Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Дмитрий Петрович Тарасов «Большая игра»




страница13/17
Дата15.01.2017
Размер2.95 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   17

Костин был познакомлен с Лобовым капитаном Фур­маном в Красном бору за две недели до переброски в тыл Красной Армии, в течение которых они проводили совместные тренировки по ведению разведки, обработке материалов в виде составления текстом радиограмм, их зашифровке, а также по работе на рации с соблюдением мер безопасности применительно к боевым условиям.

В Москве Лобов и Костин условились встретиться 23 мая в 15.00 у входа в метро станции Комсомольская.

Текст рукописи Костина заканчивался словами: "Со­общая о вышеизложенном, настоящим заверяю НКВД СССР в своем полном чистосердечном раскаянии и обя­зуюсь дать подробные и правдивые показания по интересующим органы государственной безопасности вопро­сам".

— Устали,— спросил я, видя, что Костин несколько раз зевнул.

—Да, устал.

— Ничего, сейчас взбодримся. Видите, чайник уже пыхтит, хлебнем горяченького чайку. Вот вам чашка, держите, и приложение — пара сухариков и кусочек са­хару. Других деликатесов, к сожалению, нет.

— Большое спасибо.

Во время чаепития в кабинет зашел Барников. Часы показывали начало второго ночи. Я встал, вслед за мной поднялся и Костин.

— Садитесь, садитесь,— заметил шеф, подкрепляя свои слова жестом руки, и, подойдя вплотную к Костину, продолжал:

— Чаевничаете? Это хорошо. Ну, а как работается?

— Нормально, Владимир Яковлевич,— ответил за Костина я, передавая ему его рукопись, заключил,— вот, пожалуйста, первые плоды.

Барников сел, внимательно прочитал показания Ко­стина.

— Что ж, начало и концовка мне нравятся, одобряю. Сами додумались или он,— Барников кивнул в мою сторону,— подсказал.

— Сам.


— Отлично. Тогда давайте условимся строго при­держиваться этой линии во всем, А то бывает и так: на словах одно, а на деле другое. Договорились?

— Да.


Ну, а теперь скажите, по какому принципу немцы подбирают агентов в группы?

— Откровенно говоря, никогда не думал об этом.

— Возьмем, к примеру, вас и Лобова. Судя по вашему описанию, он довольно яркая фигура, убежденный идеологический противник социализма, до мозга костей пре­дан гитлеровцам. По логике вещей у него должен быть и соответствующий напарник. Так ведь?

Костин стушевался, пожал плечами.

— Право не знаю, что сказать.

— Как же так? Если Лобов выбрал вас, значит, он уверен, что вы не подведете, а если немцы рекомендовали ему вас, значит и они уверены в вашей надежности. Другого нет. Чем-то вы их, видимо, прельстили. Давайте уж на откровенность.

— Ну, я думаю,— помявшись, начал Костин,— это объясняется, во-первых, тем, что я хорошо знаю радио­дело. До войны был радиолюбителем, а на фронте — радистом. Это немцам очень нравилось. Меня всегда в школе хвалили за успехи. Во-вторых, как в плену, так и в разведывательной школе я вел себя очень сдержанно, не ввязывался ни в какие споры, диспуты, полемики, строго соблюдал все предписания, ни на что не жаловался. Поэтому у немцев и у Лобова обо мне могло сложиться вполне положительное мнение. Других причин я не вижу.

— Лобов вооружен?

— Да, у него был автомат "ППШ", наган и финский нож.

— Где он мог остановиться в Москве?

— Этого я не знаю.

— Говорил ли он что-либо о своих московских связях вообще?

— Перед расставанием со мной он сказал только, что в Москве у него есть "дружки", которые помогут надежно устроиться, а кто именно не назвал.

— А вы не поинтересовались, кто они?

— Нет, я считал, что такой вопрос может насторо­жить Лобова, а это не входило в мои планы. Мне хотелось побыстрее с ним расстаться, чтобы быть независимым и осуществить свою мечту о явке в ваши органы.

— К этому вопросу мы еще вернемся. А на сегодня, я полагаю, хватит. День, как у вас, так и у нас, прямо скажем, был нелегким, надо отдохнуть.

