Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Е. П. Блаватская и современный жрец истины Ответ г-жи Игрек (В. П. Желиховской)1 г-ну Всеволоду Соловьеву




страница6/10
Дата20.02.2017
Размер1.82 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

XII
Зимой, вскоре после отъезда г. Соловьева в Россию, сестра моя снова очень сильно заболела181; жившая с нею в Вюрцбурге графиня Констанция Вахтмейстер писала мне об отчаянных отзывах докторов и передавала просьбы ее, чтобы я приехала повидаться, вероятно, проститься с нею. Несмотря на все наговоры, которым я тогда верила (кроме, собственно, теософических дел, одновременно возникли семейные пени182, сплетни и неприятности – все из того же источника), я бы тотчас к ней поехала; но я сама почти всю зиму была в постели, а поднявшись после жестоких бронхита, плеврита и пр. удовольствий, я не могла несколько месяцев отделаться от жестокого кашля. Но я писала, что весной или летом приеду непременно; так что г. Соловьев совсем напрасно заставляет меня (на стр[анице] 282) делать глупое и лживое показание, будто бы я ехала к сестре только для того, – чтобы отстаивать его интересы... Это было бы оригинально!

Надо здесь заметить, что когда в январе183 приехала нынешняя супруга г. Соловьева, то он умолил меня принять ее на несколько дней к себе, так как ей негде было в Петербурге остановиться: никто из родных (не исключая и матери ее), а тем более, никто из знакомых, почему-то, не пожелали ее приютить, а поселиться в отеле она не могла по неимению документов. Симпатизируя им обоим и совершенно доверяя показаниям их, я охотно оказала им эту дружескую услугу. Я благословила их, когда они ехали венчаться184 из моего дома185, и, разумеется, это еще более скрепило, по-видимому, узы нашей приязни; так что по отъезде их после свадьбы переписка между ними и семьей моей продолжалась еще дружественнее...

Тут разыгралась совсем неожиданная история, которую я уяснила себе лишь впоследствии. Вот что произошло.

Когда проект г. Соловьева – отторгнуть Е.П.Блаватскую от Теософического Общества, превратить ее деятельность в дело заурядного писательства [с] помощью запугивания процессом мисс Л[еонард] – потерпел фиаско; когда он убедился, что сестра моя не станет писать «отречения от своих слов» – от обвинений этой интриганки, очернившей человека, которого сама же преследовала своими объяснениями в любви, и, – главное, – когда он окончательно уверился, что ничего не дождется от милостей Махатм, тогда только, в феврале 1886 г., он действительно отвернулся от Теософического Общества и его основательницы. Первое, чем выразилось его новое отношение к ней и ее делу, было распространение между парижскими теософами убеждения, что она сама отрицает существование Махатм, сознавшись, что они – ее вымысел.

Услышав об этом, мы были поражены донельзя!.. Зная, как тяготилась сестра моя просьбами г. Соловьева касательно помощи Махатм в том, что они, вероятно, признавали невозможным (в чем именно – я, не имея явных улик, умалчиваю!), я подумала, что она прибегла к такому неожиданному пассажу, чтоб только он ее оставил в покое. Мое подозрение разделяли многие, знавшие обстоятельства их знакомства и надежд, которые он возлагал, вначале, на ее дружеское расположение. Я написала сестре, как же она «рискнула такой откровенностью, не связав его обещанием сохранить признание ее в тайне» (прошу принять во внимание, что я тогда сама не совсем верила в действительность Махатм).

Сестра мне отвечала отчаянным письмом, где высказывала полное недоумение, уверяя, что никогда не могла ничего подобного написать. Но я не поверила, предположив, что в припадке вспыльчивости она сама на себя взвела небылицу, а после забыла. Так бывало не раз: под влиянием временного возбуждения она, иногда, сама на себя клепала в прошлом, лишь бы избегнуть настоящего затруднения; близкие ее знали всегда в ней эту черту легкомыслия и неосмотрительности, происходивших от нетерпения, и упрекали ее не раз за такое безрассудство.

