Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Джонатан Свифт




страница3/3
Дата15.05.2017
Размер0.49 Mb.
1   2   3

Панегирик Гулливера своему отечеству вызывает недоумение у короля великанов, и он задаёт множество уточняющих вопросов. Эти уточнения и составляют материал для сатиры: действительно ли члены парламента «всегда так чужды корыстолюбия, партийности и других недостатков, что на них не может подействовать подкуп, лесть и тому подобное?» «Разве не случается, что чужой человек, с туго набитым кошельком, оказывает давление на избирателей…?» И почему «люди так страстно стремятся попасть в упомянутое собрание, если пребывание в нём…сопряжено с большим беспокойством и издержками…? Такая жертва требует от человека столько добродетели и гражданственности … всегда ли она является искренней?» Подобные вопросы короля раскрывают позицию самого Свифта и акцентируют внимание на неприглядных фактах европейской цивилизации: продажность государственных деятелей, судебное крючкотворство и мошенничество, кровопролитные войны, финансовые махинации. Особенно король озадачен цивилизованным способом ведения финансов, когда расходы превышают сумму доходов «больше чем вдвое»: «…король недоумевал, каким образом государство может расточать своё состояние, как частное лицо. Он спрашивал, кто наши кредиторы и где мы находим деньги для платежа долгов. Он был поражен, слушая мои рассказы о столь обременительных и затяжных войнах… Он спрашивал, что за дела могут быть у нас за пределами наших островов, кроме торговли, дипломатических сношений и защиты берегов с помощью нашего флота».

Вывод короля великанов о соплеменниках Гулливера и их общественном устройстве беспощаден: «Он объявил, что, по его мнению, эта история есть не что иное, как куча заговоров, смут, убийств, избиений, революций и высылок, являющихся худшим результатом жадности, партийности, лицемерия, вероломства, жестокости, бешенства, безумия, ненависти, зависти, сластолюбия, злобы и честолюбия. <…> большинство ваших соотечественников есть порода маленьких отвратительных гадов, самых зловредных из всех, какие когда-либо ползали по земной поверхности». Вот так – Гулливеру-лилипуту отказано не только в разумности, но и в самой человечности.

Рисуя Бробдингнег, Свифт делает попытку предложить разумную программу государственного устройства. В образе короля великанов он развивает популярную в ХУШ веке идею просвещенного монарха, который заботится о нуждах своих подданных, ненавидит интриги и управляет «согласно здравому смыслу и справедливости». Но, к сожалению, даже законы разума являются относительной силой. То, что разумно для просвещенного монарха Бробдингнега, в глазах Гулливера непростительная глупость. Так он оценивает отказ короля воспользоваться изобретением пороха для упрочения своей власти: « Странное действие узких принципов и ограниченного кругозора! Этот монарх…вследствие чрезмерной ненужной щепетильности, совершенно непонятной нам, европейцам, упустил из рук средство, которое сделало бы его властелином жизни, свободы и имущества своего народа».

Для Свифта разумно только то, что нравственно, разум и мораль для него едины, потому что «развращённый разум хуже какой угодно звериной тупости». К этой мысли писатель вернётся в четвёртой части «Путешествий». Здесь же развращённый разум оправдывает насилие и уничтожение себе подобных. Ему противостоит мудрый правитель великанов, который считает, что «всякий, кто вместо одного колоса…сумеет вырастить на том же поле два, окажет человечеству и своей родине большую услугу, чем все политики, взятые вместе». Забота об «общем благе» -- один из важных этических и социальных принципов просветительской идеологии. Тем горше ирония Свифта, так как «общее благо» -- условность, фантастика Бробдингнега, а не реальность.

В третьей части, где описываются путешествия в Лапуту, Бальнибарби, Лаггнегг, Глаббдобдриб, ракурс изображения снова меняется. Здесь Гулливер -- обычный человек, здесь его точка зрения наиболее приближена к авторской, поэтому он единственное разумное существо в безумном мире фантастических стран, напоминающем Бедлам из «Сказки боки» .Объектом сатиры Свифта становится научно-технический прогресс, точнее отвлечённость науки, её оторванность от жизни, от реальных запросов времени.

