Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Причины интереса к личности и наследию Л.Н. Гумилёва




страница18/36
Дата12.01.2017
Размер7.22 Mb.
ТипРеферат
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   36
Причины интереса к личности и наследию Л.Н. Гумилёва
На интеллектуальном небосклоне 1960-х – начала 90-х годов Л.Н. Гумилёв был необычайно притягательной фигурой. Влияние его харизмы испытали все, кто хоть немного соприкасался с ним, кого с ним сводила судьба. Представители самых различных дисциплинарных областей оказались под обаянием идей этого учёного, его интеллектуальных поисков. Как пишет А.М. Буровский, в «информационном поле» его пассионарной идеи «научное сообщество было опылено и продолжает опыляться идеями Льва Николаевича, и там, где образуются завязи, начинают расти продолжения его теории»284.

Многими уже неоднократно отмечалась художественная одаренность Л.Н. Гумилёва, увлекательный стиль его работ, особый талант излагать свои взгляды доступно, популярно и занимательно, не снижая при этом научной значимости предпринятого исследования. Гумилёв писал свои научные труды не академическим языком, а «забавным русским слогом», который доставляет подлинное удовольствие для любого ценителя русского языка. Самые взыскательные критики учёного вынужденно признавали: «Гумилев – одаренный повествователь; сочинения его написаны ясным и выразительным языком», при этом он умело выстраивает на страницах своих сочинений острые сюжетные перипетии и захватывающие дух читателей детективные истории285. Более того, чтение его работ создаёт впечатление, что автор выступает в них как бы в качестве интересного собеседника, которого хочется выслушать, который будоражит мысль и с которым иногда даже хочется вступить в дискуссию. Он обладал изумительным талантом пробуждать мысль – это, безусловно, одна из важных притягательных сторон его произведений. Вместе с тем, как отмечают исследователи, литературное дарование, безусловно, необходимое, но совершенно не достаточное условие того триумфального успеха, которого смогли добиться идеи Гумилёва286.

Значительно более существенное обстоятельство повышенного внимания к работам этого учёного состоит в актуализации этнической проблематики в современном мире, рост напряжённости в межэтнической сфере в связи с глобализацией и т.д. Работы Гумилёва дают возможность нового взгляда на решение этих проблем.

Не менее значимым фактором возрастания интереса к наследию Л.Н. Гумилёва является широкое распространение евразийских и неоевразийских идей среди интеллектуальной и политической элиты в целом ряде стран. За последние 20 лет с евразийскими идеями выступали такие известные деятели, как А.А. Акаев, H.A. Назарбаев, М.Ш. Шаймиев, Е.М. Примаков, Святейший Патриарх Кирилл, В.В. Путин и многие другие.

Интерес к работам Л.Н. Гумилёва в советское время обуславливало также то, что его концепция рассматривалась читателями как альтернатива и вызов официозу марксистско-ленинского «исторического материализма» в историографии и этнографии. В условиях советской интеллектуальной несвободы столь открытый вызов целой системе, её идеологическим основам, вызывал у представителей свободолюбивой интеллигенции неподдельное уважение к самому Гумилёву и повышенный интерес к высказываемым им идеям. По вспоминанию А.М. Буровского «на тех, кто слушал его в 1980-е годы, особенно сильное воздействие оказывала внутренняя свобода Л.Н. Гумилёва, его умение высказываться широко и без оглядки. Это было так удивительно, так интересно в мире Брежнева, Андропова, Черненко…»287. Сейчас его концепция сохраняет свои позиции как альтернатива и вызов засилью европоцентризма в отечественном гуманитарном образовании, прозападным интерпретациям и оценкам российской истории. Патриотический настрой его работ встречает живой отклик у значительной части российского общества, его почитателей на всём постсоветском пространстве.