Но чего я никак не могла себе объяснить это было: как мог Всеволод Сергеич так неосмотрительно предать ее к нему частные письма – гласности?!.

Зная, что он скоро должен был опять приехать в Петербург, сестра умоляла меня побывать у него, прочесть русское письмо ее; что я и сделала, как только они возвратились186. Это было нетрудно, так как в ожидании найма дачи его супруга вновь на несколько дней поселилась у меня в Петергофе.

Прочитав это громадное послание, написанное, очевидно, в каком-то горячечном бреду, я изумилась и прямо высказала г. Соловьеву свое недоумение: никакого «признания в измышлении ею Махатм» в письме не было. С чего же сыр-бор загорелся?.. Откуда парижане выдумали это?.. Г. Соловьев отвечал, что сам он не понимает, с чего они это выдумали!.. Меня также поразило, зачем все русское письмо испещрено печатями m-r Jules Baissac’а; г. Соловьев объяснил, что это для пущей верности, – как доказательство, что перевод верен. Я спросила: «А где же перевод? Дайте взглянуть!» Но перевода или копии с него у г. Соловьева не оказалось; он объявил, что он у m-me de Morsier в Париже. Оставалось предположить, что в перевод вкралась какая-либо ошибка, что я и заявила, очень прося г. Соловьева дать мне хоть копию, если не самое русское письмо сестры, чтоб я могла убедить всех, что в нем нет никакого «сознания в преступности», а есть только бред выведенной из себя несправедливостью и огорчениями женщины.

Он, как и сам заявляет, – не согласился на это справедливое требование… Почему?.. Его дело!

Едва я приехала в Эльберфельд187 и услышала рассказы тех, кто читал перевод письма этого, я предположила, что дело было так: вероятно, весь параграф, начинающийся фразой (стр[аница] 259): «Я скажу и опубликую в “Times”, что “хозяин” (Мориа) и Махатма К.X. (Кут-Хуми) – плоды моего воображения» и пр., должно быть переведен в утвердительном смысле вместо условного, – в котором они мне запомнились188; но теперь, увидав это письмо в печати, думаю, что дело «отрицания Махатм» было исполнено еще легче: просто переведены все последующие фразы русского письма без начального, основного предложения: опущены (вероятно) слова: «Я даже пойду на ложь, на величайшую ложь, которой оттого и поверят всего легче». Если эта фраза пропущена – весь истинный смысл всего далее выраженного теряется и, действительно, является достоверное, убедительное признание в фальши, обмане и «измышлении» Махатм.

Сознаю, что это обвинение капитальное и потому, даже после всех подтасовок автора «Современной жрицы Изиды», несомненно мною доказанных, я заявляю его не утвердительно (как он чуть не на каждой странице своего произведения то делает, прямо укоряя меня в несуществующих лжах), а выражаю как предположение, на которое вот мои права: 1) Если б в переводе все было верно, г. Соловьев не имел бы причин отказать мне в копии русского письма. 2) Он прислал бы эту копию без сомнения, когда теософы ее требовали из Эльберфельда и Парижа, для восстановления его собственной правоты в доказательство того, что он верно перевел письмо Блаватской. 3) Перевод, в его настоящем смысле, никак не мог бы породить убеждения m-me Morsier и др[угих] в том, что «m-me Blavatsky a renié les Mahatmas!»189, как они убеждены и по сию пору. 4) Г. Соловьев не без намерения умалчивает совершенно об этом необъяснимом инциденте – главнейшей побудительной причине моей поездки в Эльберфельд. Не мог же он забыть, что я ехала, чтоб удостоверить всех, что в письме сестры моей не было «признания, что она сочинила Махатм»... Почему же он об этом факте не упоминает ни словом в своей статье?!. И, наконец, 5) потому, что я не могла даже теперь, через восемь лет190, будучи в Париже, добиться взгляда на этот пресловутый перевод...

Это, кажется, причины увесистые.