Я вызвал вахтеров, пока они шли, Барников поин­тересовался биографией Костина. Она оказалась очень краткой, как капля воды похожей на биографии незау­рядных молодых людей, выходцев из рабоче-крестьянской среды, перед которыми советская власть широко распах­нула двери для творческого проявления их способностей и талантов. Из двадцати четырех лет, прожитых Кости­ным, четырнадцать ушли на получение образования — сельская школа, школа крестьянской молодежи, техни­кум, институт, И все эти годы, за исключением учебы в сельской школе, он находился на полном обеспечении государства. Война застала Костина на номерном заводе, где он, имея диплом инженера-конструктора с отличием, активно включился в производственную деятельность, внес ряд предложений по усовершенствованию техноло­гического процесса производства, был на хорошем счету, отличался трудолюбием и настойчивостью, много работал над повышением своих знаний, мечтая о получении уче­ной степени кандидата технических наук. В коллективе, по его словам, пользовался авторитетом, являлся членом бюро цеховой комсомольской организации.

Когда Костина увели, Барников спросил:

— Ну, как считаете, можно ему верить.

— Я думаю, Владимир Яковлевич, что можно. Прав­да, это только первое впечатление, предстоит еще многое выяснить.

— То-то и оно.

Прохаживаясь по кабинету, Барников продолжал:

— Главное взять Лобова, тогда станет все намного яснее. А вот как это сделать лучше, предстоит еще подумать. Лучшим вариантом было бы пустить на встречу с Лобовым Костина, чтобы узнать, кто его "дружки", но боюсь, что руководство не пойдет; он ведь не сам пришел, хотя и говорит, что имел такое намерение, а был захвачен с уликами на месте приземления. В этих случаях изве стная тебе директива, принятая в условиях осадного положения Москвы, требует проведения быстрого рассле­дования и передачи дела в военный трибунал, который по законам военного времени, как правило, выносит суровый приговор, вплоть до высшей меры наказания, приводимый в исполнение публично в районе захвата шпионов. Поэтому ситуация здесь сложная, тем более, что нам еще неизвестно, где Костин находился в течение трех суток после приземления, с кем встречался, что делал. Все это предстоит еще выяснить, а время поджи­мает. Сегодня началось уже двадцать первое, до двадцать третьего, когда выйдет на место встречи Лобов, осталось, можно сказать, всего ничего. В общем, так: сейчас отды­хайте, а утром оформляйте документы на арест Костина и приступайте к его допросу. Сосредоточьте внимание на выяснении главных вопросов: как попал в плен, когда, где и при каких обстоятельствах был привлечен к со­трудничеству с гитлеровской разведкой, выполнял ли какие-либо ее задания ранее, где находился, с кем встре­чался и что делал в период с 16-го по 20-е мая, то есть с момента приземления на территории СССР до задер­жания.

Впрочем, я не исключаю, закончил Барников, что руководство может принять решение о передаче дела в следственный отдел.

— Но как же тогда, Владимир Яковлевич, с основ­ным вопросом — привлечением Костина к участию в наших мероприятиях? Мне думается, что дело весьма пер­спективное. Первая радиограмма уже ушла. Немцы ус­покоились, будут ждать результатов работы. Да и агентам, судя по всему, они верят.

— Все так, все правильно, но решать уравнение со многими неизвестными при наличии ограниченного времени тоже не резон. Таких возможностей еще будет много. Короче, давайте отдыхать, утро вечера мудренее.

По уходе Барникова я незамедлительно лег спать. Несмотря на насыщенность минувшего дня событиями, сильно будоражившими сознание, усталость взяла верх, и я сразу же крепко уснул.

Проснулся в начале восьмого, откинул шторы с окна, открыл форточку и снова лег на диване. Вставать не хотелось. Ворвавшийся в окно солнечный луч упал на висевшую на стене карту, осветив район Петрозаводска. Невольно в памяти всплыли картины прошлого, связанные с жизнью и учебой в лесном техникуме этого города в тридцатые годы. Но стоило лишь перевести взгляд на письменный стол, как все эти видения моментально исчезли, уступив место мыслям о проблемах, связанных с делом Костина, которые надлежало решать сегодня. Пришлось быстро вставать, привести себя в по­рядок и наскоро перекусить в столовой и приступить к работе. Прежде всего, написал проекты постановлений об аресте Костина и избрания в отношении его меры пре­сечения — содержание под стражей,— исключающей воз­можность уклонения от следствия и суда. Передав их Барникову, позвонил дежурному тюрьмы и попросил до­ставить Костина на допрос. Оставшись с ним наедине, предложил ему сесть, взял бланк протокола допроса и как можно внушительнее сказал:

