Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Мировая история как незавершенный диалог культур




страница3/36
Дата12.01.2017
Размер7.22 Mb.
ТипРеферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   36
Мировая история как незавершенный диалог культур

Локальные культуры, принадлежащие одной исторической эпохе и разворачивающиеся в одном ценностно-смысловом пространстве, могут ориентироваться на достижение разных глобальных целей, вокруг которых развертываются межкультурные диалоги ведущих европейских стран. Так, культуры Англии, Франции, Германии, рассмотренные в контексте новоевропейской культуры, на протяжении XVII–XIX веков выражают не просто разные, но нередко и противоположные, даже взаимоисключающие глобальные ориентации, раскрывающие различные грани европейской культуры и европейской глобализации. К примеру, британское мировое могущество находит свое выражение в промышленности и мировой торговле; французское влияние на мировую культуру связано с предпосылками и следствиями исторических и политических идей французского Просвещения и Великой французской революции; германизм несет миру пафос предельных философских обобщений и систематизаций – как в самих философских спекуляциях, так и в литературно-художественном и музыкальном выражении отвлеченных идей.

Отсюда исходил, например, поздний В.Г. Белинский в своих выводах о главенствующих путях европеизма (как они были заявлены в первой половине XIX века тремя ведущими европейскими нациями в их тогдашнем мировом значении). Далее, Белинский в статье «Мысли о русской литературе» утверждал, что европейское предназначение России состоит не в экономике и промышленности (как у Англии), не в развитии политико-исторических идей (как во Франции) и не в отвлеченной кабинетной философии (как в Германии), а в развитии литературы как особого рода культурного синтеза, более никем в Европе не достигнутого. Белинский опирался на свое понимание диалога культур – русской и западноевропейских. Вариации на темы Белинского мы встречаем у Герцена, в его знаменитом трактате «Развитие революционных идей в России». Через нарратив идей Белинского, осуществленный Н. Чернышевским в цикле «Очерки гоголевского периода литературы», подготавливалась ленинская концепция «трех источников и трех составных частей марксизма», представляющая всемирно-историческую значимость марксистского учения (увиденную из России ХХ в.) как закономерный синтез английской политэкономии, французского утопического социализма и классической немецкой философии. С этой истиной, родившейся в результате многократных диалогов культур на протяжении XIX века, советская культура просуществовала три четверти ХХ века, рассматривая ее как свой идеологический фундамент.

Марксизм, объединивший прежде всего творческие усилия К. Маркса и Ф. Энгельса, а также, в той или иной степени, труды их последователей в Европе и России, предстал в изложении В. Ленина, мыслившего в русле идей русских революционеров-демократов (Белинского, Герцена, Добролюбова, Чернышевского и Писарева), как глобальное достижение огромной силы и универсальности, способный воодушевить на мировую революцию и передовые страны Европы и Америки, и народы царистской России, и представителей отсталого Востока (который ожидают великие революционные преобразования). Синтез европейских глобальных ценностей (в лице марксистской доктрины), рожденный в диалоге культур, в конечном счете породил глобализм, выходящий далеко за пределы самой Европы («призрак бродит по Европе, призрак коммунизма»), да и всех мыслимых европеизмов («пролетарии всех стран, соединяйтесь!»). Марксов коммунизм – это такой же утопический европейский глобальный проект, как и просветительская вера в Разум и Просвещение, которые сами по себе кажутся спасительными для всего человечества уже в силу своей всеобщности и универсальности, или романтическая вера в гениальную героическую личность (Наполеон), преодолевающую косные предубеждения обывателей, темной и нетворческой «толпы», «нецивилизованных», «варварских» народов, непричастных к европеизму.

Различные локальные культуры могут порождать сходные глобальные устремления, продиктованные одним историческим временем и чувством. Так, народы, освобождавшиеся в ХХ веке от уз колониализма, стремились поначалу к отрицанию любых глобальных ценностей и утверждению собственных – ментальных и локальных. Пафос национального освобождения на время ставил этнический менталитет в иерархии культурных ценностей выше, нежели какую бы то ни было глобализацию, ассоциировавшуюся исключительно с империалистическим господством мировых держав. Однако вскоре и у стран, недавно освободившихся из-под колониального гнета, стали формироваться свои глобальные приоритеты (к примеру, «негритюд» или «латинос»). Международное сообщество «развивающихся», то есть перспективных стран (как стали называться, в отличие от стран «развитых», уже завершивших свое развитие, недавние колонии) в условиях биполярного мира, разделенного враждебными глобальными ориентациями антагонистических политических систем, образовало свой, нередко весьма воинственный глобальный вектор «третьего мира» («неприсоединившихся» государств), отстаивавших свой нейтралитет во всемирно-исторической схватке социализма и капитализма (советизма и американизма) – на арене постколониализма.