Как сам Гумилёв объяснял широкий общественный интерес, столь необычный для научной концепции? Так, например, успех своих лекций он объяснял «отнюдь не своими лекторскими способностями – я картавый, не декламацией и не многими подробностями, которые я действительно знаю из истории и которые включал в лекции, чтобы легче было слушать и воспринимать, а той основной идеей, которую я проводил в этих лекциях. Идея эта заключалась в синтезе естественных и гуманитарных наук, то есть я возвысил историю до уровня естественных наук, исследуемых наблюдением и проверяемых теми способами, которые у нас приняты в хорошо развитых естественных науках – физике, биологии, геологии и других науках»288. Предпринятый Гумилёвым синтез естественных и гуманитарных наук позволил ему предложить совершенно новаторское, по своей сути системно-синергетическое понимание этногенетических процессов, нелинейности в саморазвитии этнических систем. Все работы учёного отличает поразительная концептуальная насыщенность, необычайная смелость и новационность предлагаемых подходов.

Теория Л.Н. Гумилева имеет несомненный прикладной потенциал, остро актуализирующийся в условиях многополярного мира. Современные геополитические процессы (особенно последние события на всем пространстве ближневосточного региона) ярко показывают роль именно стихийно проявляющегося пассионарного фактора в смене казавшихся незыблемыми политических режимов и изменении всей международной ситуации.

Но все эти причины не могут в полной мере объяснить высокую востребованность и популярность идей Гумилёва, их необычайно широкое распространение и общественный резонанс. На одну из самых важных особенностей концепции Гумилёва, предопределивших её успех, следует обратить особое внимание: теория пассионарности – интуитивно убедительна, она подтверждается многочисленными наблюдениями как историков, так и простых читателей289. «Для того, чтобы стать популярной, популярной без всякой пропагандистской поддержки со стороны государства, и прежде всего среди образованных людей – учёных, писателей, журналистов и преподавателей высшей школы, – теория должна быть не просто фантастической и не просто красивой. Она должна быть интуитивно убедительной, – подчёркивает Фрумкин, – должна подтверждаться повседневными наблюдениями, должна производить впечатление обобщения многочисленных предшествовавших догадок, и благодаря этому она должна казаться универсальным объяснительным ключом к многочисленным явлениям окружающей действительности»290.

В этом смысле чрезвычайно важным является позитивная, жизнеутверждающая мировоззренческая составляющая идейного наследия Л.Н. Гумилёва. В произведениях Гумилёва присутствует несомненный нравственный и воспитательный потенциал, который в значительной мере и предопределяет их высокую значимость в условиях нравственной деградации и девальвации традиционной для российской культуры системы ценностей. Его идеи захватывают чувства людей, погружающихся в чтение его работ, затрагивают их сердца.

Когда читаешь научные работы Л.Н. Гумилева и особенно слушаешь его лекции (по сохранившимся аудио- и видеозаписям), постоянно невольно ловишь себя на мысли, что все это – краткий и достаточно популяризированный пересказ чего-то в самой своей сути явленного Л. Гумилеву, но о чем он может лишь обмолвкой дать понять своим самым вдумчивым читателям. Это то, что, подобно айсбергу, основная часть которого находится под водой и скрыта от глаз наблюдателей. Это огромное целое, будучи по каким-то причинам несказанным или даже несказуемым, на деле значительно превышает – как по объему, так и по значимости – высказанное Гумилевым вслух. В этом заключается мощное суггестивное воздействие работ Гумилева.

Возникает ощущение, что Л.Н. Гумилев знает многое такое, о чем говорить или писать он считает до поры непозволительным, оставляя это недосказанное для творческого воображения читателя, для его вопрошания и подспудных догадок, для его, если угодно, фантазий или подсознательных интуиций. Что-то Л.Н. Гумилев все время не договаривает. Зато в его работах рассеяно множество прямых и скрытых намеков. Присутствует как бы монтаж: есть начало и есть конец исследования, а вот середины, где методика, расчеты и т.д. – отсутствует. Может быть, это и есть проступающие на поверхность следы того знания, которое Гумилеву нельзя высказать прямо, но которое можно лишь выразить намеками, пунктиром, иносказательно, метафорически, подтекстом. Эта принципиальная «недоговоренность» придает текстам Гумилева неожиданную многозначность и глубину.
Проблемы восприятия
Личность и идейное наследие Л.Н. Гумилева неизменно вызывают к себе самое неоднозначное отношение и прямо противоположные оценки. И вместе с тем многими он признан как один из наиболее выдающихся российских мыслителей ХХ столетия. Представляется важным попытаться объяснить причины столь резкого расхождения в оценках исследователей, постараться понять причины значительной популярности и востребованности идейного наследия этого неординарного ученого.