— Сегодняшний разговор, Сергей Николаевич, будет носить характер официального допроса. Поэтому прошу отнестись к нему со всей серьезностью и ответственно­стью, ибо то, что "записано пером, не вырубишь топором". Мы искренне хотим, чтобы вы были предельно откро­венны и правдивы, рассказывали все начистоту, ничего не скрывая и не утаивая, какой бы горькой не была для вас та или иная история; говорю это из самых хороших побуждений, желая вам только добра. Ясно ли вам это?

— Вполне, спасибо.

Ответы Костина на вопросы анкетной части прото­кола полностью совпали с его прежними утверждениями, высказанными на предварительных беседах. Они не со­держали никаких компрометирующих данных ни на Ко­стина, ни на его родственные связи, и это обстоятельство радовало.

Закончив с анкетной частью, я, как советовал Барников, приступил к выяснению обстоятельств пленения Костина немцами и привлечения его ими к сотрудниче­ству с разведкой.

Они тоже оказались для меня не неожиданными, достаточно хорошо известными по делам захваченных ранее других вражеских агентов.

Рассказывая о пленении, он сообщил:

— Произошло это так. В первых числа июля 1941 года в районе Смоленска, наш батальон, входивший в состав 54-й дивизии, получил задание следовать в на­правлении станции Рудня и обеспечить ее оборону. Но достичь этой станции нам не удалось, так как на пути появились немецкие части, с которыми пришлось вступить в бой. Под давлением превосходящих сил противника мы были вынуждены отступить, потеряв связь со штабом своей дивизии и присоединившись к другим воинским подразделениям Красной Армии, также отходившим на восток. 10 июля стало известно, что мы попали в окру­жение. К концу июля, продвигаясь с боями в восточном направлении, батальон занял линию обороны в районе деревни Семеновка в 50 километрах севернее Смоленска. Немцы бросили против нас танки и предприняли мощную атаку с воздуха, разорвали нашу оборону й вынудили к беспорядочному отступлению. Со мной вместе оказались старшина из нашего радиозавода и два пехотинца. В окрестностях этой деревни в лесу мы отсиделись до вечера, а затем направились на поиск своих, плутали три дня, 30-го июля наткнулись на немецких автоматчиков. Ими и были взяты в плен. Сдались без всякого сопротивления, так как из-за длительного скитания без пищи и моральной подавленности, связанной с паниче­ским отступлением, еле держались на ногах.

Слушая эту исповедь, я легко представил весь тра­гизм положения Костина, по существу еще только оперившегося молодого человека, начавшего самостоятель­ную жизнь, Трагизм, вызванный не только сложностью сложившейся вокруг него обстановки, но и тем психологическим шоком, который на первых порах внезапного нападения гитлеровской Германии на нашу страну глу­боко встревожил сердца и души советских людей.

—Понимаете — заключил он,— войну мы, я имею в виду себя и моих товарищей по взводу, представляли только теоретически, поэтому оказались не обстрелян­ными, как-то сразу растерялись, даже можно сказать струхнули. Позже, уже находясь в плену, было горько и обидно сознавать это, но факт остается фактом.

Убедительными показались мне и объяснения Кос­тина об обстоятельствах его привлечения к сотрудниче­ству с вражеской разведкой. Они полностью совпадали с известными нам данными о практике вербовочной работы абверкоманды-103.

— 29 октября 1941 года, находясь в лагере военно­пленных в Бобруйске,— рассказывал Костин,— я был вызван в комендатуру. Там со мной беседовали двое мужчин в форме командиров Красной армии — один майор, дру­гой — капитан. Говорили по-русски, но с акцентом, осо­бенно майор. Они задали мне ряд вопросов установочного характера — фамилия, имя, где и когда родился, кто родители, образование, партийность, профессия, кем был в армии, когда и где пленен. Мои ответы сверяли с учетной карточкой, которая имеется в лагере на каждого военнопленного. Когда они смотрели ее, я заметил, что слово "радист" было подчеркнуто жирной красной чертой. Обратив внимание на нее, капитан спросил: "Сколько знаков в минуту принимаете и передаете?" Услышав мой ответ: "Сто двадцать — сто тридцать", он повернулся к майору и сказал по-немецки "Зер гут". Затем меня спро­сили, хочу ли я работать по данной специальности. От неожиданности я растерялся. Работа в лагере была фи­зическая, изнурительная, условия содержания тяжелые, питание скудное, военнопленные ходили как тени, сви­репствовали болезни, многие умирали. Перспектива быть радистом, чтобы изменить эту кошмарную обстановку, мне представлялась как великое благо, и я, не раздумывая, согласился.