Г. Соловьев уверенно заявляет, что перевод хранится у г-жи де Морсье в Париже (стр[аница] 284), – и что она его готова показать всякому желающему сличить письмо с переводом, – но это неправда, и вот тому доказательство.

Прошлым летом я была лично у Бэссака и просила его сказать мне: свидетельствовал ли он письмо сестры моей, в 1886 году писанное, и перевод с него; а равно и показать мне французский текст, дабы я, наконец, могла понять, в чем дело, – за что m-me де Морсье вооружилась на сестру и заварила всю кашу?

На первый вопрос он ответил, что как тогда, так и теперь не понимает, из-за чего всполошились парижские теософы, потому что в русском письме сестры моей не было ничего для нее компрометантного, а также и в засвидетельствованном переводе, хотя он нашел в нем первоначально неточности, но настоял, чтоб они были исправлены; на вторую просьбу обещал непременно достать перевод и показать мне его. Но я напрасно прождала недели три и, наконец, получила нижеследующее уведомление.


Париж, 5 июня 1892 г.
«Madame, я бы желал прежде, чем вам ответить, сам просмотреть перевод, по поводу которого вы меня спрашивали. Этот перевод не находится в руках m-me de Morsier, а потому я и не мог с ним справиться. Не могу утверждать, чтоб я о нем сохранил верное воспоминание, но могу удостоверить, что нашел его сходным с русским подлинником. Прибавлю к этому, что, насколько мне помнится, ни в переводе, ни в подлиннике не было ничего, что могло бы возбудить недоверие к г-же Блаватской. Единственная не совсем ясная (un peu louche) фраза вполне могла быть объяснена в смысле условном, и так я ее и понял; я предпочел бы этот смысл как самый вероятный и справедливый191.

Примите уверение и пр.

Jules Baissac».
Это письмо уж было совсем не то, что этот почтенный, но весьма расслабленный годами старик говорил мне устно при свидетелях, – восторгаясь моей сестрой, предлагая дать мне прочесть брошюру, им написанную о теософическом учении, которая мне докажет, как высоко он ценит m-me Blavatsky, и тому подобные лестные вещи. Влияние его дорогого друга, m-me Морсье, в нем, очевидно, сказалось; но главное дело ясно: перевода мне показать не хотели, и поверенная г. Соловьева отозвалась неимением его...

Где же он?

«Теософическое мщение» г-жи Блаватской, о котором с таким пафосом рассказывает г. Соловьев, ограничивалось негодованием, из-за которого она болела. Что касается тех двоих людей из нашего посольства, которые весьма нелестно отзывались о г. Соловьеве (не одной герцогине Помар), то я их знаю... Ему дивиться их невыгодному мнению нечего (стр[аница] 270), ибо один из них – сторонник его первой жены192, а второй – друг и большой поклонник его брата, Владимира Сергеича193.

О разговорах со мной, опять пространно приводимых в главе XXIV, ничего говорить не буду, кроме того, что нелепость их выдумки очевидна. Как я ни старалась оправдывать г. Соловьева и поддержать в себе веру в его прямодушие и честность, веру, с которой стыдно и больно мне было расставаться, но едучи к опасно больной сестре, даже с задачей уладить между ними недоразумения, я никак не могла его уверять, что еду «единственно (?!) для того, чтоб выгородить его и ему одному доказывать свою дружбу»... О! Самомнение г. Соловьева часто его вводит впросак! Неужели он не чувствует, что такие фразы, которые он мне приписывает на стр[анице] 282 («я дрожу за вас!» и т.п.), – его самого делают смешным?..

Вообще, г. Соловьев чересчур многоглагольные «сочиняет» разговоры! Он столько глупых и злых речей заставляет меня говорить, что только можно удивляться, как бесцеремонно он обращается с чужими чувствами и словами. Видно, что нарекания и выдумки ему нипочем!.. Дело, верно, обычное...