Когда мы пытаемся непредвзято подойти к пониманию интеллектуального наследия Л.Н. Гумилева, то необходимо учитывать, что многогранность и неоднозначность его творчества, а также своеобразие его личности породили немало мифов, превратно переданных слухов, идеологических обвинений и субъективных предубеждений, которые, наслаиваясь друг на друга, создают искаженное представление об этом незаурядном человеке и его идейном наследии. Кроме того, следует еще также принимать во внимание, что взгляды этого ученого не оставались неизменными, он постоянно находился в творческом поиске. И уж точно менее всего Гумилев был похож на догматика, изрекающего «неизменные и единственно верные истины», каким его воспринимают иные апологеты и эпигоны. Все это делает весьма непростой задачу адекватного понимания того, что же было действительно открыто Гумилеву, что он хотел донести до нас, какова была его миссия в отечественной науке.

Не может не вызывать удивления неизменно «повышенный градус» «эмоциональной напряженности» в дискуссиях о Гумилеве. Чем это может быть вызвано? Отвечая на этот вопрос, вероятно, прежде всего следует отметить особую «чувствительность» обсуждения вопросов затронутых Гумилевым по этнонациональной проблематике, ее политизированность. Более того, в ряде случаев этнонациональная тематика оказывается полностью табуирована. Так, одно лишь упоминание о принадлежности к той или иной национальности, почему-то вызывает в определенных кругах подозрения (если не открытые обвинения) в национализме (отождествляемом почему-то исключительно с нацизмом), русофилии, шовинизме, антисемитизме и даже расизме.

Как известно, необходимым условием научной критики является адекватное понимание объекта критики, но этого-то как раз и не доставало и до сих пор не хватает большинству оппонентов Гумилева. Причин для такого «непонимания» – множество, причем у каждого критика они могут быть разными. В прошлом это и личная неприязнь, зависть к несомненной одаренности, ревность к научным успехам, опасения карьерного толка и т.д.

Вместе с тем следует учитывать, что были и продолжают предприниматься попытки изнутри дискредитировать идеи учёного, присваивая себе его интеллектуальное наследие, выдавая себя за его главных идейных наследников и «прихватизируя» само имя Гумилёва, которым тщатся прикрыть свои эгоистические устремления и неуёмные политические амбиции.

Если же мы, несмотря на отмеченные трудности, хотим дать объективную оценку научного наследия Гумилева, то необходимо принимать во внимание достигнутые этим ученым результаты, внесенный им вклад в развитие науки, а не только без конца заниматься перечислением частных ошибок, действительных или выдуманных самими критиками противоречий и заблуждений. Как сказано, «по плодам их, узнаете их».