Вечером меня вызвали в комендатуру. Там был тот же капитан и четыре человека из числа военноплен­ных, тоже бывших военнослужащих Красной Армии, специалистов по связи. В сопровождении двух автомат­чиков капитан довез нас на машине до вокзала, а затем железной дорогой через Минск доставили в Борисов. Здесь, как выяснилось позже, на северо-западной окраине, на территории бывшего колхоза "Маяк социализма", дислоцировались вербовочный пункт немецкой разведки и школа по подготовке разведчиков. Весь комплекс не­мецкой разведки и школа по подготовке разведчиков занимал четыре здания, гараж и ряд подсобных помещений. Штаб находился в здании бывшей конторы кол­хоза, одноэтажном рубленом доме с пятью комнатами. В трех комнатах другого здания — бывшего клуба кол­хоза — размещались разведчики (общежитие с устрой­ством спальных мест в два яруса), преподаватели школы и охрана. Третий одноэтажный рубленый дом был оборудован под школу, там проводились занятия с разведчиками. В четвертом домике находилась кухня, столовая и кладовая. В гараже, обшитом досками, стоя­ло 4—5 машин. Здесь же была небольшая ремонтная мастерская.

По прибытии в этот комплекс нас принял в здании штаба немецкий офицер в чине майора, среднего роста, плотный, 45—47 лет бритоголовый с кошачьими, презри­тельно смотрящими глазами и заметно отвисшим живо­том. На мундире у него была ленточка, свидетельство­вавшая о награждении железным крестом. Это был, как мы узнали впоследствии, начальник вербовочного пункта Альбрехт. Через переводчика он объявил, что мы ото­браны для работы в разведке и нам предстоит пройти курс обучения по программе радистов. Дело сугубо до­бровольное, если кто не хочет, может отказаться и уехать обратно в лагерь. За отказ ничего не будет. Но надеюсь, что вы будете благоразумными и не откажитесь. Вы должны помнить, что вам оказано большое доверие, и это надо ценить.

— Вы на своем опыте убедились,— продолжал он,— в силе немецкого оружия, победа наша близка, и вы в ней не должны сомневаться. Сейчас доблестные войска фюрера штурмуют советскую столицу, а вслед за ее падением начнется грандиозное наступление по всему фронту, и большевистская Россия будет вынуждена ка­питулировать. Вам предоставляется счастливая возмож­ность участвовать в этой битве, и я надеюсь, что вы оправдаете оказываемое вам доверие. Успешное выпол­нение предстоящих заданий сулит вам высокие награды, поощрения и счастливое будущее. Итак, согласны ли вы?

Все промолчали, никак не отреагировал и я. Возвращаться в лагерь было равносильно смерти, а сказанное Альб­рехтом было еще загадочным и требовало серьезных размышлений.

—Что же, молчание, как говорят русские, есть знак согласия. Поэтому будем считать вопрос решенным.

—Давали ли вы какие-либо письменные обязатель­ства?— спросил я.

—Нет, этого не требовали немцы. Они заполнили лишь анкету на меня, записали биографические данные,

приметы, отобрали отпечатки пальцев и сфотографировали.

—Данные о себе вы указали действительные?


— Да.

— Следовательно, ваше желание работать на немцев было искренним?

— Откровенно говоря, я тогда действовал механи­чески, не отдавая отчета в серьезности происходящего. Я был рад, что вырвался из лагеря, и это для меня было главным. Что касается данных моей биографии, то они были уже известны немцам из учетной карточки в лагере, поэтому менять что-либо было рискованно.

Задав Костину еще ряд вопросов, я закончил допрос, дал ему подписать протокол и отпустил его на обед. Затем позвонил Барникову.

— Владимир Яковлевич, я хотел бы показать про­токол допроса Костина, когда можно?

— Думаю, часа через два. Впрочем, пока без про­токола. ...