А вот я могла бы, не выдумывая, напомнить ему отзывы его о чрезвычайно близких ему людях... Лживые отзывы, верней, – обвинения, писанные им совершенно хладнокровно. Но я великодушнее г. Соловьева и не назову их и не расскажу никому того, что он писал о них. Да будет ему мое великодушие в устыжение!

Гебгард был совершенно прав, уверяя, будто Е[лена] П[етровна] утверждала, что перевод ее письма г. Соловьевым неверен (стр[аница] 287). Он мог бы еще прибавить, что это и я утверждаю. Иначе г. Соловьев не боялся бы прислать копии с него, да и парижане не составили бы о нем фальшивого мнения. Что он ссылался и ссылается на документы, хранящиеся у Морсье, «его искреннего друга» (стр[аница] 288) (друга, которого он, тем не менее, вначале очень порочил), так ведь это один отвод глаз, – как свидетельствует письмо Бэссака. «Ловкой дамой» меня г. Соловьев ([страница] 289) называет напрасно за то, что я, говоря о нем с Гебгардом, всячески старалась его оправдать, медля поверить его неправде; ему бы скорее простительно было меня назвать «недалёкой и наивной дамой» – за то, что я так ему доверяла. А я действительно так глупо убеждена была в его добросовестности, что, когда теософы громко заговорили о фальсификации перевода, о подделке (un faux), я в негодовании воскликнула, что «скорее поверю, что Вс. С.Соловьев сошел с ума и совершил бессознательный поступок, чем такую ужасную вещь».

Очень напрасно он рассказывает о нашем мрачном «комплоте»194, о каком-то коварном заговоре моем и сестры моей – выдавать его за сумасшедшего. Разумеется, читателям «Р[усского] вестника», которым г. Соловьев не рассказал ничего о знаменитом обвинении Блаватской в отречении от Махатм и сознании в том, что она их измыслила, совершенно непонятно, почему Гебгард писал, что мы его назвали «сумасшедшим», а не другим именем; но в этом наименовании одна я виновата.

Когда г. Соловьев запрошлою зимою требовал свидания со мной, мотивируя нашему общему знакомому, А.А.Б[русило]ву, свое желание меня видеть, дабы объясниться о некоторых наших личных счетах, а именно, что я в Эльберфельде объявила его сумасшедшим195, я вот что писала и что теперь повторю в свое оправдание.


«Многоуважаемый А[лексей] А[лексеевич].

На вопросы, которые поручил вам сделать мне г. Соловьев, отвечу вам по пунктам, которые прошу ему сообщить. О каком уговоре он говорит – решительно не знаю! Никогда не могла я с ним (почему с ним?!) уговариваться после смерти сестры не передавать в России того, что о ней говорят за границей или своих личных о ней воспоминаний. Такой уговор не имеет никакого raison d’être196 и его никогда не было.



Распространять (как он говорит) в России теософию я никогда не возьмусь, что̀ мною во всем, что я писала о ней, свидетельствуется везде ясно и категорично. Я даже обыкновенно начинаю свои статьи с того, что отрицаю всякий смысл ее водворения в России, – “где прочны идеалы христианства и крепки устои православия”... Всякому, читавшему статьи мои в “Новостях” и в “Обозрении”197, мое равнодушие к преуспеянию доктрин теософии не может не быть очевидно. Значит, фраза г. Соловьева о том, что он должен (почему именно он?) ревностно поддерживать устои православия, – заботясь о нем больше других, и меня в том числе, – есть только предлог и более ничего198. Я, со своей стороны, ставлю православное христианство так высоко, что думаю, что никакая теософия ему, собственно, не нужна и его не коснется, хотя я, безусловно, признаю, что ее чистое и нравственное духовно-отвлеченное учение для расшатанных безверием западников – спасительно!.. Множество английских изданий, в России мало кому доступных, меня в этом убедили.