Интересно, что обвинения, выдвигавшиеся по отношению к «классическому» евразийству 1920-1930-х гг. его оппонентами, очень близки к тем, что высказываются по отношению к Л.Н. Гумилёву. Евразийству давались эффектные характеристики: «третий максимализм», «настроение, вообразившее себя системой», «русский фашизм», «соблазн», которые не подкреплялись анализом. Современные исследователи продолжают: «эта философия проистекает из комплекса неполноценности, какой возникает у отдельных представителей обществ, отстающих в своем цивилизационном развитии от более передовых стран»291; евразийство – это «помесь национально-религиозного прагматизма с агрессивным фундаментализмом»292. По отношению к наследию Льва Николаевича ситуация практически идентична. Некоторые критики доходят до того, что обвиняют Гумилёва в прямо противоположных, просто взаимоисключающих «грехах»: «русофобии» и «русофилии», «антипатриотизме» и «ультрапатриотизме», «фашизме» и «советизме», «антисемитизме» и «сионизме» (в советское время звучали ещё обвинения в антимарксизме, но с тех пор они утратили свою актуальность, поэтому теперь его обвиняют в марксизме, поскольку в его работах имеются ссылки на К. Маркса, Ф. Энгельса, Г.В. Плеханова и А.А. Богданова). Основная задача этих обвинений – целенаправленная маргинализация интеллектуального наследия евразийцев и Гумилёва, вывод их за пределы научного дискурса. Для преодоления этого процесса уместно обратиться к корням евразийства, показав закономерность его появления.
Истоки евразийских концепций
Евразийство – движение, возникшее после окончания Первой мировой войны и революции 1917 г., в ходе социокультурного и политического развития мирового и российского сообщества конца XIX – начала ХХ в. Его появление и эволюцию невозможно рассматривать в отрыве от истории российской культуры и науки.

Истоки движения восходят к реалиям пореформенной России. В российском обществе, начиная с 1860-х гг., происходили серьезные изменения. Освобождение крестьян и социальные трансформации поставили проблему формирования надсословного единства в масштабах российского политического сообщества. Идеи нациестроительства, ставшие актуальными в связи с бурным процессом формирования европейских наций, распространяясь в России, формировали дискурс о гражданской консолидации.

В результате реструктуризации мирового политического пространства возникла необходимость определить место в нем России, выяснить природу ее государственности, цивилизационной, историко-культурной специфичности. В это время начала формироваться российская школа геополитики, представителями которой были В.И. Ламанский, В.П. Семенов-Тян-Шанский, Д.И. Менделеев, М.И. Венюков. Постепенно создавалась картина срединного характера России между Европой и Азией в единстве географических, культурных и этнических параметров.

В обосновании проблемы самобытности России особую роль играли дискуссии о церкви и вере. В Москве и Санкт-Петербурге возникали философско-религиозные общества, собиравшие как представителей интеллигенции, так и видных церковных иерархов. Кумирами интеллектуальной элиты были философы В.С. Соловьев и Н.Ф. Федоров, писатель Л.Н. Толстой.

При всех метаниях и противоречиях основной культурной доминантой этого периода были поиски национальной идеи. Этно-историческая и этно-культурная проблематика находилась в центе дискурса. Литературные и художественные объединения стремились определить природу своеобразия России, описать ее в этнически значимых символах.

Похожие процессы шли и в области науки. К началу ХХ в. в России сложился особый типа дискурса, в котором невозможно было отделить науку, публицистику и философию. Этот процесс был прерван революцией 1917 г. и последовавшей за ней Гражданской войной. Значительная часть участников споров о России, ее судьбе и месте в мире, была вынуждена покинуть родину, продолжив свои искания в эмиграции.

Несмотря на позиционирование евразийства как принципиально нового учения и декларируемый разрыв с дореволюционной наукой, евразийцы работали на основе российских академических стандартов. История теоретико-методологических исканий евразийцев тесно связана с историей развития в России естествознания, народоведения и землеведения, как синтетической науке о земле и человеке. Хотя химик и историк науки В.И. Вернадский в «Очерках по истории естествознания в России в XVIII столетии» (1912–1914) отрицал возможность особой «русской науки»293. В разгар Первой мировой войны (1915) В.И. Вернадский писал: «Поистине в науке, как и в мировых религиях, несть эллина и несть иудея. За последние десятилетия этот идеал научного единства начал получать широкие рамки, стал выливаться в подобие мировой организации»294. При этом несколько ранее (1911) он отмечал, что «русское общество не сознает себя в научной работе человечества»295. Однако именно в XIX в. в России наметилась тенденция возникновения национальной науки.

Первоначально этот процесс основывался на достижениях немецкой мысли, повлиявшей на возникновение русской религиозной философии. Как отмечает А.В. Попова, развитие отечественной мысли шло «в тесном взаимодействии с немецкой классической философией, в частности, идейно-понятийными системами Шеллинга и Гегеля, которые с течением времени ассимилировались на русской почве и наполнились новым содержанием»296.