Аналогичным образом, во время и после распада Советского Союза культуры, до того рассматривающиеся лишь как составные части единой многонациональной советской социалистической культуры, стали претендовать на самостоятельность и всемирность (армянская и туркменская, татарская и якутская, чеченская и крымско-татарская и т.п.). В тех случаях, когда тот или иной этнос не чувствовал в себе собственных культурных сил, чтобы обеспечить себе глобальные устремления, он апеллировал к авторитету этнически родственных народов (например, тюркских народов, ориентирующихся на светскую государственность и секуляризм, – к Турции; ортодоксальных исламистов – к Саудовской Аравии и Арабским Эмиратам, к Ирану; финно-угорских народов России – к Финляндии и Венгрии, бывших немцев Поволжья, в том числе депортированных в Казахстан, – к объединенной Германии, евреев – к Израилю и, в какой-то мере, к Германии и США, и т.д.).

Таким образом, можно говорить о существовании и исторической динамике межэтнических и интернациональных глобальных установок, на которые ориентируются различные народы и локальные культуры (наряду с чисто этническими или национальными формам глобализации). Те и другие глобализационные устремления в контексте мировой культуры выступают как механизмы опосредования структуры культурного универсума – от локальных культур до всемирной общечеловеческой культуры, от культурной периферии до цивилизационных центров единого, но дифференцированного человечества. Вместе с тем, такие глобальные ориентации (сложившиеся как вторичные формы локализации, отстоявшие право на региональный глобальный статус, – например, европейский, евразийский, пантюркистский, латиноамериканский и т. п.) исподволь способствовали интеграции мировой культуры.

Обретение той или иной локальной культурой глобальных параметров в мировой истории во многом непредсказуемо и связано с совпадением множества факторов, обусловливающих в совокупности глобальные ценности той или иной культуры. Одни локальные культуры, вроде месопотамской, итальянской, русской, американской, китайской и некоторых других, на протяжении своей локальной истории несколько раз переживают свое глобальное значение. Другие, пережив свое мировое значение лишь однажды (даже если оно было ярким и длительным), более никогда не достигают в своем развитии глобального уровня: здесь показательны судьбы Древнего Египта, Финикии, Карфагена, мезоамериканских цивилизаций (инков, ацтеков, майя), Хазарского каганата, Хорезма, Монгольской империи Чингисхана, Австро-Венгрии, Кубы, Вьетнама и т.п. Наконец, есть множество народов и культур, которые в своей истории ни разу не добивались глобального статуса, и которые имеют ничтожно малые шансы обрести его когда-либо в дальнейшем (например, малочисленные народы Крайнего Севера, первобытные африканские племена, племена Океании, народы Азии и Америки, не имеющие своей государственности, и т. д.). Все эти локальные культуры утратили свои шансы на мировое значение ввиду ограниченных или ущербных практик диалогов культур в своей истории.

Очевидно, что развитие глобальных установок в истории разных локальных культур может быть не только прогрессивным, но и регрессивным. Греция трижды утрачивала свои глобальные позиции, сложившиеся в эпоху классической античности, затем – эллинизма и в период Византийской империи. Италия четырежды пережила расцвет своего мирового значения – во времена Древнего Рима и в эпоху Ренессанса, в период объединения и в послевоенный период, после крушения фашистской диктатуры. Пик французского глобального расцвета пришелся на эпоху Просвещения, давшую Великую французскую революцию и империю Наполеона. Однако до этого было блестящее царствование Людовика XIV, давшее великий французский классицизм; а после – была Парижская Коммуна, французское Сопротивление в годы Второй мировой войны и Франция «Пятой республики», ставшая ядерной державой. Вершина английского глобального авторитета совпала с викторианской эпохой и становлением Британской империи. Однако до этого были Английская реформация и революция, становление Великобритании как великой морской и промышленной державы, а после – участие в Первой и Второй мировых войнах, деколонизация, формирование Содружества Наций и становление современного постиндустриального государства.

Исламская цивилизация, пережившая свой ренессанс в период арабских завоеваний и расцвета халифатов, в результате исламских революций в разных уголках земного шара, сегодня снова находится на подъеме своей пассионарности и глобалистских устремлений. В частности, формируются новые представления об исламском глобализме – феномене светском и транснациональном (что находит свое выражение в понятиях «политический ислам», «экономический ислам», «культурный ислам», «исламская идентичность» и пр.). Но одновременно с этим глобальный смысл обрела и угроза исламского фундаментализма и десекуляризации (Иран, Пакистан, Афганистан), исламского экстремизма и терроризма (Палестина, Ливия, Ливан, Ирак), исламистского сепаратизма (в Чечне и др. регионах). Во всех случаях подъема глобалистских устремлений той или иной локальной культуры – это результат накопленных в межкультурных диалогах ценностей и смыслов, возрастающих количественно и качественно. Напротив, все случаи падения глобальных установок свидетельствуют о дефиците диалога культур или однообразии диалогических контактов.

