Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Е. П. Блаватская и современный жрец истины Ответ г-жи Игрек (В. П. Желиховской)1 г-ну Всеволоду Соловьеву




страница2/10
Дата20.02.2017
Размер1.82 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

IV
С первой же главы мартовского «Русск[ого] вестника» г. Соловьев с маху начинает фантазировать: я положительно никогда не знала ни теософских знаков, ни паролей; но, несмотря на это, из уважения к сестре, ее делу и гостеприимству никак бы не позволила себе подымать их условные знаки на смех, да еще впервые видя человека. Впоследствии, правда, когда г. Соловьев сумел меня сердечно расположить к себе рассказами о своих несчастиях, о людской к нему несправедливости, – я, принимая в нем участие, не раз старалась его воздерживать от увлечений; я не усомнилась даже, – вполне доверяя его честности, – делиться с ним некоторыми опасениями, на которые, быть может, не имела права.

Я никогда не скрывала своего недоверия к чудодейной стороне деятельности своей сестры; я высказывала ей его открыто, и в то время, не зная совсем того, что изучила впоследствии, во многом была к ней и к окружающим ее несправедлива... Разумеется, я воздержалась бы делиться своими опасениями с г. Соловьевым, если б могла предполагать, что он воспользуется моим дружеским доверием не единственно в свою пользу, а как орудием против меня и моих близких, изобличением его пытаясь – сначала устно, а ныне и печатно – поселить между ними и мною вражду...

На фальсификации подробностей в рассказах о двух феноменах (гл. V и VI) я останавливаться не буду, потому что о них уже было говорено выше и своевременно печатано мною и г. Соловьевым. На одной лишь фразе обязана остановиться. Говоря о письме, которое сестра прочла психометрически, сквозь закрытый конверт, он теперь говорит:

«Затем письмо передали в открытую дверь г-же X.45» и пр.

Это неправда! И неправда преднамеренная, потому что г. Соловьев прекрасно знает, что он сам первый не стал бы в таком случае ни описывать феномена в «Ребусе» (1 июля 1884 года), ни подписывать протокола, написанного госпожой Морсье на месте и хранящегося у меня в целости с его и другими подписями46. Если б письмо хоть на миг было снято со стола гостиной, куда его принес не Бабула, а почтальон, г. Соловьев и другие имели бы право высказывать (спустя восемь лет) свои сомнения; но в том-то и сила, что не оно было передано в дверь, а в нее к нам вошла г-жа X. и при всех тут же вскрыла конверт.

Как поднялась рука у г. Соловьева теперь писать о возможности подлога, когда он сам же торжественно заявил в «Ребусе»:



«Обстоятельства, при которых произошел феномен и все мельчайшие подробности, проверенные мною, не оставляют никакого сомнения в его чистоте (курс[ив] авт[ора]) и реальности. Об обмане и фокусе не может быть речи».

Вот какова правда автора «Жрицы Изиды»!

Впрочем, теперь психометрия – вещь такая доказанная и общеизвестная, что вряд ли стоит за нее ломать копья. Что касается до второго феномена с портретом Махатмы и сестры моей, то, разумеется, и о нем в скептическом тоне рассказано только теперь. Нынешняя редакция, ой-ой, как не сходна с заявлениями 1884 года!.. Вот что нахожу в своем дневнике – передаю суть.

Когда я рассказала Всев[олоду] Сергеевичу об удивительном исчезновении моего фельетона из Елениной scrap-book47 (третий «феномен», о котором рассказывать здесь ни к чему), он мне решительно объявил, что «не понимает, чему я так изумляюсь?». «Если-де было возможно то, что мы вчера видели – перемещение, исчезновение и вновь появление портретов, – то все может быть, и я, – говорил он, – больше ничему не изумлюсь… Как, – говорил, – не стыдно вам так не доверять сестре и очевидности? Вот увидите, что вы будете посрамлены в своем недоверии…»

Увы! Выходит, наоборот, что я теперь посрамлена в неуместном доверии человеку, которому не следовало верить.