Мое участие в эпизоде знакомства г. Соловьева с сестрой моей ограничивалось тем, что я, – как ему известно, – из кожи лезла, стараясь объяснить то, что тогда мне казалось недоразумением, и примирить их. Когда я прочла письмо Елены к нему, – письмо, на переводе которого им было построено обвинение ее в Париже, – я ему тогда же сказала, что “не вижу в нем тех признаний в обманах, о которых кричат отступившиеся от нее парижане”. Я просила его доверить мне это письмо для сличения его с переводом, но он мне его не дал.

По приезде в Эльберфельд я убедилась, что перевод не может быть точен, – что то, о чем сестра писала в виде предположения, в переводе передано утвердительно. Вопрошенный на счет этого Бэссак, переводчик при парижском суде, отозвался, что всего письма не читал, а только приложил печати к одному параграфу, – так нам передал его ответ Г.Г.Гебгард (письмо его у меня цело). Тогда я и дочь моя, В.В.Джонстон, настоятельно просили Всеволода Сергеича прислать нотариально засвидетельствованную копию с письма Е.П.Блаватской, – но он упорно отказал и в этом.

Это странное упорство лишило меня возможности оправдать г. Соловьева, – доказав, что все дело в недосмотре, в ошибке переводчика, а всех поголовно защитников сестры моей заставило предположить самое худшее... Он меня поставил этим в безвыходное положение и в необходимость признать его виновным не в одном легкомыслии, как я до тех пор думала.

Не помню, чтобы я “объявляла” г. Соловьева сумасшедшим; но думаю, что он не мог бы оскорбиться, если б я, в порыве смущения и негодования, вместо того, чтоб прямо обвинять его в том ужасе, в котором его обвиняли все (узнав, что в русском письме сестра отнюдь не отрицается от Махатм), – и воскликнула, что он с ума сошел, так действуя... Сумасшествие – Богом посылаемый недуг – несчастие, а не позор, тогда как подлог, в котором обвиняли и обвиняют его разбиравшие это дело, – обвинение постыдное.

Вот все мое участие в этом печальном деле.

Пока я была у сестры, не было ужаса, которым г. Соловьев (живя в Петергофе, где жила и моя семья) не запугивал бы меньших детей моих, стараясь внушить им полное отвращение к их тетке, и настаивал, чтоб мы с Верой скорее вернулись. Все их письма ко мне переполнены страхом за нас – за погибель наших душ и за всякие кары небесные, которые, по уверениям г. Соловьева, должны были пасть на нас за участие к сестре моей и старание ее успокоить. Все это записано в дневнике моей второй дочери199, которая, веря еще г. Соловьеву, пережила истинную пытку, пока мы отсутствовали. Когда же истинное участие г. Соловьева во всех печалях моей сестры и наших выяснилось и мы возвратились в Россию, то наше знакомство с ним, понятно, прекратилось.

Обо всех этих обстоятельствах я ни словом не упомянула в печати; неужели в благодарность за мою скромность г. Соловьев найдет возможным мне ответить, припутав мое имя в свои перипетии и разочарования в Теософическом Обществе?!. Как вы думаете, А[лексей] А[лексееви]ч, – совместимо ли это будет с азбукой добропорядочности?.. Как бы сам г. Соловьев ни смотрел на мою сестру, но он должен, конечно, понимать, что теперь, больше чем когда-нибудь, оскорбление ей – тяжкое оскорбление мне. Пусть знает он, что за умершую сестру я восстану решительней, чем за живую, если он принудит меня вступиться за ее память.

Вас искренно уважающая В.Желиховская».


На это я получила ответ г. Б[русило]ва, в котором он меня уведомлял, что сделал все, что мог, чтобы отвратить Соловьева от его враждебных намерений, – в чем я и не сомневалась; но что он ему ответил, что не боится меня, ибо никаких доказательств оправдательных я не имею, – кроме его писем о частных делах, которые не касаются фактов, подлежащих его обличениям.

Он, вероятно, не знал, что в моих руках некоторые письма его к сестре моей, и забыл, что и в тех, которые он мне писал, не все одни его частные дела. Он, впрочем, предлагал мне ценой возвращения его переписки с моей семьей откупиться от его личных на меня нападок, но я сама от выкупа отказалась...