Кризис глобальных устремлений, его падение, надлом и крушение всегда переживаются каждой локальной культурой как тяжелое испытание, как национальная трагедия или катастрофа, окрашенная подчас в апокалиптические тона, как «конец истории». Современная социокультурная ситуация в России характеризуется прежде всего кризисом советского, российского и русского глобальных устремлений. Культура, в течение ряда веков тешившая себя собственным всемирно-историческим величием и уникальностью, апеллировавшая то к снизошедшей на нее свыше благодати Крещения, то к идеалам Святой Руси и Третьего Рима, то к формулам «всемирной отзывчивости» и «всеединства», то к целям «мировой революции» и построения коммунизма во всем мире, оказалась вынужденной, как в Петровские времена, учиться у других развитых культур «азам» постиндустриальной цивилизации. Страна, которая еще недавно, как казалось, идет по всем статьям – от ядерного вооружения и освоения космоса до балета и фигурного катанья – «впереди планеты всей», сегодня должна «побираться» у международных валютных фондов и мирового сообщества, зависеть от колебания мировых цен на нефть и газ, от курса мировых валют.

Постсоветский кризис российской цивилизации, не разрешенный до сих пор, а в чем-то еще и усугубленный мировым кризисом, кроме общего уныния, апатии, утраты целей и смысла развития, оказался чреватым и иными, весьма опасными тенденциями регрессивного порядка. Современными социологами было замечено, что у подавляющего большинства российских граждан в постсоветское время наблюдается явная ностальгия по советскому глобалистскому потенциалу. В одних случаях это прямое тяготение к идеалам сталинской эпохи и бездумная апология ее достижений (при полном забвении Большого террора и ГУЛАГа, советского репрессивного аппарата, уродливого и помпезного «культа вождя», советских пропагандистских стереотипов и т.п.); в других – это реабилитация брежневского «застоя» под знаком политической, социально-бытовой и психологической стабильности (при полном вытеснении из социальной памяти неравенства распределения товаров и услуг среди населения, всеобщего дефицита, номенклатурных механизмов управления, борьбы с инакомыслием, цензурных идеологических запретов и т.д.). Апелляция к тоталитарным ценностям мотивируется при этом обретением утраченной в 1990-е годы цивилизационной и культурной идентичности советского народа и желанным возвращением имперского статуса мировой «сверхдержавы» – вместе с мифологией «биполярности» мира времен холодной войны.

Правда, кризис глобальных устремлений Россия переживает уже в четвертый раз. Впервые свой глобальный статус Киевская Русь утратила в результате монгольского завоевания и два с половиной века влачила жалкое существование в составе кочевой Монгольской империи. Второй раз общекультурный кризис потряс Московское государство вместе с династическим кризисом в конце XVI–начале XVII века: вслед за Смутным временем и иностранной интервенцией последовали многочисленные бунты, религиозный Раскол. Третий кризис глобального порядка в России случился в начале ХХ века: поражение в Русско-японской войне послужило детонатором ряда кризисных процессов – первого приступа Русской революции 1905–1907 годов, неудач в военных кампаниях Первой мировой войны, Февральской и Октябрьской революций и последовавшей за ними длительной и опустошительной Гражданской войны. Наконец, четвертый кризис российского глобального авторитета связан с результатами Второй мировой войны: послевоенная разруха, начало холодной войны, десталинизация Советского Союза, хрущевская «оттепель», изнурительная гонка вооружений, стагнация советского режима в период брежневского «застоя», неудачи в проведении коммунистических реформ в период горбачевской «перестройки», крах коммунистической идеологии и идеократии, конец советского блока и распад СССР, положившие начало постсоветскому периоду российской истории…

Четырехкратное преодоление кризиса Россией является довольно уникальным явлением в истории мировых цивилизаций (хотя и нет гарантий, что из последнего кризиса российская цивилизация выйдет без необратимого для себя ущерба). Впрочем, всякий кризис глобальных ценностей (не только в России, но и, скажем, в исламских государствах) почти неизбежно чреват необратимыми последствиями и разрушениями и чаще всего видится современниками как последний, как «конец истории», во всяком случае – национальной. Во многом он связан с замыканием в своих проблемах, со сворачиванием межкультурных диалогов. Однако в случае с Россией кризис одного глобального статуса часто означает начало нового подъема, а вместе с тем – обретения нового глобального статуса. Так, например, кризис идеалов «Святой Руси» в Московском царстве привел к «Петровским реформам» и постепенному обретению Россией европейской идентичности в качестве империи и великой державы, а Октябрьский переворот, казавшийся многим белоэмигрантам «концом России», знаком ее «распада», стал началом невиданных в мире исторических процессов – коллективизации, индустриализации, культурной революции, Большого террора, успешного противоборства с германским фашизмом, «оттепели», «перестройки»; стал основанием будущей ядерной сверхдержавы ХХ века, в течение нескольких десятилетий выдерживавшей глобальный паритет с самими Соединенными Штатами.