Как мною было рассказано в своевременной корреспонденции, я ушла ранее возвращения Оллькота, а потому конца феномена с портретом, именно перемещения его в шляпу, – не видала. Я не знала, что г. Соловьев зарывал его в саду; сознаюсь, что и прочтя рассказ его, сильно в этом сомневаюсь, имея на то полное право: он тут же доказывает, что я его «уговаривала писать о феноменах», – а я знаю достоверно, что никогда его не уговаривала. Да как же бы я могла его уговаривать, когда сама сильно сомневалась в «чудесности» этих проявлений и сама его воздерживала от чересчур сильного увлечения ими?.. Он постоянно мне предрекал, что мой скептицизм «будет посрамлен», что я «несправедлива к сестре»; а теперь ему вздумалось, что удобней рассказывать, что я его уговаривала, а он-де, такой умница, – воздержался, не писал... Да вот горе: хоть он о своей статье в «Ребусе» не упоминает, но, тем не менее, она – налицо!.. Я, по крайней мере, тогда от него не слышала о погребении портрета; а вот что своими ушами слышала, что засвидетельствовала в фельетоне «Одесск[ого] вестника», который послала сразу в Париж (как сказано выше) и чего прежде г. Соловьев никогда не оспаривал, – это его восторженные (а совсем не иронические) возгласы, что он видит летающие огненные шары! И светящиеся, и яйцеобразные пламенные явления – круглые, овальные, приплюснутые, – всякие! Именно, всяческую дребедень, которая, быть может, и действительно «плод его творческой фантазии», – но уж никак не моей48.

Далее будут приведены убедительные, – собственноручные доказательства г. Соловьева в забвении им своих слов и показаний. Надеюсь, что эти красноречивые доказательства поддержат мою правоту и в этом заявлении, на которое у меня, к несчастию, прямых улик нет.

Портрет сестры моей он мне точно переслал в начале прошлого года перед тем, как задумал печатать свой сенсационный вымысел «Современная жрица Изиды». Он мне его передал одновременно с предложением возвратить ему все его письма ко мне и к сестре моей (буде таковые у меня окажутся). Он, правда, предлагал поменяться с ним на мои к нему письма и в случае моего согласия обещал не поминать моего имени в вышеназванной статье...

Я отвечала, что оскорбления моей умершей сестре для меня больней личных мне оскорблений, а потому пусть пишет все, что ему угодно, но его писем я ему не отдам. И как хорошо я сделала, что не отдала их!

Ох! Боже мой, как много лишних слов вложил мне в уста г. Соловьев во время нашей прогулки по Парижу, которую он описывает в VII главе своего произведения, и какое множество подробностей забыл он опять помянуть, говоря о себе самом. Уверяю вас, читатели, что никогда не могла я «жаловаться», будто сестра заставляет меня писать о феноменах, потому что никогда этого не было. Я писала о ней и ее деле, пишу и, вероятно, буду писать не собственно о феноменах, а вообще о теософии только по собственному желанию без всяких на меня сторонних влияний. Писала, пишу и буду писать не в том смысле, каким г. Соловьев запугивает православных людей, ибо православию никогда не изменяла и не было в моей жизни такого времени, когда бы я боялась осенить себя крестом или войти в церковь, – что иногда бывало с некоторыми моими знакомыми49, о чем я еще, быть может, и поговорю далее. Я писала и буду писать о теософии не как о «новой религии», в чем меня совершенно неосновательно упрекает г. Соловьев, ибо я в таком случае писала бы глупости о несуществующем предмете, а как о весьма глубокой философии, из которой проистекли все древние верования. Впрочем, всех мисти- и фальсификаций г. Соловьева не перебрать!

В моих дневниках нахожу, что никто так часто и настойчиво не добивался «секретных аудиенций» у моей сестры, как он, г. Соловьев, а он о них и совсем не поминает!.. Мы, близкие Е.П.Блаватской, прекрасно знали не только сущность этих разговоров, но и все их подробности и от нее, и от него самого отчасти, потому что со мной, в минуты увлечений разговорами по душе, он иногда бывал откровенен и правдив. Он осаждал ее просьбами поделиться с ним своими знаниями собственно демонстративных феноменов; ему страх как было желательно возвратиться в Россию прообразом его «князя-мага» в романе «Волхвы»50. Еще накануне нашей прогулки, о которой он рассказал столько лишнего, а о существенном умолчал, Елена говорила нам:

– Просто не знаю, что делать с Соловьевым! Не дает покою, умоляя научить его феноменам, – да разве ж возможно этому сразу взять да и выучить?!. «Как это вы эту музыку из воздуха вызываете?..» Как же я ему это расскажу?.. Вот, говорю, как видите: махну рукой по воздуху – аккорды оттуда и отзываются... Что ж мне больше ему рассказывать?.. Пусть пройдет чрез все то, что я прошла, живя в Индии, – может, и достигнет! А так, только у меня время отымает и сам его напрасно тратит.

Вот вследствие таких-то речей сестры моей я и хотела воздержать г. Соловьева от напрасных стремлений, искренно сознавшись ему, что и сама далеко не во все верю и считаю, что сестра только вредит себе и делу, позволяя слишком восторженным поклонникам ее знаний провозглашать ее «чародейские» силы.