Барников проводил совещание с работниками группы розыска, которых в шутку мы называли "шерлокхолмсами". Старшим группы был Салынов Николай, энер­гичный, волевой крепыш, небольшого роста, инженер по образованию, только что отметивший свое тридцатилетие. Помощниками у него были примерно такого же возраста волгарь из Кинешмы Федоткин, тоже Николай, трудно привыкавший к чекистской работе после отрыва от реч­ного дела на любимой реке и Мартин Розен, высокий симпатичный латыш, бывший политический заключен­ный, освободившийся из застенков тюрем в буржуазной Латвии в 1940 году после установления там советской власти. Обсуждался вопрос об улучшении розыскной ра­боты в связи с усилившейся активностью немцев по заброске в наш тыл агентуры, прошедшей обучение в разведывательных школах.

— Вот вам еще свежий пример,— заметил Барников.— О нем вкратце доложит товарищ Корбов, а вы постарайтесь взять на заметку все то, что надлежит учитывать в организации розыска, как можно извлечь уроки из этого дела для совершенствования нашей прак­тики.


После обеда я продолжил допрос Костина. На вопрос о том, где он находился, что делал и с кем встречался после приземления на нашей территории до момента его задержания, Костин ответил не сразу, он замялся, за­беспокоился, чувствовалась в его поведении какая-то тревога.

— Я жду, Сергей Николаевич, вопрос, мне думается, понятен, да и времени прошло не много, забыть вы ничего не могли.

—Да, конечно... Но рассказывать-то собственно не­чего,— начал он, потупившись.— Расставшись с Лобовым, я на попутной машине доехал до Середникова в Шатурском районе, а потом не торопясь, следуя строго на юг, добрался до Рязановской и пробрался в родные места. Ночь с шестнадцатого на семнадцатое провел в лесу. В расположении родной деревни оказался только к вечеру семнадцатого. Не доходя до нее полутора километров, снова заночевал в стоге сена. Весь день восем­надцатого наблюдал издали за деревней в надежде уви­деть мать, так как наш дом стоял несколько на отшибе на краю крутого обрыва и хорошо просматривался. Но из моих попыток ничего не вышло, и ночь с восемнад­цатого на девятнадцатое я опять провел в стоге сена. Девятнадцатого, понаблюдав еще немного за деревней, увидел мать, страстно хотелось зайти, но боясь ее растревожить, решил вернуться обратно к месту приземления, чтобы забрать рацию и идти в Егорьевск в райотдел НКВД. Ночь с девятнадцатого на двадцатое провел в лесу, недалеко от Шарапово. Потом встретился с Вами, вот и все.

Закончив рассказ, Костин несмело посмотрел на меня и тут же отвел глаза в сторону, он был явно возбужден, краснел, часто облизывал губы.

Усомнившись в правдивости ответа, я выждал две — три минуты, пристально смотря на него, а затем спросил:

— Значит, Вы утверждаете, что все так и было и, следовательно, можно это записать в протокол?

Костин промолчал.

— Что молчите? Если допустили ошибку, лучше признавайтесь сейчас. Повторяю: то, что будет записано пером, не вырубишь топором. Потом будет уже сложнее, ибо "единожды солгавший, кто тебе поверит!" Надеюсь, слышали это изречение?

Костин продолжал молчать, опустив свою курчавую голову, тяжело вздыхая и продолжая облизывать губы,

— Ну, хорошо, будем протоколировать,— заметил я, беря ручку и бланк протокола.

— Не надо, гражданин следователь,— чуть слышно вымолвил Костин.

Он поднял голову, в глазах у него стояли слезы, лицо было красное, потное.

— Извините, пожалуйста, я сказал неправду. За­будьте это.

Я дал ему воды, разрешил закурить, просил успо­коиться. А когда почувствовал, что можно продолжать допрос спросил:

— Ну, рассказывайте, как было в действительности?

— Вначале все правильно. А дальше было так. Сем­надцатого числа я действительно дошел до своей деревни, отдохнул в стоге сена, дождался темноты и, соблюдая меры предосторожности, пробрался к своему дому. Было тихо, где-то залаяла собака. Я поднялся на крыльцо и постучал. Через несколько минут услышал голос матери: "Кто там?" На мой ответ, мать быстро открыла дверь и увлекла меня в дом.