Изучение историй национальных культур и истории мировой культуры как целого с точки зрения формирования и развития, кризисов и возрождений глобальных ориентаций остается пока лишь проектом на будущее. Однако уже в самом первом приближении можно представить этот аспект историко-культурного исследования, в котором предметом сравнительно-исторического анализа и оценки станут именно глобальные ценности и установки локальных культур в различные исторические эпохи. Можно предположить, что именно на этом пути при изучении истории мировой культуры нас ждут наиболее важные обобщения и открытия. С методологической и методической точек зрения сравнительный анализ глобальных ориентаций локальных культур может дать новый, притом совершенно неожиданный принцип построения истории мировой культуры как научной дисциплины и учебного курса. Ведь, строго говоря, история мировой культуры может быть представлена только как диалог и «соревнование» локальных культур и их глобалистских устремлений и функций.

Глобальное значение культуры Древней Греции находит свое выражение в феномене агональности, которая предвосхищает не только физическую культуру и спорт (включая олимпийские соревнования), но и третейский суд, сократовский диалог, научный «спор, рождающий истину», античный театр, сравнение поэтов и др. деятелей искусства между собой по степени мастерства, критику (литературных и художественных произведений, социального поведения, политики или нравственности) и риторику – словом, различные формы и принципы социокультурной соревновательности и культурного диалога, в своей совокупности породившие европейскую демократию. Архитектурным символом античной демократии на многие века вперед стала колоннада, поддерживающая портик, – зримый облик социокультурного многоголосья, нравственного, политического, религиозного и художественного плюрализма.

Не менее выразительным оказывается глобальный статус, например, культуры Древнего Египта, зародившего в своих недрах фантастический культ авторитарной власти и бюрократической иерархии, легший в основание всех разновидностей восточной деспотии, включая византийское и русское самодержавие. Архитектурный облик деспотии на несколько тысячелетий мировой истории предопределила египетская пирамида, отдаленными потомками которой предстают башни московского Кремля, здание Адмиралтейства в Петербурге и проект Дворца Советов, реализовавшийся в упрощенном виде в сталинских «высотках». Соревнование египетского и греческого глобальных проектов очевидно на примере скульптурных образов (пластических символов) представителей двух средиземноморских цивилизаций: Египет – согбенная поза писца, осторожно и прилежно записывающего царево слово или переписывающего текст священного предания, и Греция – свободная осанка и оживленная жестикуляция оратора. За пластикой двух глобальных образцов древности стоит и иная социокультурная типология: Ближний Восток – написанное слово («канцелярщина»), воспроизводимая фараоновыми писцами и священнокнижниками, и афинский полис — достоинство устного слова, риторика.

Глобальный авторитет Древнего Рима отлился в политико-правовые формы (res publica, римское право, империя) и формы зрелищные (цирк, сражения гладиаторов, триумфальные шествия и арки, военное искусство), получившие впоследствии всемирное признание и дальнейшее развитие (включая подражание) в истории европейской и мировой культуры (петербургская архитектура, парижская Триумфальная арка, американский Капитолий). Динамика сменяющих друг друга глобальных культурных проектов Древнего мира (Средиземноморья) – Египет – Греция – Рим – выражает характерную и закономерную для древности триаду.

Можно рассмотреть любую архаическую культуру Древнего мира – месопотамскую и финикийскую, древнекитайскую и древнеиндийскую, древнееврейскую и карфагенскую – и в каждой из них обнаружится свой глобальный статус, важный для всей истории всемирной культуры, но, в конечном счете, характерный лишь для древности. Глобалистские устремления локальных культур Древнего мира в целом отличаются от глобальной картины мира позднейших эпох большим схематизмом и большей фантастичностью, мифологичностью. Несомненно, каждая большая историческая эпоха (Древний мир, Средневековье, Возрождение, Новое время и т.д.) вырабатывала свои критерии глобальности, в соответствии с которыми определялись приоритеты всемирности среди соответствующего круга локальных культур, вовлеченных в водоворот истории. Исторически видоизменялись – от эпохи к эпохе – не только понятия и представления о глобальности и глобальном, но и сам феномен всемирности, глобального единства и целостности человечества, всеобщей культуры мирового сообщества. Все эти проблемы историко-типологического изучения глобальных проектов, конечно, нуждаются в дальнейшем глубоком и детальном изучении.