На основе идей Шеллинга в России сформировалась философия холизма, представленная концепцией «симфонии» – единства во множестве297, выдвинутой А.С. Хомяковым и получившей развитие в трудах В.С. Соловьева. Оперируя понятием «всечеловеческого организма», называя его «всеединой личностью», В.С. Соловьев приблизился к системному мировосприятию, которое стало основополагающим в русской философии и науке.

Одним из оппонентов В.С. Соловьева был ученый-естественник и публицист Н.Н. Страхов, который предпринял попытку переместить центр тяжести в обосновании целостности мироздания от философии к естественным наукам. Его основной труд «Мир как целое» впервые опубликован в 1872 г., но основная часть была написана и напечатана в 1859-1865 гг. в виде небольших заметок – «Физиологических писем» и «Писем о жизни». Основная идея мыслителя была отражена в предисловии к первому изданию: мир – это единое и взаимосвязанное целое, центром которого является человек298. В мире должны действовать единые законы, применимые и к природной и к социальной сферам. При этом происходит не «омертвение» социальной сферы, а «одухотворение» природы299.

Будучи специалистом в области физики и зоологии, он обращался к необходимости научного обоснования единства мира. Говоря о неорганической природе, он выступал с критикой атомизма и эмпиризма. Критика атомизма для Н.Н. Страхова являлась необходимым условием для обоснования целостности мира. Целесообразность развития живых организмов в свою очередь является следствием этой целостности. Здесь тесным образом переплетаются холизм и телеология, которая активно начала развиваться в российской науке примерно в это же время.

При всех противоречиях, телеология занимала важнейшее место в евразийском дискурсе. По мнению французского лингвиста П. Серио, евразийская телеология опирается на биологическую модель, которая «была совершенно антидарвинистской – в духе русского восприятия дарвинизма»300. Первые критические отзывы на теорию Ч. Дарвина со стороны российского научного сообщества были высказаны К.М. Бэром. В работе «К спору о дарвинизме» (1873) он выступил против объяснения эволюции в терминах причинности, выдвинув на первый план понятия целесообразности и законосообразности. С точки зрения ученого, эволюция происходит не потому, что действуют какие-то внешние или внутренние факторы, а для того, чтобы осуществилась некоторая высшая цель Природы.

Ученик К.М. Бэра Н.Я. Данилевский критиковал дарвинизм как особую философскую систему. Доказательства Н.Я. Данилевского были направлены против принципа случайности в процессе эволюции. Во многом следуя своему учителю, он пришел к признанию сообразности развития с законами, установленными высшим разумом.

Спор по поводу дарвинизма стал переломным моментом в истории развития русского естествознания. Произошел раскол на «чистую науку» – естествознание и русский космизм.

В рамках русского космизма были заложены предпосылки для формирования теории, объединяющей религию и науку; что и произошло в первой трети XX в. Хотя некоторые представители «русского космизма» заявляли о своей приверженности взглядам Ч. Дарвина, их собственные построения оказывались всецело телеологичны. Теории о появлении человека нового типа: «сидерического» у драматурга и философа А.В. Сухово-Кобылина301 или «homo sapiens explorans» у физика Н.А. Умова302 исходили из целесообразности происходящих с человечеством изменений.

Важную роль в формировании космизма сыграл биохимик и геолог В.И. Вернадский, отец одного из виднейших евразийцев Г.В. Вернадского. Его концепция ноосферы как конечного итога развития биосферы, впервые изложенная в 1922–1926 гг. в курсе лекций по геохимии в Сорбонне, стала «естественнонаучным» обоснованием идеи вселенского предназначения человека и подлинной значимости человеческого культуротворчества.

Русский космизм, при всей спорности, его положений представлял собой опыт целостного системного подхода к описанию мироздания. Системное отношение к действительности возникло в результате переноса в гуманитарную науку методологии естественных наук303.