XIII
Мне остается теперь сказать еще немного. Необходимо лишь ответить г. Соловьеву на два замечания его относительно двух лиц – их собственными ему ответами. Но прежде, да позволено мне будет заявить, – n’en déplaise200 г. Соловьеву и родственникам А.М.Бутлерова201, утверждающим противное, – что я видела письмо и портрет покойного профессора в руках моей сестры. Что же касается факта о письме ее из Остенде, в котором она, одновременно с газетами, извещала нас о смерти его202, – оно у меня цело; и кроме того, я многим тогда же говорила об этом доказательстве ее духовидения и показывала это письмо... Не постигаю, почему г. Соловьев, сам будучи таким присяжным духовидцем, не хочет допустить возможности этого свойства у других?

Теперь перейдем к свидетельствам самих лиц, на которых г. Соловьев ссылается... неверно.

На стр[анице] 285-й ноябрьского «Русск[ого] вестника» он говорит:

«Через несколько месяцев я узнал, что этот самый Гебгард разочаровался в Е.П.Блаватской».

Прочитав этот параграф, я его перевела и отослала в Берлин к Г.Гебгарду, с которым наши добрые отношения никогда не прекращались, и вот что получила в ответ:

(Не желая растягивать статьи, я все английские и французские письма перевожу несколько вкратце, сохраняя в целости оригиналы).


Берлин, 8 января [18]93 г.

(Штюлер Штрассе, 13).


«Дорогая m-me Jelihovsky!

В ответ на ваше доброе письмо, я приношу вам мою искреннюю благодарность за то, что вы даете себе труд отвечать на бредни человека, подобного этому – Соловьеву. Я бы вам усиленно советовал оставить в стороне все, что такой безумец (halluciné) говорил или будет говорить. Я никогда не писал иначе г-же де Морсье, как в видах интересов вашей, оплакиваемой нами, сестры. Если она отдала мои письма под влиянием гипнотического состояния, в котором тоже почти всегда находится, Соловьеву, это очень с ее стороны недобросовестно.

Что касается чувств моих к Н.Р.В[lavatsky], я лишь могу вам сказать, что глубокое почитание (vénération), которое я всегда испытывал к сестре вашей, перешло на память о ней и живо по-прежнему. Я никогда не принадлежал к великому числу тех, которые, подобно Морсье и Соловьеву, преклоняли колена пред Е.П.Блаватской, обращаясь с ней, как с богиней, целуя ее туфлю, и которые ныне, когда эта великая женщина обратилась в прах, – оскорбляют ее память клеветами. Что до меня, повторяю: я имел всегда и сохраняю в отношении нашего глубоко оплакиваемого друга чувства глубокой привязанности, симпатии, дружбы и благодарности. Я всегда буду ее считать одним из высочайших умов, порожденных нашим веком.

Вот, дорогая г-жа Желиховская, мои искренние мысли, которые я сам не способен изложить в печатной статье, потому что нахожусь в состоянии крайнего горя203… Благоволите извлечь из этого письма, что вам угодно, в ответ этому недобросовестному человеку204.

Примите мой почтительный привет и поклон.

G.Gebhard».


Это письмо, как я его ни смягчала, написано так резко, что я и не ожидала подобного ответа от хладнокровного, всегда спокойного старика, каким остался в моей памяти этот эльберфельдский миллионер. Но вот еще один ответ г. Соловьеву от затронутого им очень сильно лица.

В конце XXIII главы автор сенсационной сатиры на Е.П.Блаватскую с глубоким негодованием и с иронией, которая должна была бы убить меня, – если б не насмешила! – предает меня суду и осуждению людскому за неверный перевод (с больной головы – на здоровую?!) статей г-жи Купер-Оклей о покойной сестре моей.