Другой раз, помню, Е[лена] П[етровна] даже рассердилась и сказала нам, когда Соловьев уехал: «Удивительный человек! Упрекает меня, что я Оллькота научила, а его не хочу научить!.. Я ничему Оллькота учить и не думала, а сам он только магнетизер прирожденный и духовидец…»

Что полковник действительно был очень сильный магнетизер и многих вылечил на наших глазах, это верно. Меня в том числе от застарелого ревматизма; да и самого г. Соловьева, по его уверениям того времени; но теперь он, вероятно, скажет, что свидетельствовал ложно, по внушению сестры моей?..

В дневнике у меня (под числом 5 (17) июня, вторник) вот что сказано об этой прогулке по Парижу:

«В два часа, по условию, была на “ранде-ву”51 с Соловьевым на Place de l’Étoile. Долго гуляли. В парке Монсо сидели часа два и он рассказал мне всю свою биографию... Бедный он человек! Плохо, вероятно, все это кончится... Что за увлекающийся фантазер! Верить ему, так только рот разевать на все бывшие с ним чудеса. Уверяет, что помнит прекрасно, как в детстве летал выше деревьев. Помилуй, Господи!.. Заходила в нашу церковь, очень красивая. Странно, что Соловьев ни за что не захотел туда войти... Почему?.. Не объяснил».

Прочитав эту заметку, ясно вспоминаю свое удивление и напрасные расспросы по этому поводу. «Что ж это вы, Всеволод Сергеич, черной магией что ли занимаетесь? Или совсем в буддисты желаете записаться?» – спрашивала я в изумлении, но ответа не добилась. О буддизме я имела полное право его спросить, так как он много раз доказывал мне, что религия Будды дает не менее для счастия человека, чем христианство. Он отвечал отрицательно, и я, понятно, из деликатности не настаивала на этом вопросе.

Тем не менее, инцидент с русской церковью оставил во мне тяжелое впечатление. Я в то время очень любила Всеволода Сергеича и всей душой желала ему счастия... Я и ныне несчастий ему никаких не желаю, – не будучи, благодарение Богу, мстительной; только, говоря его же словами, в виду тяжких его обвинений умершей, которая сама себя оправдать не может: «Я не могу пренебрегать обстоятельствами, – не могу и не должна!» Ибо (опять-таки повторяя его слова): «В цепи доказательств его обманов признания его, не только словесные, но и письменные, являются важным звеном…»

Таковы слова нашего обличителя; пусть же не взыщет он, что я обращаю поднятое им на нас оружие против него самого.

Мартовская статья его заканчивается громоносной филиппикой против «воровки душ», Е.П.Блаватской, которая, «подымая руку» (?), «звеня своими невидимыми серебряными колокольчиками и проделывая свои феномены», приглашала парижских теософов – «очертя голову кинуться в бездну»...

Батюшки мои! Какие страсти... Хорошо, что, судя по фактам, опасность была несколько преувеличена. Вот сколько лет прошло – теософическое движение удесятерилось числом и значением. И в Париже оно (хотя, сравнительно, весьма мало) усилилось, – но ни один еще теософ не погиб. Мало того: все остались о ней, об «ужасной воровке душ», – самого хорошего мнения, что доказывается усердными переводами ее сочинений, за которые теперь серьезно принялись. Никто в бездну не попал, а все читают и хвалят ее книги, – а об изобличении ее «одураченным юнцом Ходсоном52», как называет его журнал «The Path», так же как и о заключениях Лондонского Общества психистов, решительно никто не заботится53. И не вспоминает, – кроме разве нескольких оригиналов, по примеру г. Соловьева наивно полагавших всю суть теософизма в «серебряном звоне колокольчиков» и в астральных перелетах тибетских мудрецов на свидание с ними «в торговый город Эльберфельд».

Без сомнения, желание «хорошенько познакомиться с теософическими учениями и литературой и уяснить себе, что в них заключается» (вот в том, что заключается в них, – и дело все, г. Соловьев!), – желание, высказываемое автором «Жрицы Изиды» на странице 100-й, – весьма похвально. Но его и ныне даже не совсем легко удовлетворить человеку, не знающему очень хорошо английского языка, а уж восемь лет тому назад и совсем было немыслимо. Так что, говоря серьезно, а не для одного обморочения читателей, такого предлога никто уважающий себя не взял бы для объяснения необходимости продолжать сношения с Блаватской, раз убедившись в ее недобросовестных поступках.