Пародийно описание летающего острова Лапута, где царствует чистая наука. Отношение Свифта к лапутянам подчёркивается уже в названии острова, которое имеет испанские корни и значит «шлюха». Сами учёные – образчики физического и интеллектуального уродства. У них скошены головы, вывернуты глаза, они не приспособлены к обычной жизни. Специальные слуги, хлопая их по разным частям тела гремучими пузырями, напоминают им о необходимости есть, пить, одеваться, смотреть под ноги. И хотя лапутяне живут за счёт подношений с земель Бальнибарби, способ их управления земными делами – откровенное насилие и деспотизм. Остров заслоняет мятежные земли от солнца и дождя, обрекая людей на голод и болезни, или забрасывает их сверху камнями. «Но если мятежники продолжают упорствовать, король прибегает ко второму, более радикальному, средству: остров опускается прямо на головы непокорных и сокрушает их вместе с их домами». Через фантастику Свифт остро ставит вопрос о взаимоотношениях власти и народа. Показательна история бунта города Линдалино, который оказал сопротивление Лапуте, выдвинул дерзкие требования возместить городские убытки и предоставить право самостоятельного выбора губернатора. Мятежники проявили такое упорство, что лапутянам пришлось оставить город в покое.

С едкой насмешкой описывает Свифт академию в Лагадо. Пустые и никчёмные проекты идиотов от науки нагромождаются один за другим и создают фантасмагорическую картину всеобщего безумия: одни учёные занимаются изготовлением пряжи из паутины, другие – извлечением солнечной энергии из огурцов, третьи – размягчением мрамора, чтобы делать из него подушечки для булавок. Находятся и такие, кто пытается превратить человеческие нечистоты в питательные вещества. «Жаль только, -- замечает Свифт, -- что ни один из этих проектов ещё не доведён до конца, а между тем страна в ожидании будущих благ приведена в запустение, дома в развалинах, а население голодает и ходит в лохмотьях».

Но самыми опасными являются политические прожектёры, которых Свифт признаёт «совершенно рехнувшимися», так как «эти несчастные предлагали способы убедить монархов выбирать себе фаворитов из людей умных, способных и добродетельных; научить министров считаться с общественным благом, награждать людей достойных, одарённых, оказавших обществу выдающиеся услуги; учить монархов познанию их истинных интересов, которые основаны на интересах их народов; поручать должности лицам, обладающим необходимыми качествами для того, чтобы занимать их…» За горькой иронией скрывается собственная политическая позиция Свифта. Эти строки перекликаются со второй частью романа, где писатель создал образ просвещённого монарха. Но картину разумного и гуманного государственного устройства сам Свифт считает «невозможной фантазией».

И как бы подтверждая это, он отправляет Гулливера на остров Глаббдобдриб, остров волшебников. Гулливер беседует с вызванными из загробного мира душами великих людей и убеждается, что история – это анекдот, комедия масок, где внешнее величие оборачивается внутренней развращённостью и испорченностью. Многие короли ведут свой род от воров и мошенников, подлецы возводятся на высокие должности, знатные титулы и богатства добываются вероломством, угнетением, подкупом, обманом. Развенчивается ореол величия, история раскрывается с оборотной стороны. Из этой «секретной истории» Гулливер узнал: «кто отправляет стольких королей в могилу, поднося им кубок с ядом; кто пересказывает происходившие без свидетелей разговоры государя с первым министром; кто открывает мысли и ящики посланников и государственных секретарей… истинные причины многих великих событий, поразивших мир; увидел, как непотребная женщина может управлять задней лестницей, задняя лестница советом министров, а совет министров сенатом». Свифт изображает изнанку истории, продолжая линию повествования, намеченную в «Дневнике для Стеллы».

Столетием позже другой английский сатирик, писатель Х1Х века Уильям Теккерей, обратится к «непарадной» истории и , подобно Свифту, оценит историю мира как комедию ошибок, ярмарочный балаган , бег по кругу. И также будет иронизировать, и сомневаться в целесообразности истории, где тщетны усилия человека сделать мир более разумным и справедливым.

Обвиняя человечество в безумии, Свифт нанизывает одну фантасмагорию за другой, подчёркивая абсурдность действительности: и вот уже Гулливер, приветствуя короля Лаггнегга, вылизывает пол у подножия трона (по местным придворным обычаям); содрогается при встрече со струльдбругами – бессмертными, которые своим омерзительным видом перечёркивают самую безумную мечту человечества – мечту о бессмертии.

Но и этого Свифту мало! В гневном исступлении он наносит самый сокрушительный удар по самонадеянности «человека разумного», отправляя Гулливера в страну гуигнгнмов, где разумом обладают животные, а человек низведён до положения скотов.