Сказав это, Костин зашмыгал носом, снова просле­зился и, смущаясь своей растроганности, сказал:

— Извините, пожалуйста. Я сейчас.

Выпив глоток воды, немного успокоившись, он про­должал:

— В доме матери я находился с вечера семнадцатого до утра девятнадцатого мая. Никуда не выходил и ни с кем не встречался. Рано утром девятнадцатого ушел с намерением сдаться органам НКВД. Ночь с девятнадца­того на двадцатое провел в лесу недалеко от Шарапово, а двадцатого уже был задержан Вами, В пути туда и обратно ни с кем не встречался.

— Чем был вызван Ваш заход в деревню?

— Единственной целью моего захода в деревню было желание увидеть мать. Я боялся, что после явки в НКВД сделать это будет уже невозможно. Немцы внушали нам, что тех, кого захватят органы НКВД или кто сдастся им добровольно непременно ждет смертная казнь.

— Вы рассказали матери, что являетесь агентом не­мецкой разведки и прибыли сюда для выполнения се задания?

—Да, рассказал. Вначале я хотел скрыть это, что было легко сделать, так как немцы мне изготовили документы на мое настоящее имя. По ним я значусь лей­тенантом Красной Армии, прибывшим в отпуск сроком на две недели или в командировку от воинской части, нужно было только заполнить соответствующий бланк — отпускное удостоверение или командировочное пред­писание. Мать очень обрадовалась моему появлению и хотела пригласить знакомых, тем более что меня считали без вести пропавшим, о чем имелось официальное уве­домление. Опасность огласки стала неминуемой. Поэтому во избежание ее я вынужден был изменить свое решение и рассказать матери правду.

— Как отнеслась мать к Вашему признанию? Костин снова расстроился, долго не мог успокоиться,

я потом сказал:

— Лучше не вспоминать. Это была жуткая сцена. Я думал, что мать не выдержит, умрет у меня на руках. Она была в таком отчаянии, что мне стало страшно, Я долго не мог ее успокоить и только тогда, когда сказал, что намерен сам явиться в органы НКВД, постепенно стала приходить в себя. А когда приступ отчаяния миновал, стала уговаривать меня, чтобы я взял ее с собой в Егорьевск для явки в НКВД. Мне с большим трудом удалось убедить ее в ненужности этого шага, и то лишь после того, как я поклялся выполнить обещание о до­бровольной явке в райотдел НКВД перед памятью отца, поцеловав его фото.

В этот момент позвонил Барников, просил зайти с протоколом допроса. Сообщив, что у меня в кабинете подследственный, договорились встретиться через 15—20 минут.

В ожидании вахтеров, вызванных мною сразу после звонка Барникова, я задал Костину вопрос о причинах, побудивших его скрыть от следствия его встречу с ма­терью.

— Немцы нам внушали,— ответил Костин,— что ор­ганы НКВД при захвате агента привлекают к ответственности не только его самого, но и всех тех, кому было известно о принадлежности его к разведке. Поэтому я опасался, что могут быть неприятности матери и, чтобы не допустить этого, решил утаить факт ее встречи со мной.

— Матери Вы давали какие-либо поручения, про­сили ее о чем-нибудь?

—Нет, я рассказал Вам все как было, ничего не скрывая. Мне очень стыдно, что я допустил неискрен­ность, но сделал я это не из злого умысла, а только из желания не причинить вреда матери.

На этом я прекратил допрос, пожелал Костину хо­рошо отдохнуть. Уходя, он сказал:

— Спасибо, что помогли мне. С меня свалилась точно гора. Тяжесть была невероятной. Она теснила мне грудь и сжимала сердце.


Каталог: library
library -> Программа дисциплины история литературы стран изучаемых языков (ВеликобританиЯ и сша) Направление 620100 (031202. 65) «Лингвистика и межкультурная коммуникация»
library -> Карелы российско-финского пограничья в XIX-XX вв
library -> Издается с 2005 года выпуск 17 Санкт-Петербург 2011 ббк 71. 0 П 18 Главный редактор
library -> Программа курса история отечественной литературы
library -> Программа курса История русской литературной критики
library -> Программа курса история отечественной литературы
library -> Рідкісні книги (1763-1926) з фонду бібліотеки Сумського обласного
library -> Книга известного французского писателя, философа и искусствоведа Жоржа Батая (1897-1962) включает два произведения «Теория религии»
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   17