Но г. Соловьев избрал его, рассудив, что эта «благородная цель» вполне оправдает его... разнообразные средства. Разочаровавшись в престидижитаторских54 способностях моей сестры, но все же упорно полагая весь смысл ее учения в «феноменах», он – quand même55 продолжал более года налагать на себя епитимию56 притворства и обманов... Я полагаю, что это должна быть действительная епитимия – для честного человека?.. Вечно быть под гнетом разыгрываемой комедии; вечно лицемерить под личиной дружбы и преданности особе, которую он презирал и все время «всегда считал на все способной», по его позднейшему сознанию, – помилуй Бог! Да такую пытку вряд ли бы вынес так долго сам Иуда. И для чего?.. «Чтоб хорошенько познакомиться с теософическим учением…» Но, право же, это можно было устроить ценой меньших жертв.

Чем нести такое бремя и неудобные, для порядочного человека, тяготы, не проще ль было бы посвятить свободное время изучению английского языка, выписывать книги теософического содержания и из них узнать, нет ли и впрямь чего умного и хорошего в этой «теософии», которой Ел[ена] Петр[овна] Блаватская привлекла к себе сердца и умы десятков тысяч людей?.. Вот и вышло бы хорошее, честное дело! Что было ему недоступно тогда (чит[ай] стр[аницу] 51), стало бы доступней теперь и помогло бы ему судить о деле правильней и справедливей.

А чтобы доказать, что хотя г. Соловьев теперь говорит о своем лишь плохом знании английского языка, но прежде был искреннее и прямо заявлял, что совсем его не знает, я ниже приведу собственное сознание его в письмах, где он отчаянно восклицает: «Какая подлость, что я не говорю по-английски!»

Это, положим, слишком резко... Незнание – не подлость. Подлости бывают другие... Незнание – лишь неудобство, которое можно преодолеть; но, разумеется, пока оно не устранено, добросовестный человек обязан воздерживаться от суждений о не известных ему предметах.

В VIII главе г. Соловьев посвящает две страницы обличению мошенничества Бабулы, слуги сестры моей. Но это все он, очевидно, придумал позже на основании не всегда верных показаний Лондонского Психического Общества, агенту57 которого вздумалось из этого простого индуса сделать аколита58 француза-фокусника и к тому же лингвиста. Но на деле он ни тем, ни другим никогда не бывал. Если бы он был такой ловкий фокусник или ученый, он, вероятно, предпочел бы другую деятельность, более доходную, чем чищение сапог и мытье посуды, которыми он и по сей час занимается в Адиаре59. Скандала, который предполагает Соловьев (103 стр[аница]), с Бабулой не было никакого, а его ранее отпустили уехать в Индию, потому что у него там заболела жена, – о чем все, и сам г. Соловьев, своевременно знали.

Я любила расспрашивать этого неглупого парня об их житье-бытье в Адиаре; помню, что часто смеялась его рассказам, но, по совести, достоверно свидетельствую, что о «кисейных» Махатмах60 никогда не было речи. Если бы это слово было им выговорено, то при моем тогдашнем неверии в существование этих мудрецов-индусов я б ни за что не оставила этого показания без внимания, а расспросила бы о его значении и Бабулу, и его хозяйку, с которой я никогда не стеснялась входить в препирательства.

На недостойных рассказах г. Соловьева на стран[ицах] 105–107-й о том, как сестра моя обращалась с полковником Оллькот[ом], этим умным, знающим, энергическим, прекраснейшим стариком, своим помощником в трудах и лучшим другом, – я не хочу останавливаться. Мне вчуже61 стыдно за рассказчика!


V
Перехожу к апрельской книге «Русского вестника»; начинаю читать главу IX измышлений г. Соловьева и – становлюсь в тупик!

Да, – положительно становлюсь в тупик пред непостижимым... Не знаю уж, как тут и выразиться без резкости?.. Ну, пред вопиющей недобросовестностью, что ли, этого удивительного человека!

Прошу всякого прочесть страницу 194, где он удостоверяет, что «Isis Unveiled» – первое большое сочинение сестры моей – «это огромный мешок, в который без разбору и системы свалены самые разнородные вещи и всякий вздор, ни на что не пригодный». Прошу не оставить без внимания и примечание, в котором г. Соловьев беззастенчиво укоряет меня, и в самых резких выражениях, за то, что я поверила его «брошенной в разговоре» фразе, что будто бы эта книга – «феномен» и осмелилась повторить ее... И вот, когда вы прочтете эти бурные протесты против свободы моего обращения с его словами (а что же мне-то сказать о свободе его обращения с моими словами?! – спрошу я в скобках), – я попрошу вас прочитать мое оправдание в нижеследующих письмах самого г. Соловьева.
7/19 июля 1884 г.

Paris 48. Rue Pergolèse.