То же относится и ко всем мировым религиям (например, христианству в лице трех его основных конфессий, иудаизму, исламу, буддизму), каждая из которых лишь тогда преодолела исходный (природный и этнический) локализм, когда сформировались ее глобальные амбиции и установки (хотя бы в самой зачаточной форме). Эпохальные художественные стили – классицизм и барокко, Просвещение и романтизм, реализм и соцреализм, модерн, авангард, постмодернизм – также обладают своим специфическим глобальным значением. Специфическим потенциалом глобализации обладают мощные магистральные тенденции в мировой науке и технике, крупные философские и идеологические течения, этические и эстетические концепции. Разработать типологию и морфологию глобальных проектов применительно к разным аспектам истории культуры – актуальная задача современной исторической и теоретической культурологии.

С начала ХХ века начинается интенсивная, как никогда до того, глобализация всех социальных и культурных процессов. Понятия мировых войн и мировых революций, всемирной истории и мировых природных и техногенных катаклизмов, мировые коммуникационные системы и идеи установления «мирового порядка», ноосфера и семиосфера, компьютеризация и Интернет, глобальные проблемы современности и сама глобализация – феномены не только экономические и политические, идеологические и культурные, но и цивилизационные, – все свидетельствовало о том, что по-настоящему феномен глобализма сформировался лишь в ХХ веке, в контексте наступающей глобализации, обретя соответствующий исторический и культурфилософский масштаб. В XXI веке понятие и реальности глобального, вместе с процессами глобализации, и вовсе вышли на первый план цивилизационного развития всех локальных культур человечества – порознь и вместе.
Судьбы европеизма в диалоге локальных культур

Европейская культура как стройная система исторически сложилась поэтапно и последовательно – от одной культурно-исторической эпохи к другой, – пока не приобрела современные очертания ценностей и норм, принципов и традиций, теорий и концепций. В испытаниях великих европейских революций и войн, в том числе двух мировых войн ХХ века, пережив трагедию нацизма и Холокоста, Европа отстояла круг определенных своих приоритетов и ключевых концептов, определяющих ее современную социокультурную идентичность, в том числе ценности свободы, равенства и братства, демократии в целом, плюрализма, толерантности, веротерпимости, политкорректности, мультикультурализма и т.д. В то же время европейская культура, осознавая свою целостность и уникальность, все в большей степени проникалась своим всемирно-историческим значением, сформировавшимся в ходе диалога культур – европейских и неевропейских.

В конце ХХ–начале XXI века под влиянием общих глобализационных процессов Европа решительно раздвигает свои культурные и цивилизационные границы на Восток и на Юг, причем во многом уже «не по своей воле». В Европу стремятся не только Россия и Украина, то есть страны, географически и политически причастные европейскому пространству, но и чисто азиатские государственные образования: Турция, страны Магриба, Ближний Восток, постсоветские страны, представляющие Закавказье, Казахстан, Центральную Азию и т.д. В той или иной степени европеизируются страны южного Средиземноморья: Ближний Восток –Израиль, Ливан, Сирия; Северная Африка – Египет, Тунис и Марокко; в какой-то степени (под влиянием французской колонизации) Алжир. Все эти процессы также являются результатом интенсивного диалога культур.

Европейские черты, специфически преломленные в генетически иных культурах, проступают и в далеко отстоящих от европейского континента уголках земного шара, причем не только, например, в Латинской Америке или Южной Африке, Австралии или в урбанизированных регионах Индии, всегда развивавшихся под сильным европейским влиянием, но, например, на глобализирующемся Дальнем Востоке – в некогда традиционных и закрытых для инокультурных влияний Японии, Корее, Китае (особенно впечатляюще в центрах интенсивного торгового, индустриального, технического и культурного взаимодействия Востока с Западом: в Токио и др. крупнейших городах Японии, в Сеуле и на Тайване, в Гонконге и Сингапуре, в Шанхае и Пекине). Стоит подчеркнуть, что европеизация Восточной Азии в значительной степени опосредована американским влиянием, собственно, и ассоциирующимся здесь с Западом. Виртуальные границы Европы в каких-то своих параметрах начинают условно совпадать с границами всего мира, а значит, размываться, разрушаться. Но самый ближайший, самый непосредственный и естественный ресурс культурного «приращения» Европы – это именно Россия и обретшие самостоятельность осколки бывшего Советского Союза.

Европеизм в современном мире – явление исключительно многозначное. Стоит здесь подчеркнуть, что генезис многих современных культур (США, Канады, Латинской Америки и т.п.) восходит в своих истоках к различным модифицированным версиям европейской культуры – английской, французской, испанской, португальской и т.д. Однако современные культуры Северной и Южной Америки лишь в конечном счете, т.е. только по своему происхождению, являются европейскими, а на деле – оказываются гораздо более многомерными, и историко-генетический европеизм – в каждой из них – одна из граней культурной идентичности. Там, где для русской и российской культуры (опять же генетически) Запад – это буквально Европа и только через ее посредство воспринимаются США и Латинская Америка, обретая свое мировой значение, – для стран и культур Восточной Азии – Кореи, Китая, Японии, Тайваня – Запад – это прежде всего Америка и лишь во вторую очередь – европейский континент, который воспринимается и оценивается, скорее, через призму атлантизма, с американской точки зрения. Так, отношения между американским и европейским глобальными проектами рисуются различно – не только с позиций Европы, США и Латинской Америки, но и России, Восточной или Южной Азии, обладающих собственными мощными глобальными устремлениями.