Одичавшие люди еху кажутся Гулливеру омерзительными созданиями. В естественных условиях, вдали от цивилизации проявились природные качества человеческой натуры: жадность, агрессивность, жестокость, похоть, мстительность. Разумные лошади гуигнгнмы вообще считают еху «самыми грязными, гнусными и безобразными животными, каких когда-либо производила природа». Человеку отказано не только в разумности, но и в человечности. Мнение гуигнгнмов подтверждает и сам Гулливер, рассказывая о нравах и обычаях цивилизованного человека своему новому хозяину гуигнгнму. Сведения и факты, которые он излагает, свидетельствуют против человечества. Свифт в который раз говорит о захватнических колониальных войнах и их причинах, об истреблении целых армий и народов, описывает «поля, покрытые трупами, брошенными на съедение собакам…; разбой, грабежи, изнасилования, пожары, разорение». Он вновь обличает судейских законников, «смолоду обученных искусству доказывать при помощи пространных речей, что белое – черно, а чёрное – бело, соответственно деньгам, которые им за это платят»; говорит о продажности политиков, которые с «раболепием будут потакать прихотям и страстям своего господина», о жалком существовании большей части населения, которое добывает пропитание либо тяжким трудом, либо нищенством и воровством. Разумная лошадь поначалу не понимает Гулливера, так как в языке гуигнгнмов нет слов, обозначающих такие понятия, как война, ложь, закон, наказание, а потом, опираясь на реальные факты, изложенные Гулливером, делает вполне закономерный и логичный вывод о том, что цивилизованные европейцы и еху суть одно и то же. «Ещё более укрепился он в этом мнении, когда заметил, что подобно полному сходству моего тела с телом еху…образ нашей жизни, наши нравы и поступки, согласно нарисованной мной картине, обнаруживают такое же сходство между нами и еху и в умственном отношении».

Так что же отличает человека от животного, если в нём не обнаружено ни разума, ни добродетели? Пустая условность, фикция – это одежда. Платье делает человека – мысль, знакомая читателю по «Сказке бочки».

И вот, используя мотив утопии, сатирик рисует сообщество гуигнгнмов. Именно гуигнгнмы разумны и добродетельны, то есть обладают теми качествами, которыми наделяли «естественного человека» просветители. Общественное устройство гуигнгнмов строится на принципах разума и законах природы: «Так как благородные гуигнгнмы от природы одарены общим предрасположениям ко всем добродетелям…, то основным правилом их жизни является совершенствование разума и полное подчинение его руководству». Казалось бы, вот он – идеал! Но это идеал лишь для Гулливера, желающего провести остаток дней в стране, где «вовсе не было дурных примеров и поощрений к пороку». Для Свифта же лошадиная утопия – это всеобщее упорядочивание и уравнивание. В этом мире всеобщего доброжелательства нет места настоящим человеческим чувствам – ни любви, ни дружеской привязанности, ни родительской нежности, нет места бурным страстям, смелому полёту мысли и фантазии. Здесь всё спокойно и целесообразно. Подобный разум хоть и добродетелен, но слишком узок, да и сам идеал гуигнгнмов банален – хорошее поле овса и овсяная каша. Итак, терпит фиаско и просветительская философия разумного самоограничения и умеренности.

К тому же, Свифт видит то, что Гулливер, проникшись брезгливостью к еху, не замечает. Гуигнгнмы устраивают облаву на расплодившихся еху, стерилизуют молодых самцов, а детёнышей приручают, чтобы сделать из них покорных работников. Утопия рассыпается, потому что в утопии не может быть места насилию и рабству.

Так каков же итог, каков, в конце концов, замысел? Однозначно ответить на эти вопросы нельзя, понять Свифта нелегко. Вместе с Гулливером он постоянно бросает упрёк человеку – ты отвратительный еху! Но если Гулливер пишет свои записки, чтобы «просвещать людей и делать их лучшими, совершенствовать их умы», то Свифт скептически относится к подобному предприятию, его «цель – трудиться не покладая рук, дабы раздразнить мир», -- так он пояснил свой замысел в письме А. Поупу (29 сентября, 1725г). Свифт отвергает упрёки в человеконенавистничестве, в письмах тому же Поупу он разъясняет: «Поймите: я не питаю ненависти к человечеству – это vous autres * ненавидите людей потому, что прежде считали их существами разумными, а теперь сердитесь, что в своих ожиданиях обманулись…» (26 ноября, 1725г.) А в уже упомянутом письме от 29 сентября подчёркивает: «Я всегда живо ненавидел все нации, профессии и сообщества, что не мешало мне любить отдельных людей». Здесь нет противоречия. Признавая достоинство и человечность отдельной личности, Свифт ненавидит то, что делает человека еху – его общественные пороки (он всегда помнил, что человек – существо общественное): прежде всего, тщеславие и самонадеянность. И в этом автор и его герой солидарны. «Но когда я вижу, как кусок уродливой плоти, терзаемый физическими и душевными болезнями, раздувается от гордости, -- терпение моё немедленно истощается…»,-- так заканчивает свои записки Свифт-Гулливер.