«Дорогая Вера Петровна,

Письмо ваше очень и очень меня порадовало, – впрочем, я и рассчитывал, что вы не забудете своих обещаний... Так как спешная работа кончена и мы теперь отдыхаем, то является простор для мрачных мыслей. Надо выдумать новую работу... Одолевают стуки, и звуки, и всякое несуразное. Например: неведомый голос говорит А[дели]62: “Вот, сей час станет стучать в стекло окна” – и тотчас же начинает стучать... Я почти постоянно ощущаю вокруг себя дуновения и чьи-то присутствия и до такой степени, что становится противно... (Вот именно, г. Соловьев!.. Но... это ли не феномены?!) Прочел письма Кут-Хуми (Махатмы) и содержание оных весьма одобрил. Читаю вторую часть “Изиды” – и совершенно убеждаюсь, что это феномен!..» и т.д.


Могла ли я подозревать, что и самые восторженные устные отзывы, и такие письменные заявления – ирония, шутка и ложь?!.

А вот еще письмо к сестре моей из Парижа в Лондон.


22-го октября 1884 г.
«Дорогая Елена Петровна.

В пятницу, едва держась на ногах, я провел весь день с Оллькотом. В субботу он с Р.Гебгардом63, вернувшись от Адемар, у меня обедали, а после обеда я слег и лежу до сих пор. Запустил простуду и вышло совсем скверно.

…Вторая часть Изиды64. Мне кажется, что и первую часть надо вам прислать в Париж, так как эту книгу нужно непременно издать здесь для французов. M-me Морсье очень пригодится для ошибок (?) и она готова работать. Мне кажется, что если дюшессу (герцогиню де Помар) оставляют почетной президентшей, то, если она хоть мало-мальски порядочная женщина и себя уважает, должна же сделать что-нибудь для “общества”. Пусть издаст вашу “Изиду”. Пошлите к ней Оклея65 – он скажет, что парижское “общество” крайне нуждается в издании этой книги и надеется, что почетная дюшесса исполнит эту свою прямую обязанность…

Если она такой Плюшкин, что не может при своем богатстве сделать такого пустяка, – то на что же она годна?!.

Если она формально не возьмется издать “Изиду”, то я чувствую, что не удержусь и произведу некую флюшку (скандал – на интимном языке Е.П.Б[лаватской]). Я терпеть не могу таких гадостей (?!), как эта дюшесса!..

Может быть, следует, чтоб m-me де Морсье ей написала от имени “общества” о необходимости издать “Изиду”?.. Обдумайте это и дайте знать.

Пока – до свидания. Ваш всем сердцем.

Вс. Соловьев».


Кажется, этими двумя письмами я снимаю с себя нарекания г. Соловьева вполне и своих слов мне здесь больше не нужно?

Об удивительных чудесах, происходивших с творцом перипетий рода «Горбатовых»66 во время поездки его в Эльберфельд осенью 1884 года, я знала своевременно как из его писем, так и из сообщения той особы, которую он называет буквой «А»67. Так как больше мне о ней говорить не придется, то уж я, кстати, замечу, что и на нее, по своему обыкновению, много поклепал г. Соловьев. Она, на самом деле, гораздо умней, честней и добрее некоторых, им прославляемых личных друзей его.

Теперь о «чудесах в решете», как правильно выразился г. Буренин в газете «Новое время» в своей статье («Г. Всев[олод] Соловьев и жрица Изиды»)68.

Зная об этих пророческих видениях (апр[ельского] «Р[усского] в[естника]» стр[аница] 199), я, признаюсь, всегда удивлялась, какое право имеет г. Соловьев сомневаться в доподлинности явления ему Махатмы Мории?.. Но если и допустить, что он целый час разговаривал с астральным духом по внушению моей сестры, то почему же не указал он нам того, чье внушение доставило ему приятное зрелище (тоже в астральном свете?) картин природы, с которыми он, на деле, лишь познакомился на следующий день?.. Ведь это тоже должен был быть маг и чародей, не уступавший в силе Блаватской.

Что сказать о повествовании г. Соловьева о том, как посетил его тот самый «полубог, таинственный учитель», внушений которого моей сестре он, почему-то, никак не хочет допустить?.. В нынешней редакции он представляет именно ту сложную амальгаму69 правд и лжесвидетельств, которую англичане называют: «the true lie – worst specimen of lies»70, – то есть такой искусный винегрет хитросплетений, с которым борьба очень затруднительна... Могу только сказать достоверно, что в письме ко мне г. Соловьева, с которым справляюсь, не было выражено ни малейших сомнений, а все было рассказано как факт несомненный. Он колебался, несколько позже, вопросом: не было ли видение это внушено ему и, отчасти, не произошло ли вследствие долгого созерцания портрета Мории? – это правда; но, тем не менее, он утверждал, что для него это была действительность самая реальная. Да и в самом деле! Как известно, внушения зрительные бывают лишь верным повторением виденного; а ведь ему Махатма предстал стоя, потом сел на стул и разговаривал с ним целый час о различных интимных делах... Какое же тут «повторение» виденного?..