«На статьи г-жи Желиховской (презрительно отзывается он на стр[анице] 275), как уже достаточно доказано (?!), рискованно опираться...» И далее снисходит до мнения, что «все же» трудно предположить, чтоб я все в них сама сочинила... Я очень благодарна г. Соловьеву за такое присуждение мне хотя бы самой маленькой дозы правды, но очень сожалею, что никак не могу ответить ему такой же любезностью: в его рассказе о г-же Купер-Оклей нет ни йоты правды!

В этом не я – она сама его уличает.

Надо знать, что эта женщина одна из самых горячих последовательниц и друзей моей сестры; до последней минуты она ее не покидала, – так же, как и сестра ее, мисс Лора Купер205.

Когда она услышала, что г. Соловьев затронул и ее в своих «воспоминаниях», то сейчас же написала мне нижеследующее письмо; когда же ей было переведено все, что он о ней поведал русской публике, она немедленно добавила к нему обстоятельное опровержение всего, что он о ней рассказал. Это опровержение так пространно, что мне придется из него воспользоваться только самыми существенными отрывками. Для начала вот письмо.


Лондон.

19 Avenue Road, 25 дек[абря] [18]92.


«Дорогая, m-me Jelihovsky, будьте, прошу вас, так добры, – опровергните какие бы то ни было показания обо мне г. Соловьева. Я всего раз его встретила в доме m-me де Морсье, где я была с доктором Китлеем206 и его братом. Я с ним не имела никаких разговоров, а потому какие бы то ни было мои речи, им напечатанные, должны быть фальшивы.

Он в то время занимался составлением самых диких и лживых обвинений на m-me Blavatsky; но хотя все, что он о ней говорил, не сделало на меня или братьев Китлеев никакого впечатления, мы вышли из дому в уверенности, что он горький и вместе недобросовестный враг вашей сестры, столь же неблагожелательный, как и неправдивый человек.

Могу присовокупить, что во время долголетней дружбы моей с г-жой Блаватской фальшивость (falseness) показаний г. Соловьева бывала много раз доказана. Я весьма сожалею, что вы имели столько беспокойств из-за него!..

Прошу вас поступить, как вам угодно, с моим письмом и, желая Вам всего лучшего, прошу вас верить искренности вашей

Изабеллы Купер-Оклей».
Три дня спустя m-rs Cooper-Oakley написала другое опровержение на 3-х листах. В нем она говорит, что изучала «Isis Unveiled» вместе с мужем своим и увлекалась учением моей сестры – гораздо ранее, чем Синнетт написал свою книгу207. (Значит не в силу увлечения ею она искала войти в Общество – неправда 1-я)208.

«Находилась с m-me Blavatsky в Мадрасе по собственному желанию, – пишет она далее, – ухаживала за ней в болезни; была при ней, когда “Учитель” пришел спасти ее от смерти, и уехала бы с нею вместе в Европу, если б сама не заболела…» Этой болезнью и ее рецидивом в Париже, – а вовсе не «ужасами», происходившими с нею в Адиаре, – объясняет она свою худобу и бледность, не имевшими ничего общего с теософией (неправда 2-я).

«Заявление, что я убежала из Адиара (говорит г-жа Купер-Оклей), безусловно, фальшиво (неправда 3-я). Я уехала потому, что доктора нашли это необходимым… Что же касается того, что m-me de Morsier и г. Соловьев видели меня в слезах или каком-нибудь волнении, – это ложь (it is a lie, – по счету 4-я!).

Я в то время была в дружеской переписке с m-me Блаватской и, что еще важнее, я приехала по просьбе Синнетта и Китлея, – чтоб узнать от друзей мисс Л[еонард]209, на чем основаны ее претензии? Ни m-me Морсье, ни г. Соловьев не могут повторять моих слов, ибо я им ничего не рассказывала ни о своем муже, ни о себе? Всякий меня знающий подтвердит, что я не такая болтливая и легко волнующаяся женщина... (Из этого следует, что рассказы на 274 стран[ице] – неправда 5-я!).