Нужно сказать, что Свифт прекрасно осознавал обобщённый характер своей сатиры, и не так уж важны для современного читателя намёки на конкретные лица и события его современности. В письме аббату Дефонтену, автору адаптированного перевода «Гулливера» на французский язык, вышедшего в Париже в 1727 году, Свифт сообщает в письме: «…вкус у разных народов совпадает далеко не всегда, однако хороший вкус одинаков везде, где есть люди глубокие, знающие, здравомыслящие. А потому, если книги мсье Гулливера рассчитаны лишь на жителей Британских островов, сей путешественник писателем является весьма посредственным. Одни и те же пороки, одни и те же глупости одинаковы повсюду – во всяком случае, в цивилизованных странах Европы, и автор, что пишет лишь в расчёте на свой город, провинцию, королевство или даже в расчёте на свой век, заслуживает быть переведённым на иностранный язык ничуть не больше, чем быть прочитанным на языке своём собственном.

Поклонники вышеозначенного Гулливера, а их у нас очень много, полагают, что его книгу будут читать до тех пор, пока существует наш язык, ибо её достоинство не в отдельных мыслях и описаниях, а в наблюдениях над человеческими глупостями и пороками» (июль, 1727 г).


«Путешествия Гулливера» можно считать итоговым произведением Свифта, но и после были ещё памфлеты и статьи, где главенствует ирландская тема. Среди них -- «Беглый взгляд на положение Ирландии» и «Скромное предложение, имеющее целью не допустить, чтобы дети бедняков в Ирландии были в тягость своим родителям или своей родине, и, напротив, сделать их полезными для общества».

Общая мысль обоих памфлетов – горькое осознание того, что страна, имеющая возможности для процветания, наводнена огромным количеством нищих, голодных и больных людей. Особенно мрачна фантасмагория Свифта в «Скромном предложении» /1729/, где за бесстрастным, спокойным тоном повествования скрывается чувство бессилия что-либо изменить. Памфлет написан в порыве отчаяния – по долгу службы Свифт посещал семьи бедняков, осиротевших детей. Факты, которые он излагает, знакомы ему не понаслышке: «…на улицах, на дорогах и у дверей хижин толпы нищих женщин с тремя, четырьмя или шестью детьми в лохмотьях, пристающих к каждому прохожему за милостыней». И поскольку родители не в состоянии содержать своих детей, а государство не может «найти для них применения ни в ремёслах, ни в сельском хозяйстве», автор под маской простодушного радетеля о судьбах страны и общества предлагает дешевый и выгодный способ исправить ситуацию – об этой цели и говорит длинное название «предложения».

«Я скромно предлагаю, -- говорит автор, -- на всеобщее рассмотрение свои мысли по этому поводу, которые, как я надеюсь, не вызовут никаких возражений.

Один очень образованный американец, с которым я познакомился в Лондоне, уверял меня, что маленький здоровый годовалый младенец, за которым был надлежащий уход, представляет собою в высшей степени восхитительное, питательное и полезное для здоровья кушанье, независимо от того, приготовлено оно в тушёном, жареном, печёном или варёном виде. Я не сомневаюсь, что он так же превосходно подойдёт и для фрикасе или рагу». А дальше также благожелательно и рассудительно даётся подсчёт доходов, которые получат родители при продаже младенцев на мясо, и выгод государства. А выгоды эти несомненны: уменьшится число врагов государства, вырастет национальный доход, увеличится число браков, освященных церковью и государством, мужья будут заботиться о беременных жёнах и т.п. Одним словом, людоедство обосновывается и экономически, и политически, и нравственно. Подобной фантасмагории не было ни в одном удивительном приключении Гулливера. Даже омерзительные еху, издевавшиеся над провинившимися соплеменниками (их обдавали с головы до ног испражнениями), не пожирали собственных детёнышей.

