в Китай мы поехали только вдвоем с Ермаченко. Дело в том, что кто-то не смог поехать по различным обстоятельствам, были больны родители и т. д.

ВГ: С кем из китаеведов Вы учились в одной группе?

ЗЛ: У нас училась Лилия Николаевна Борох. Она была старше, но потом заканчивала в нашей группе. Учились Алена Алексеевна Волохова (Монина), Ирина Сергеевна Ермаченко (Заусцинская). Потом в нашу группу пришел Андрей Сергеевич Крушинский. Его отец был известным журналистом. Хотя Крушинский учился у нас только один год, Лариса Васильевна тоже оказала большое влияние на его судьбу.

ВГ: Эмилия Павловна Стужина была старше вас?

ЗЛ: Да, она была старше. Но потом мы работали с ней уже как коллеги. Еще я могу добавить, как шло обучение. Лариса Васильевна очень творчески и неформально нас учила. У нас были семинары, где мы, в частности, изучали труды Русской православной духовной миссии в Пекине. Л. В. Симоновская говорила, что русские китаеведы оставили большое наследие, которым нельзя пренебрегать. Лариса Васильевна, как я уже упоминала, хорошо знала западные языки, западную литературу. Но при этом она настаивала на том, что русские ученые, быть может, более глубоко понимали культуру Китая, чем их западные коллеги. Одна из статей Симоновской Л. В. была посвящена известному китаеведу члену Русской духовной миссии Иакинфу Бичурину…

Помню такой эпизод: наш сокурсник (корреспондент ТАСС в КНР в 1959-1962 – ВГ), кореист по специальности, тоже слушал лекции Симоновской Л.В.. И именно знание трудов русских китаеведов неожиданным образом повлияло на его карьеру. Как это случилось? Темой одного из семинаров было знакомство с традиционным земледелием Китая. Мы очень подробно изучали, как пользовались сельскохозяйственными орудиями китайские крестьяне. Когда наш сокурсник уехал работать в Китай, однажды он побывал с высокой делегацией в народных коммунах. Увидев сельскохозяйственные орудия крестьян, он проявил эрудицию и рассказал, как их применять. Как писал об этом с юмором он сам, все присутствующие высоко оценили его глубокое постижение крестьянского труда. Этот курьезный случай показывает как творчески, вдумчиво и глубоко подходили к изучению культуры Китая наши учителя. К сожалению, эта тенденция сейчас не сохранилась у нас в китаеведении. Сейчас все больше чтят западные труды. Не ценят те богатства, которые, словно жемчужины, рассыпаны в словарях и трудах русских китаеведов. Когда я, например, изучаю какой-то термин или проблему, то обнаруживаю, что, оказывается, о нем уже очень много написано именно в трудах русских авторов.



ВГ: А что Вы скажете о работах западных ученых?

ЗЛ: Естественно, что по роду моих занятий я читаю западных ученых. Но иногда это чтение вызывает у меня разочарование, ощущение, что чего-то в них не хватает. Особенно это касается философии. Но не хочу говорить огульно. Например, мне очень нравятся работы Гранэ. Но, все-таки, подход с точки зрения западного менталитета губителен для понимания китайской культуры. Я несколько обостряю этот вопрос. В свое время я все время стремилась читать – читать как можно больше (западных трудов). Но, прочитав, я понимала, что, к сожалению, не продвинулась в своем понимании Китая. Конечно, я считаю, что надо стоять на двух ногах, изучая и западные труды. Сегодня я с удивлением узнаю, что некоторые мои коллеги рассматривают ту или иную научную проблему исключительно с точки зрения Запада, забывая о том, что сами они – носители русской культуры. Сейчас и значительная часть китайской молодежи стремится заимствовать западный образ жизни. Но, по моим наблюдениям, истинным китайским интеллигентам было легче общаться с русскими, чем с американцами…

ВГ: Если вернуться к Вашему первому приезду в Китай. Вы ехали на поезде? Вы помните свои ощущения, когда впервые пересекли советско-китайскую границу?