Статья, написанная мной в журнале “Lucifer”, – совершенно независимое заявление фактов и совершенно правдива в каждой подробности (стр[аницы] 276–277). Это выражение именно того, что я думала и тогда, когда встретилась с г. Соловьевым у г-жи Морсье, и того, что я знала в Индии и о чем никогда не изменяла мнения (увы! неправда 6-я). Говорить со стороны г. Соловьева о каком-то надо мною “насилии” (членов Теософического Общества) – положительный абсурд (неправда 7-я)!..

Г-жа Желиховская сделала верный и точный перевод моих слов (сим изобличается восьмая неправда г. Соловьева на двух с половиной страницах его произведения... Красноречиво!). Я могу во всякое время дать дальнейшие ответы и подробности, если понадобятся...

Isabel Cooper-Oakley».
Так заканчивает г-жа Купер-Оклей свое обстоятельное показание от 28 дек[абря] 1892 года.

В конце главы XXIII и серии неправд, отмеченных мною, г. Соловьев пишет:

«Любопытно, что̀ бы сделала и сказала погибшая (?!) мистрисс Оклэй, если б m-me де Морсье или я встретили ее с такими (курс[ив] автора) ее “воспоминаниями” в руках и спросили бы: “Что̀ это значит?”»

Мрачный и строгий тон этого воззвания до того меня запугал, что я поспешила написать виновнице его гнева, и очень рада, что могла удовлетворить его «любопытство».

Теперь г. Соловьев знает, «что̀ она сделала и что̀ ему сказала»!

Надеюсь, что он доволен?!

Прочитав такие ответы лиц, вскользь затронутых сатирой на сестру мою; прочитав собственные письма г. Соловьева – показания, данные им самим против себя самого, – неужели у кого-либо еще может остаться капля доверия к показаниям его против умершей?..

Я, со своей стороны, считаю излишним продолжать мои опровержения, хотя я не извлекла из массы писем г. Соловьева и десятой части находящихся в них показаний, – красноречиво характеризующих его и в других отношениях, – т.е. в сношениях его с другими лицами. Я, было, хотела их сжечь, – но теперь вижу, что с некоторыми людьми надо не пренебрегать хотя бы ржавым, но честно добытым, а потому – могучим оружием...

Нет!.. Я не сожгу его писем; его двухлетних дружеских писем всей моей семье. Пусть лежат. Без нужды я их не трону и первая не буду вызывать грозные для неправдивых и неискренних людей тени прошлого. Но на защиту правды, на защиту тех, кто сам себя защитить не может, – я не остановлюсь пережить тяжелые дни, подобные только что мною пережитым ныне...

Старые письма умерших, любимых людей – перечитывать тяжко; но еще тяжелей углубляться в старую переписку с людьми когда-то близкими, с людьми, которых правде и дружбе верили – и которые не только изменили вашему доверию, но незаслуженно, жестоко над вами насмеялись... Да не взыщет на них Господь Бог! Вот все, что я, слава Богу, могу искренно пожелать им. Надеюсь, что это желание не всеми сочтется за лицемерие, хотя бы по следующим двум причинам: как тщательно ни старался г. Соловьев очернить меня перед русскими людьми, я уповаю, что ему это не особенно удалось. Что же касается до личности моей сестры, то она так неизмеримо выше его несостоятельных нападок, что все его комки грязи, в нее пущенные, вряд ли достигнут подножия того высокого пьедестала, на котором воздвигнут ей памятник в трех частях света.


Каталог: sites -> default -> files -> blavatska
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Планы семинарских занятий для студентов очного обучения неисторических специальностей Челябинск 2014 ббк т3(2). я7 В676
files -> Бочарникова Наталья Викторовна Перевод названий текстов массовой культуры как инструмент лингвистического маркетинга
files -> Транскрибированный текст
files -> Биография арвинд джейн адрес: f 144 Нанакпура
files -> Ученая степень: кандидат исторических наук Другие должности: Сопредседатель Республиканской партии России Член попечительского совета «Федерации Интернет-образования»
blavatska -> Книги с полки яснополянской библиотеки
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

  • (неправда 2-я)
  • это ложь
  • (увы! неправда 6-я)