Аналогичным образом, уже во время Петровских преобразований России, направленных на ее решительную вестернизацию, остро встала проблема соотношения России и Европы как дилеммы «Своего и Другого» (причем, по-своему, – для Европы и для России). Вокруг этой дилеммы сформировалась во всем своем многообразии проблематика европеизации неевропейских народов и культур, по-новому осветившая и семантику евроидентичности, и смысл европейской глобализации, оказавшиеся не столь однозначными, как представлялось поначалу современникам как с европейской, так и с российской стороны.

За «парностью» России и Европы, за представлениями о российско-европейском диалоге проступает не столько сравнение двух миров, сколько сопоставление и даже противопоставление одного и другого – в рамках европейского же целого. «“Россия и (или) Европа” – в рамках Европы» – в этом утверждении заключен несомненный парадокс: отныне существует как бы две Европы: «малая» (в собственном смысле этого слова, без новейших, «сверхъевропейских» приобретений, то есть Запад по преимуществу) и «большая» – включая Россию и другие внеевропейские, незападные добавления (в том числе цивилизационные «осколки» бывшего СССР). Европа, в результате включения России (и других продуктов постсоветского распада) в свое культурное и геополитическое пространство, не только вырастает в объеме, но и поляризуется, раскалывается, поневоле утрачивая свое ценностно-смысловое, этнокультурное и цивилизационное единство, делается аморфным и мозаичным пространством. Это уже не вполне Европа в ее традиционной репрезентации, а нечто большее и качественно иное, – так сказать, – «Пост-Европа». И глобализм у нее – уже пост-европейский, а не чисто-европейский, как это еще совсем недавно казалось

Все сказанное свидетельствует о наступившем в ХХ веке и продолжающемся развиваться в XXI веке кризисе цивилизационной идентичности – как европейской, так и неевропейской, но никак не об их становлении или укреплении. К последней относится и постсоветская идентичность (в России или других государствах, образовавшихся на месте СССР). Это приводит к путанице всех представлений о менталитете конкретных культур, входящих в состав как «малой», так и «большой» Европ. Так, евроидентичность для России – это одновременно принципиальная часть национально-русского менталитета и один из важнейших аспектов ее глобализации. Вокруг проблемы российской евроидентичности сформировалась внутрироссийская полемика западничества и антизападничества (славянофильства, почвенничества, русского национализма и т.п.), продолжающаяся вот уже более четырех веков (начиная со Смутного времени). Все это время между Россией и Европой развертывается интенсивный диалог культур.

Соответственно, российский компонент пост-европейского целого – это один из аспектов современной евроидентичности для самой Пост-Европы и в то же время – важнейший резерв глобализации Европы. В перспективе же, вероятно, можно будет говорить о вхождении русских и российских компонентов в состав глобально-общеевропейского менталитета – наряду с иными, еще более экзотическими составляющими Пост-Европы (арабского, турецкого, центрально-африканского, восточно-азиатского и др., явно внеевропейского происхождения).

В отношениях России и Европы есть и еще нечто такое, что не является очевидным на первый взгляд. В российской культуре (которая, можно сказать, исконно не была чисто русской или чисто славянской, но являлась полиэтничной, будучи от истоков своих осложнена тюркскими и финно-угорскими компонентами) весьма сильно незападное начало. А это означает, что российская цивилизация по самому своему менталитету, по своим фундаментальным принципам и основополагающим ценностям объективно является по крайней мере не вполне европейской и внутренне противоречивой. Речь идет о том, в какой мере это «незападное» или «не вполне европейское» начало в России исторически преодолевается диалогом с европеизмом, изживается в фундаменте российской цивилизации, а в какой – напротив, нагнетается, усиливается, нарастает, принимая диалогические формы отталкивания от Европы и устремления к самобытности, более того, претендуя на преобразование самой Европы в незападном, неевропейском духе (например в духе исламизма, православия или, скажем, дзен-буддизма).