ЗЛ: Помню ощущения того времени. Вот, мы уже едем в поезде «Москва-Пекин», счастливые ожиданием непременно счастливого будущего. Еще долго в пути нас радовали букеты цветов, которыми был буквально завален наш вагон. Мы ехали семь дней и познакомились в дороге со всеми попутчиками. Оказалось, что мы едем туда в большой компании. Там были студенты — специалисты в разных сферах: и медики, и чаеводы, и филологи, – каких там только не было специальностей! За время долгого пути все мы успели не только переболеть сильнейшим гриппом, но и поправиться. Смена впечатлений, ощущения судьбоносности момента, смена пейзажей за окном, первый опыт приобщения к китайской кухне в вагоне-ресторане занимали нас и приближали к долгожданной встрече. И вот уже пошли по вагонам улыбчивые и приветливые китайские пограничники. Мы миновали пограничную станцию Отпор и оказались в Китае. Помню первые яркие впечатления: та же степь, но что-то появилось новое, неуловимое. И дело не только в том, что кругом одни китайские лица. Все как-то обустроено иначе. Безусловно, ощущение какой-то иной, незнакомой тебе жизни. Было какое-то новое, непередаваемое ощущение новой страны, ощущение того, что ты уже находишься в каком-то новом культурном поле.

И вот, мы уже в Пекинском Университете, в котором, как потом оказалось, нам предстояло проучиться три года. Появление нашей группы было весьма колоритным. Дело в том, что, отправляя нас за границу, министерство решило нас приодеть (тогда мы жили очень скромно) и выдало «подъемные» деньги. Мы их «отоваривали» всем коллективом в московском ГУМе. Помню, на эти деньги я купила себе нарядное платье. А юноши из нашей группы, чтобы не ударить в грязь лицом, все как один оделись, по моде того времени, в широченные шляпы и макинтоши советского образца. В итоге, они вызвали в (пекинском) университете настоящий шок! Ведь там было много студентов, как тогда говорили, из стран народной демократии. Они ходили в шортах, в свободной летней одежде. А эти приехали в одинаковых шляпах и макинтошах! Со стороны все это выглядело несколько комично…

Что я еще могу сказать о пребывании в Китае? В первый год я ощущала, что постоянно нахожусь в состоянии счастья! Я приехала в страну изучения, которую я пыталась уже как-то понять. И я не разочаровалась. Постепенно мы освоились и вполне вжились в колоритную упорядоченную жизнь университетского городка. Первый год, несмотря на большую учебную загруженность, прошел как праздник. Впечатления от страны древней культуры, особенно гостеприимной тогда к «старшему брату», были ярки и незабываемы.

Прежде всего, меня приятно поразило, что весь комплекс зданий Университета утопал в живописном парке. Здесь словно было реализовано представление древних о том, что творчество есть сотворчество с природой, и потому плодотворнее учиться и работать на лоне естественных пейзажей. Вероятно, именно по этой причине студенты и преподаватели, как правило, не только работают, но и живут в Университете постоянно. Нас же поселили (вместе со студентами из разных стран мира, прежде всего Азии и Африки) в живописно обвитом плющом юане с покатыми крышами и колоритным внутренним двориком с огромным реликтовым деревом гинкго, где ранней весной к тому же зацветали белым облаком сливы и груши. Может быть, впервые в жизни я, городской житель, физически и наглядно ощущала, какой прилив сил приносила эта красота, если живешь (а не отдыхаешь, как бывало на каникулах, а потом в отпуске) постоянно на природе! В весеннюю пору весь университетский парк благоухал ароматом внезапно распустившихся кустов и деревьев. Еще не выпустив листья, они стояли как нереальные фиолетовые, желтые, розовые видения и даровали людям радость и гармонию.

Но как выяснилось потом, этот чудесный парк оказался рукотворным. Следуя правилам традиционного учения «о воде и ветре» (фэншуй), он был сотворен по подобию естественной природы и ориентирован по частям света. Все здесь было эстетизировано и «списано» с лучших природных и культурных образов.

Живописный пруд, манящий своей прохладой в жаркую пору, специально выкопанный по подобию водоема в знаменитом Ихэюань, имел такое же название – «Вэйминху» (Озеро без названия). Летом здесь можно было кататься на лодке. А зимой, когда в белоснежном Пекине дули пыльные ветры, и редкий китаец не носил закрывающую рот и нос от песка повязку (коу чжао), здесь можно было наслаждаться катаньем на коньках по чистой глади пруда. Посреди него находился рукотворный островок с легкими прозрачными беседками. Летом к глади пруда склоняли свои ветви плакучие ивы, а в небольших заводях поднимал свои прекрасные цветы лотос.

Оказавшись у университете, мы должны были освоить свое новое жилье, чтобы там было уютно жить. Друзья-китайцы приходили потом, чтобы смотреть наши комнаты, потому что мы сразу повесили занавески, и в комнате стало очень уютно. Как известно, стиль жизни китайцев и русских в то время сильно отличался по эстетическим показателям…

  1   2   3   4

  • Current position: Head of the Laboratory of the Ecology of the Orient Culture, The Institute of Asian and African Studies, Lomonosov Moscow State University