В «Скромном предложении» Свифт остро и болезненно ставит проблему, актуальную для Нового времени (которое, как известно, начинается ХУП веком). Главным богатством страны объявляются люди. Этот тезис постепенно уточняется – об уровне цивилизованности государства начинают судить по отношению в нём к наименее защищённым слоям населения: женщинам, детям, старикам, больным. В современной Свифту Ирландии люди становятся бременем – и эта точка зрения не только частная, но и государственная. «Некоторых лиц с мрачным складом характера весьма беспокоит огромное количество старых, больных или искалеченных бедняков, и меня просили подумать о таком средстве, которое могло бы помочь нации освободиться от столь тяжкого бремени. Но меня это совершенно не волнует, так как хорошо известно, что они ежедневно умирают и гниют заживо от холода, голода, грязи и насекомых, и притом с такой быстротой, которая превосходит все возможные ожидания… и таким образом страна и они сами весьма удачно избавляются от дальнейших зол». Дорогой читатель, а тебе эта картина не знакома? Можем ли мы утверждать, даже с поправкой на время и исторический прогресс, что в ХХ1 веке нет никаких оснований для мизантропии в духе Свифта?

В одном из последних своих произведений – «Серьёзный и полезный проект устройства приюта для неизлечимых» /1733/ -- Свифт, окинув скептичным взором соотечественников, выносит им окончательный диагноз: «По имеющимся данным численность обитателей Великобритании составляет немногим менее восьми миллионов. Из них, по очень скромному расчету, мы можем зачислить половину в разряд неизлечимых». Повсюду неизлечимые дураки, неизлечимые мошенники, неизлечимые хлыщи, неизлечимые лгуны, подлецы, завистники – одним словом, неизлечимо человечество.


Последние годы жизни Свифт борется с тяжёлой болезнью. Участились головокружения и головные боли, мучившие его с молодых лет, подступала глухота, он с трудом мог читать и писать и постепенно терял память. Свифт предчувствовал трагический конец своей жизни, страшился пережить свой разум. Однажды, остановившись перед засыхающим вязом, лишившимся верхушки, он сказал своему спутнику: «Так же вот и я начну умирать – с головы». Круг его друзей становился всё меньше – они уходили из жизни. В письмах немногим друзьям и знакомым он всё чаще жалуется на здоровье и потери: «Потеря друзей – это тот налог, которым облагаются долгожители, и, что ещё печальнее, в преклонном возрасте заводить новых друзей, даже если в этом есть надобность, слишком поздно…» Болезнь и потери обострили чувство одиночества, Свифт сделался мрачным, избегал людей. В 1742 году разум окончательно отказал ему. В таком состоянии он прожил ещё три года, находясь под присмотром близких. 19 октября 1745 года Джонатан Свифт умер. Когда весть о его смерти разнеслась по Дублину, к дому декана стали стекаться толпы народа, чтобы проводить в последний путь того, кто был их защитником и героем. Свифт был похоронен в Дублинском соборе. На его надгробной плите высечена написанная им самим эпитафия, где он подводит краткий итог своей жизни. А десятилетием ранее им были созданы «Стихи на смерть доктора Свифта» /1731/, ставшие своеобразной самохарактеристикой, в которой Джонатан Свифт определил главное и в своей личности, и в своём творчестве:

Мечтой о ВОЛЬНОСТИ дыша,

Лишь к ней рвалась его душа,

Её он звал, всегда готовый

Принять погибель иль оковы.

<…> декана ум

Сатиры полон и угрюм;

Но не искал он нежной лиры:

Наш век достоин лишь сатиры.

Всем людям мнил он дать урок,

Казня не имя, а порок,

И одного кого-то высечь

Не думал он, касаясь тысяч.

Хотел, чтоб в исправленье зла

Его сатира помогла.