Вот отрывки из письма г. Соловьева от 30-го – 18-го октября 1884 г. из Парижа.

«…Посылаю при сем копию с рассказа о моих приключениях в Эльберфельде, посланного мной в Отчет Лондонского Психического Общества71. Из сего рассказа вы узнаете все, что вас интересует, и убедитесь в моей храбрости пред общественным мнением. Но, впрочем, эта храбрость имеет свои границы, и я решительно не желаю, чтоб мои приключения попали в русские газеты…» (Какая же тут храбрость? – можно бы воскликнуть; но, судя по событиям последующим, вернее заметить: какая дальновидная предусмотрительность!). «Об этом я писал Прибыткову72, – продолжает г. Соловьев. – Всему придет свой черед и все, так или иначе, объяснится – ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным...», и пр.

Воистину!.. И какое великое счастье для честных людей, что это евангельское слово иногда на земле оправдывается...

Вот в подтверждение моих слов о неполной тождественности настоящих показаний г. Соловьева с первоначальным рассказом, напечатанным в журнале Лондонского Психического Общества (у меня есть с него копия), одно-два указания. Вот, например, на стр[анице] 202-й «Русск[ого] вест[ника]» за апрель сказано:

«Я зажег свечу и мне представилось, что на часах моих два часа…»

А в прежнем описании события просто заявлено:

«Я увидал на своих часах, что было два часа…»

Далее, на той же странице «Русского вестника»:

«Голова его (Махатмы) покачнулась (?), он улыбнулся и сказал – опять-таки на беззвучном мысленном языке сновидений...» и пр.

А в рассказе, современном происшествию, повествуется утвердительно, – что едва г. Соловьев подумал, что сходит с ума, тотчас увидел на том же месте «великолепного человека в белых одеждах».

«Он покачал головой и, улыбаясь, сказал мне, – повествует духовидец, – “Будьте уверены, что я не галлюцинация”» и пр. – без всяких указаний на язык, на котором говорил Махатма.

Согласитесь, что эти рассказы производят совсем разные впечатления?

В том, что писано героем эльберфельдских чудес с места или тотчас по возвращении в Париж совсем нет таких выражений, как: «мне почудилось, мне представилось, показалось» – и, уж без всякого сомнения, нет ни намека на что-либо похожее на ту злобную, сплошь вымышленную сатиру, в которой он теперь выдумал изобразить Блаватскую, Оллькота и всех окружавших их в Эльберфельде.

Для него, веровавшего тогда (или ложно уверявшего, что верит, – я не знаю) во все феномены, это было бы и невозможно. Теперь он измыслил водевильную сцену, в которой моя сестра посылает наверх за Оллькотом; вопрошает его, «с которой стороны» чувствовал он приближение «учителя»; приказывает ему опорожнить карман, где и находится сфабрикованная записка Мории (он забыл, что тогда называл его не Морией, а Кут-Хуми); но – в то время – о «кармане Оллькота» и речи не было! Он сам, г. Соловьев, хвастался, что непосредственно получил записку «учителя».

В доказательство привожу отрывки, касающиеся дела, из письма его ко мне от 21/9 ноября 1884 г. из Парижа:

«…Теперь к другому. Напрасны ваши упреки! – моя душа открыта перед вами (!! На что понадобилось г. Соловьеву меня морочить своей преданностью? Меня, никогда его не обманывавшую!) и я доверяюсь вам совсем. Начну с меньшего. Вам желательно знать, что̀ интимного говорил мне Мориа. Да кто говорил? Мориа ли? Я сильно в этом сомневаюсь... В рукописи моей, надеюсь, вы в этом не сомневаетесь, – я все описал, как было». (Нет! Я не сомневалась тогда в правдивости г. Соловьева, но только очень изумилась, потому что он впервые выразил мне сомнение в доподлинности явления Махатмы). «Я рассказал это профессору Майерсу и должен был согласиться послать мое сообщение Лондонскому Обществу для Психических Исследований…» – продолжает он.