В той мере, в какой современная Россия не оправдывает надежд европейцев на ее потенциальный европеизм, – как изнутри российского пространства, так и извне его, – надежд на ее соответствие европейским идеалам культуры и «цивилизованности», обычно и говорят о грузе российской «азиатчины», о России как «Азиопе». Имеется в виду незавершенность и несовершенство российской европеизации, ее поверхностный и декоративный характер, ее принципиальная непоследовательность и противоречивость; архаика глубинных социокультурных процессов в России, давно преодоленных и изжитых европейской цивилизацией или вообще изначально ей противостоявших; сохранение и прямое «охранение» наиболее одиозных и отсталых черт традиционных культур России (включая традиционную русскую культуру), запаздывающий и догоняющий характер российской модернизации.

С одной стороны, это свидетельствует о сохраняющемся расколе русской культуры – по отношению к европейским ценностям – на сторонников и противников Запада и европеизации, то есть, условно говоря, на «западников» (европейских просветителей) и «почвенников» (российских самобытных националистов-романтиков), – деление, восходящее к XVII, а в каких-то аспектах и к XVI векам). Сюда же относится и различение «российского Запада» и «российского Востока», понимаемых в смысле различных этнокультурных составляющих российской цивилизации (к первым, например, относятся представители христианских конфессий, прежде всего западноевропейского происхождения; ко вторым – приверженцы восточных религий – скажем, ислама или буддизма). Однако в подобной типологии могут учитываться и другие атрибуты традиционных культур – различно выраженные традиции оседлости и кочевничества, коллективизма или индивидуализма в хозяйственной и повседневной жизни, мифологическая архаика (или различные формы модернизации) в структурах и мотивации поведения, в институциональных отношениях и т.д. За эти расколом стоит напряженный диалог культур – не только России и Европы самих по себе – но и «России» и «Европы» как внутрироссийских культурно-цивилизационных установок.

С другой стороны, это говорит еще и об отсутствии единства среди самих представителей Европы по отношению к российской цивилизации и тенденциям ее развития в ХХ веке, не без оснований усматривающих в российской и русской специфике нечто неразвитое или отсталое, по сравнению с европейским и даже всемирным, нечто полуевропейское, эклектичное и межеумочное, а в каких-то отношениях и агрессивно антиевропейское, несущее угрозу европеизму как таковому. И это еще одна существенная грань российско-европейского диалога культур.

В самом деле, процесс европейской интеграции охватывает Россию отнюдь не целиком и не всегда, а фрагментарно, дискретно, в тех или иных аспектах и отношениях. Менее всего, конечно, здесь имеется в виду чисто географический или геополитический подход к проблеме единства России и Европы. В цивилизационном и культурном отношении диалогическая система «Россия/Европа» представляет собой противоречивое единство, в котором взаимное притяжение полюсов (например, присоединение России к Болонскому процессу) то и дело «компенсируется» взаимным отталкиванием, ценностно-смысловой конфронтацией (например, по вопросам соблюдения прав человека или характера антитеррористической операции в Чечне).

Условно говоря, смысловое единство «Россия/Европа», как и стоящий за ним диалог культур, образованы скорее дизъюнктивными, нежели конъюнктивными средствами, и черта «/» символизирует гораздо в большей степени проблему выбора – «или», чем простое присоединение «и». Для подобной евро-российской амбивалентности есть свои культурно-исторические и социокультурные объяснения. Однако условное пребывание России в составе Пост-Европы парадоксально и в собственно географическом, и в геополитическом отношениях, влияющих на европейское целое.

Если Европейская часть России более или менее органично и давно европеизируется, то этого нельзя сказать про восточные регионы России – Сибирь, Дальний Восток (без которых Россия как целое непредставима). В то же время не подлежит сомнению, что и Сибирь, и Дальний Восток – это все азиатская часть России и российская часть Азии, а не Европа. Впрочем, и в Европейской части Российской Федерации регионы Северного Кавказа и Урало-Поволжья, Калмыкии и Заполярья с большими натяжками и оговорками могут быть названы очагами европейской культуры и частью европейской цивилизации – с точки зрения тех традиционных принципов и норм, ценностей и оценок, экзотических религиозных и бытовых традиций, которые в них сохраняются и утверждаются в диалоге культур.

Впрочем, и здесь, в неевропейских регионах России, во многом благодаря включенности этих регионов в состав России, на протяжении уже нескольких веков идет процесс медленной, но безусловной европеизации российского Юга, Востока и Крайнего Севера, – так сказать, процесс постепенного и трудного «врастания» в Европу, несмотря на продолжающееся параллельно «врастание» России и в Азию, а тем самым – в целый мир, в глобальное сверхъединство.