/перев. Ю.Левина/
Завершая свой жизненный путь, Джонатан Свифт остался верен себе – он завещал свои небольшие сбережения на постройку сумасшедшего дома, не забыв при этом нуждающихся друзей. Человек, которого упрекали в человеконенавистничестве и цинизме, занимался широкой благотворительностью, не отворачиваясь от чужих бед и несчастий. Он оказывал денежную поддержку дублинским беднякам, без всяких процентов и выгоды для себя ссужал деньгами мелких торговцев и ремесленников, помогая им начать собственное дело. Он обращался с просьбами к своим высокопоставленным знакомым, чтобы выхлопотать кому-то место, должность. Он остался верен дружбе с Оксфордом и Болинброком, обвинёнными в государственной измене после падения торийского кабинета министров, предлагал свою помощь и поддержку и Оксфорду, заключённому в тюрьму, и Болинброку, вынужденному бежать из Англии. Да и писал Свифт не ради денег, не ради славы.
Многие поколения читателей и критиков совершенно по-разному воспринимают и оценивают личность этого удивительного человека и его литературную деятельность. Уже в ХУШ веке намечаются две прямо противоположные тенденции. Соотечественник Свифта, писатель С.Ричардсон упрекал сатирика в стремлении «принизить человеческую природу», а другой английский писатель, Генри Филдинг, ценил гражданскую значимость его литературной деятельности: «Ему по праву принадлежит место среди гениев, каких знал мир. Он обладал дарованиями Лукиана, Рабле и Сервантеса и в своих сочинениях превзошёл их всех. Он заставил своё остроумие служить благороднейшим целям, высмеивал как суеверие в религии, так и неверие и различные заблуждения и нарушения нравственности, возникавшие в его эпоху, и, наконец, защищал свою родину от различных зловредных козней дурных политиков. Он был не только гением и патриотом; в частной жизни он был добрым и благодетельным человеком…»*

Конечно, сатира Свифта мрачна, пессимистична и беспощадна, и ему, как любому человеку, были присущи какие-то мелкие чувства -- многие отмечали его высокомерие и честолюбие, но всё это отступает в тень перед величием его негодующей мысли, его неистовой страсти внушить людям ненависть к мерзостям жизни, пробудить их совесть и человечность. В пику бездумному оптимизму Свифт никогда не закрывал глаза на сложности и противоречия жизни, имел мужество сказать о человеке нелицеприятную правду. Злой смех Свифта никогда не был самоцелью, разновидностью литературной игры, его оборотная сторона – боль за человека, любовь к людям. Уместно здесь вспомнить и строки русского поэта, тоже не чуждого сатиры, Н.А.Некрасова: «То сердце не научится любить, которое устало ненавидеть». И как опровержение свифтовской мизантропии звучат слова его друга Болинброка: «Если бы вы презирали мир так, как Вы изображаете…Вы бы на него так не злобствовали» (цит. в перев. В.Муравьева).

Несмотря на все обвинения и упрёки, у Свифта находились и последователи, и ученики, даже среди самих обвинителей. Викторианский писатель У.Теккерей высоко ценил «гротескный юмор» сатирических поэтов, к которым он относил Свифта и Филдинга. Традиция Свифта обнаруживает себя в произведениях Теккерея 1830-1840 гг., в том числе известном романе «Ярмарка тщеславия». В духе Свифта Теккерей порой оценивает и человеческую природу. «Нельзя изменить природу людей и снобов,-- пишет он в очерках «Книга снобов», -- силой любой сатиры; сколько бы вы ни полосовали осла по спине, он не может превратиться в зебру». Как это напоминает горькую сентенцию самого Свифта из «Сказки бочки» о том, что «срывание масок…всегда считалось неприличным» в обществе. Правда позже, принимая концепцию морализирующего юмора, Теккерей гневно объявляет «мораль» свифтовской сатиры «ужасной», «святотатственной». В «Лекциях об английских юмористах», романе «История Генри Эсмонда» Теккерей говорит о своём предпочтении добродушного юмора злой и едкой сатире. Кстати, исторический роман Теккерея «История Генри Эсмонда» /1852/ посвящён эпохе Свифта, сам Свифт появляется здесь как исторический персонаж. Собственно у реального Свифта и вымышленного Эсмонда много общих знакомых: Аддисон, Стил, Оксфорд, Болинброк. Суждения Эсмонда о его друзьях и знакомых часто перекликаются с замечаниями Свифта из «Дневника для Стеллы». Письма Свифта, его биографии, написанные Т.Шериданом и В.Скоттом, статьи «Зрителя», «Исследователя» стали для Теккерея опорой в воссоздании облика эпохи и исторических деятелей. Теккерей признаёт величие Свифта, но «безобидный, весёлый юмор» становится для него милее «отточенных реплик и надуманных сарказмов». Называя Свифта гением, а его талант блистательным, Теккерей даёт ему отнюдь не лестную характеристику как человеку, ему неприятны его амбиции и надменность. С другой стороны, Свифт напоминает ему «поверженного и одинокого исполина, Прометея, терзаемого коршуном и стонущего от боли». Возможно, Теккерей сумел понять трагизм судьбы этого человека, гения с аналитическим умом, лишённого всяких иллюзий, и вместе с тем болезненно честолюбивого.