Далее пространные объяснения о возможности гипнотических внушений, а затем новое сообщение, иллюстрирующее еще раз чудесные силы и свойства моей сестры. Это и есть инцидент с г. Соловьевым, который он ныне заменил – «запиской, найденной в кармане Оллькота» между пуговкой и зубочисткой. Вот он в первой его редакции в том же письме г. Соловьева:

«…Но вотфакт. Там же (в Эльберфельде) я получил, к великой зависти теософов, собственноручную записку Кут-Хуми и даже на русском языке. Что она очутилась в тетради, которую я держал в руке, меня нисколько не удивило, – я это заранее предчувствовал и почти знал. Но поразило меня то, что в этой записочке говорилось ясно и определенно именно о том, о чем мы говорили за минуту!!! В ней был ответ на мои слова, – а в течение этой минуты я стоял один, никто не подходил ко мне, и если предположить, что кто-нибудь заранее положил в тетрадь записочку, то этот кто-нибудь, значит, овладел моей мыслью и заставил меня сказать те слова, прямой ответ на которые находился в записочке... Этот изумительный феномен я отчетливо наблюдал несколько раз над собою и над другими. Какова сила?! А рядом с этой силой, какое иногда бессилие!..»

Сила, несомненно, великая, но... где же тут «пуговичка, зубочистка» и пр. предметы, «вытащенные из кармана Оллькота», г. Соловьев?.. Вы, – на сей раз, – правы: при такой силе духовных даров «бессилие» Е.П.Блаватской точно было замечательно. Как было ей, горемычной, не знать, что не перед каждым соотечественником, даже назвавшимся другом, возможно расточать перлы своих психических сил? Как было не предвидеть, что этот друг, когда смерть закроет ей уста, найдет возможным вместо этого «факта», возбудившего к нему «зависть всех теософов», – рассказать балаганную сцену, расписанную им на стр[анице] 205-й его бесцеремонного вымысла?!.

Вот еще смешная bévue73 г. Соловьева. Ох! Беспамятство – большой порок! На стр[анице] 215 приведены последние слова письма, в котором Е[лена] П[етровна] просит его узнать адрес хромофотографистки m-me Tcheng, прежде жившей на rue Byron74. На следующей странице он высокопарно заявляет, что, «конечно, не исполнил» никаких поручений «madame» и «не стал искать какую-то chromophotographiste, которая не должна была ни видеть, ни знать меня, – все это было бы, по меньшей мере, нелепо»!

Было ли то нелепо и каким образом сестра просила его остаться неизвестным г-же Ченг, – а он просто и прямо ей пишет, что и он, и m-me Морсье ее принимали и с нею говорили о ней, Е.П.Блаватской, – я не знаю! Но вот его письмо об этом свидании во всей неприкосновенности относящихся к нему строк:


Париж. 1 октября 1884 г.
«Дорогая Елена Петровна, хромофотографистка с китайской фамилией живет именно там, находится в настоящее время в Париже и занимается не только изготовлением портретов, но и изготовлением каких-то статей в здешние газеты “Gaulois” и “Gil Blas”.

M-me de Morsier уверяет, что я ее сегодня загипнотизировал, а гипнотизация эта заключается в том, что она вас ужасно полюбила (!?!) и почувствовала, держа мои руки – ужасно щекотно – и нюхая (?) ваше последнее письмо с припиской Кут-Хуми, – что вы совсем искренни et bonne, bonne comme du pain75


Вот как на самом-то деле было с хромофотографисткой!.. Добрый г. Соловьев постарался исполнить поручение сестры моей лучше, чем она сама хотела, а теперь ему вздумалось, что он, «конечно», его не исполнил!!

Вот конец письма от 1-го октября и еще несколько интересных писем, вполне подтверждающих мнение г. Буренина («Новое время», №6038), что жестокий обличитель сестры моей сам верил «в существование и великие силы» кисейных мудрецов-полубогов76:

«Я должен непременно знать, когда, с каким поездом приедет Могини77. Надеюсь, он посетит меня, тогда бы и m-me de Morsier (это ее желание) явилась с Бессаком78. Бессак теперь оканчивает очень серьезную, обширную и сочувственную статью о теософии; но он впадает в некоторые ошибки, которые указать ему может Могини.

Вчера послал вам два письма. С этим вместе посылаю ответ Китли79

Жду вас, хотя еще не верится такому благополучию.