Россия предстает, в свете сказанного, во-первых, как геополитическая, культурно-историческая и цивилизационная периферия Европы. Во-вторых, Россия оказывается не только окраиной европейского цивилизационного пространства (как Украина, само название которой включает в себя семантику «края» – и России, и Европы), но и «зарубежьем» Европы (то есть смысловым пространством, выходящим за рубежи Европы, хотя продолжающим ее по сути). Наконец, в-третьих, Россия – это, так сказать, Европа «по ту сторону Европы», цивилизация, европейское начало которой все еще находится в становлении, в процессе своего конституирования. В то же время ценностно-смысловое содержание российской цивилизации по сию пору явно не исчерпывается одним европеизмом, – как бы нам этого ни хотелось или как бы это нас ни смущало. Европеизм в России постоянно находится в диалоге, нередко в борении с неевропейскими культурными элементами, подчас жестко заявляющими о себе как антиевропеизм и антиглобализм, а нередко и как прямая «азиатчина», вызов варварства и пережитки «азиатского способа производства». Так, диалог культур России и Европы несет в себе не только позитивный, но и негативный смысл, способствующий не взаимному сближению, а взаимному удалению культур.

Разумеется, «потусторонность» России по отношению к Европе – это некая метафора и гипербола несимметричности межкультурного диалога. Но сама эта метафоричность осмысления российской цивилизации и культуры в европейском контексте неслучайна. Представляя Россию Европой «по ту сторону Европы», мы тем самым признаем исключительное своеобразие России как части европейской цивилизации, констатируем парадоксальность, противоречивость и «отдельность» ее вхождения в Европу и современного пребывания в ней. «Потусторонность» России Европе проявляется в стремлении русской и всей российской культуры таким образом адаптироваться к европейскому контексту, при котором европейские ценности и нормы заметно (или незаметно) трансформируются и реинтерпретируются в соответствии с традициями и историческим опытом России, а Россия вбирает в себя Европу как частный случай российского бытия и самосознания. В процессе европейской адаптации России Европа стремительно превращается в Пост-Европу, прежней Европе отнюдь не тождественную.

Однако проблемность вхождения России в Европу являет собой весьма продуктивную модель европеизации вообще, а значит, она может быть экстраполирована на Турцию и других претендентов на новую евроидентичность. Трудности европейской глобализации касаются и европейской периферии, охваченной пожаром межэтнических конфликтов (Ольстер, баскские сепаратисты, Палестина, Кипр, Балканы, а на Востоке – Приднестровье, Абхазия, Осетия, Чечня и весь Северный Кавказ, Татарстан, Башкортостан и т.д.).

«Потусторонность» России Европе символизирует объективные трудности на пути европеизации России, медлительность и драматизм включения России в европейское культурное и цивилизационное пространство, связанные с глубинными различиями европейского и российского глобальных проектов. Однако в этом же представлении заключена объективная необходимость и неотъемлемость российской принадлежности Европе, неизбежность и неотвратимость европейской судьбы России. У российской цивилизации и культуры, при всей их европейской «особости» и «инакости», в конечном счете, нет иного вектора развития, как европейский; исключительная ориентализация России впредь не грозит (даже если иметь в виду ее частичную «китаизацию», «японизацию» или «туранизацию» и «исламизацию»). Российский «свой путь», в конечном счете, пролегает в русле общеевропейских закономерностей, несмотря на множественный контекст незападных влияний и опосредований (американских, азиатских), которые еще долго будут осложнять российский европеизм. Это означает, что диалог между российским и европейским глобальными проектами не только возможен, но и реален: несмотря на все свои принципиальные различия, оба глобальных проекта в своем историческом развитии и взаимодействии постепенно сближаются.

Однако само включение России в Европу означает для европейского сообщества рождение и развитие нового вектора социокультурного развития, существенным образом переосмысливающего, размывающего и видоизменяющего традиционные представления о европеизме, ценностях, нормах и традициях европейской культуры в XXI веке – за счет невольной «русификации» и российской ориентализации Европы (наряду с турецким, арабским, африканским и иными восточными влияниями на евроидентичность и европейской глобализации). Дальнейшая судьба Пост-Европы (в том числе учитывающая антиамериканские настроения европейских антиглобалистов), становление и развитие европейского глобализма, судьбы других глобализмов в современном мире не могут не зависеть от России и российских глобальных устремлений – в той мере, в какой Россия становится составной частью Европы, а значит, одновременно превращает ее в часть себя, делая в то же время Европу – частью Евразии, а европейский глобальный проект – евразийским.



Каталог: upload -> mkrf -> mkdocs2012
mkdocs2012 -> Отчет по исследовательскому проекту «Диалог цивилизаций в эпоху становления глобальной культуры»
mkrf -> Доклад о результатах и основных направлениях деятельности Минкультуры России в 2015 году и задачах на 2016 год 5
mkrf -> Инструментальное исполнительство (по видам инструментов) Москва 2011
mkdocs2012 -> Справочник организаций и учреждений культуры, искусства, кинематографии
mkdocs2012 -> Отчет о проведении научных исследований, подборе и обобщении материалов и подготовке макета издания «Земля Франца-Иосифа. Природное и культурное наследие»
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   36

  • Судьбы европеизма в диалоге локальных культур