Сам Свифт как будто предвидел, что найдутся те, кто его обвинит, и в то же время те, кто оценит его заслуги. «Мир никогда не согласится, -- рассуждает он в одном из писем,-- с той характеристикой, какую мы в откровенной беседе даём себе сами. Ум, образованность, отвага, связи с сильными мира сего, уважение, которым мы пользуемся у хороших людей, обязательно станут известны, пусть бы даже мы пытались эти достоинства скрыть, пусть бы даже они остались неоценёнными; и наоборот, наши собственные рассуждения на этот счёт ничего не дадут…» (апрель,1731 г). Что бы ни говорили, сама история причислила Свифта к великим гуманистам и непримиримым правдолюбцам.

Русскому читателю Свифт стал знаком уже в ХУШ веке – в 70-е годы появился первый перевод «Путешествий Гулливера» Ерофея Каржавина. А в 889 году роман был издан в переводе В.Яковенко и П.Кончаловского. Валентин Иванович Яковенко стал одним из первых русских биографов Свифта. Биографический очерк о Свифте был написан им в 1891 году специально для серии «Жизнь замечательных людей», издававшейся Флорентием Павленковым. В 90-е годы ХХ века серии павленковской библиотеки переиздавались, и небольшое, но увлекательное повествование В.Яковенко, думается, будет интересно и современному читателю. И в том же году, когда появилась первая русская биография Свифта, родился другой его будущий биограф – Михаил Левидов. Он оставил нам блестящую книгу, которая не устарела и по сей день, где эмоционально и интересно утверждается величие Свифта, человека и писателя. Это художественная биография – «Путешествие в некоторые отдалённые страны мысли и чувства Джонатана Свифта, сначала исследователя, а потом воина в нескольких сражениях». Опубликованная в 1939 году, она также переиздавалась. Творчество Свифта привлекало внимание и русских писателей – Сумарокова, Белинского, Дружинина, Тургенева, Горького. Отзвуки свифтовской сатиры русский читатель найдёт и услышит в книгах Гоголя, Салтыкова-Щедрина.

Но сатира Свифта действенна и в наши дни, так как зло и человеческие пороки живучи. Она настолько обобщена, что сохраняет свою остроту и обличительную силу и для современности. Джонатан Свифт продолжает воинствовать: будит нашу совесть, заставляет преодолевать собственное равнодушие. Читая Свифта, невольно убеждаешься: его время походило на наше, его еху и политические прожектёры выступают под новыми личинами, осмеянные им глупость и самонадеянность человека – «дурная повторяемость» истории. А может быть, читатель, это касается и нас с вами.


М.А.Маслова
В данной статье «Сказка бочки» и «Путешествия Гулливера» цитируются в переводе А.А.Франковского; письма Свифта в переводе А.Я.Ливерганта; памфлеты цитируются по изд.: Дж. Свифт. Памфлеты /под ред.М.П.Алексеева и Е.И Клименко. – М.,1955; «Дневник для Стеллы» и переписка Свифта с Ванессой в переводе А.Г.Ингера;


* Просветительское движение в Англии /Под ред. Н.М.Мещеряковой. – М.,1991. – С.82,86.

* Цит. по: Елистратова А.А. Английский роман эпохи Просвещения. – М.,1966. – С.68.

* Так в Англии называют эпоху, включающую годы царствования королевы Виктории (1837-1901) и годы им предшествовавшие, т.е. весь Х!Х век.

1*Муравьёв В. Джонатан Свифт. – М.,1968. – С.83.

*Ингер А.Г. Доктор Джонатан Свифт и его «Дневник для Стеллы» // Дж.Свифт. Дневник для Стеллы /Сост. А.Г.Ингер, В.Б.Микушевич. – М.,1981. –С.518.

*Под Каденусом Свифт подразумевает себя, сокращённо Кэд.

* вы, все прочие (фр.).

*Цит. по: Елистратова А.А. Английский роман эпохи Просвещения. – М.,1966. – С.75.




1   2   3