Ваш от всего сердца

Вс. Соловьев».
Ко мне:
28 августа / 9 сентября 1884 г.
«Дорогая Вера Петровна, сейчас получил письмо ваше и спешу перемолвиться с вами... Я на этих днях вернулся из Эльберфельда, где провел с неделю у постели бедной Елены Петровны. Должен сказать вам, что с точки зрения европейской медицины она очень и очень плоха; но более чем когда-либо вместе с окружающими ее верит в силу своих Махатм и знает, что болезнь ее не к смерти. Во всяком случае, ей придется долго пролежать в Эльберфельде. Доктора констатировали: ожирение сердца, сахарную болезнь и сильнейший ревматизм, от которого опухла левая рука, да и до сердца недалеко. Она сильно страдает, но изумительно бодра духом!.. Чудес не оберешься! И в конце концов, пожалуй, и выздоровеет, чего я из всех сил желаю, ибо люблю ее» (sic!).
Прошу заметить, что это письмо было писано под свежим впечатлением возвращения из Эльберфельда, где Е.П.Б[лаватская] была признана Вс. С.Соловьевым преступницей без апелляции. Вот и еще несколько строк, писанных в то время, когда он уже знал, – если верить его признаниям в «Соврем[енной] жрице Изиды», – что Махатмы – злостная выдумка Блаватской и на деле их совсем нет.
30 октября 1884 г.
«Завтра Елена Петровна выезжает в Ливерпуль, в Египет, а оттуда в Индию. Как она еще жива, как может ехать, – ехать в такую даль и в такое время года, – это для меня – чудо! Или, вернее, одно из доказательств (sic!) существования Махатм!..»
Следующий отрывок из письма от 21/9 ноября 1884 г., которое дальше будет приведено сполна, недурно характеризует г. Соловьева, показывая, насколько он достоин веры:

«…А когда кончится ее80 существование, которое – я должен так думать – поддерживается теперь только искусственно какой-то магической силой, – я буду всегда оплакивать эту несчастнейшую и замечательнейшую женщину!..»

И вот – он ее оплакивает!..

Он оплакивает ее, прилагая к ней все бранные и унизительные эпитеты, которые может изобрести человеческая злоба и лживость, рассчитывающая на легковерие людское и на полную безнаказанность!

Как не вспомнить здесь слов Е.П.Блаватской в одном из писем ее ко мне:

«Если бы Соловьев был подозревающим, но честным врагом, – он бы не лгал!..»

И далее:

«Говорю тебе, Вера, одно, – пророчу и предрекаю: будешь ты горько сожалеть о доверии и дружбе с Соловьевым, – когда поздно будет!.. Я ведь тоже любила его, как брата!..»

О! Сколько раз потом я вспоминала и как горько вспоминаю теперь это пророчество!.. Теперь, увидав, на что̀ подымается рука этого «несчастного» человека (назову и я его несчастным, как он, то и дело, называет сестру мою!). Читая с изумлением, что рядом с бранью и клеветой он осмеливается приводить такие сцены, как описания ее страданий и ее просьб, обращенных к нему как «к искреннему другу», – как к русскому, – не оставлять ее одну на одре смерти:

«– Пожалейте меня (приводит слова ее г. Соловьев на стран[ицах] 207–208 и продолжает).

Голос ее прервался, из глаз брызнули слезы.

– Ведь я одна! Все они – чужие, чужие!.. Только вы – свой, русский!.. Друг мой бесценный, не покидайте вы меня, старуху, в такое время…»

Боже мой! Неужели г. Соловьев не понимает, что он бьет сам себя?!.. Что после описания таких сцен, его циничные признания в тут же принятом им намерении обманывать, устраивать облавы на эту страждущую (по убеждению его, умиравшую) соотечественницу, взывавшую к нему как к русскому, как к другу, звучат еще ужасней, еще оскорбительней для него?

Впрочем, на что мне говорить от себя?.. Писем его, писем и еще писем!.. Они должны действовать убедительнее всяких восклицаний. В них сам г. Соловьев докажет русским читателям, что из всех людей, имеющих право возмущаться чужими обманами, едва ли он его не утратил!


Каталог: sites -> default -> files -> blavatska
files -> Планы семинарских занятий для студентов исторических специальностей Челябинск 2015 ббк т3(2)41. я7 В676
files -> Планы семинарских занятий для студентов очного обучения неисторических специальностей Челябинск 2014 ббк т3(2). я7 В676
files -> Бочарникова Наталья Викторовна Перевод названий текстов массовой культуры как инструмент лингвистического маркетинга
files -> Транскрибированный текст
files -> Биография арвинд джейн адрес: f 144 Нанакпура
files -> Ученая степень: кандидат исторических наук Другие должности: Сопредседатель Республиканской партии России Член попечительского совета «Федерации Интернет-образования»
blavatska -> Книги с полки яснополянской библиотеки
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

  • «Обстоятельства, при которых произошел феномен и все мельчайшие подробности, проверенные мною, не оставляют никакого сомнения в его чистоте
  • и реальности. Об обмане и фокусе не может быть речи».