В этом же направлении мыслили многие ученые. А.А. Богдановым в 1904–1922 гг. был написан и опубликован ряд работ, объединенных в книги «Эмпириомонизм» и «Тектология», развивающих принципы холизма. В них понятие «система» впервые рассматривалось не через факты или элементы, а через связи между ними. Согласно его взглядам, единый мир опыта выступает как содержание для единого познания304. Развивая идеи австрийского физика Э. Маха, швейцарского философа Р. Авенариуса и немецкого учёного и мыслителя В.Ф. Оствальда, А.А. Богданов создал учение об энергетической картине мира: «В основе явлений жизни лежит подвижное равновесие энергии, двусторонний поток между жизненной системой и ее средой»305.

Из методологии российского дореволюционного естествознания евразийцами была воспринята концепция единства мироздания, при отсутствии качественных различий между «материальным» и «идеальным», «органическим» и «неорганическим».

Одним из итогов развития российской философии холизма стало создание системного подхода, при котором были важны не элементы, составляющие, а связи между ними. Не случайно, П. Серио выдвинул гипотезу о происхождении евразийского структурализма на основе холистского мировоззрения306. Однако скорее можно говорить о расширении евразийцами понятия системы до уровня всеобщей целостности.

Помимо философских и естественнонаучных теорий российской науки, евразийцы испытали серьезное влияние дореволюционного народоведения и землеведения, которые на рубеже XIX–XX вв. стали претендовать на роль синтетической науки о мире и человеке.

Одним из первых ученых, занимавшихся подобным синтезом, стал известный сибиревед, этнограф и географ Г.Н. Потанин, который с 1874 г. разрабатывал направление, названное «концентрическим родиноведением». Сущность его заключалась в описании родины концентрическими кругами: «Первый круг: окрестности школы; физическая география их и жизнь в них человека. Второй круг: область в физическом и социальном отношении. Третий круг – Россия»307.

Российское землеведение к началу XX в. больше, чем какая-либо другая наука могла претендовать на название «народоведение». Одним из его направлений считалась антропогеография, задачей которой было выяснение связи «естественной среды и человеческих рас»308. Изучение культуры было неразрывно связано с изучением среды, в которой она возникла.

Развитие народоведческой проблематики происходило и в рамках других направлений российской гуманитарной науки. Еще в 1810 г. граф С.С. Уваров выдвинул проект создания Азиатской академии, которая должна была превратить Санкт-Петербург во всемирный центр ориенталистики. Благодаря его инициативе в России начали развиваться исследования восточных народов, особенно тюрко-монгольских309.

Расцвет отечественной тюркологии пришелся на последнее десятилетие XIX – первую треть XX в. и был связан с именами В.В. Бартольда, В.А. Гордлевского, В.В. Радлова и многих других исследователей.

Как отмечает А.А. Султанова, в трудах отечественных тюркологов этого времени были актуализированы проблемы межкультурных интеграционных процессов в Евразии310. Активное использование методов географии, археологии, этнографии, лингвистики определило возможности научных исследований о народах степи. Постепенно в отечественной науке сформировалось представление об особом мире кочевых культур, отличающихся от мира оседлых земледельцев.

На рубеже XIX–XX вв. на обширном фактическом материале российскими исследователями был опровергнут тезис об отсталости кочевых обществ; в Европе подобные работы появились несколько позже – в 1920-е гг.

Многие выводы российских и европейских исследователей были заимствованы евразийцами и положены в основу их концепций истории народов Евразии. Один из лидеров евразийства П.Н. Савицкий в 1920-е гг. состоял в переписке с В.В. Бартольдом и в некрологе о нем указал на общность методологии евразийцев с позицией выдающегося востоковеда311.

В это же время были заложены основы научного россиеведения. В.И. Вернадским уже после революции в 1917 г. были выделены три области научной работы, которые определялись «1) необходимостью срочного, глубокого и полного изучения естественных производительных сил нашей страны и прилегающих к ней стран, 2) особенностями мирового положения России, в частности ее положения в Азии, и 3) чрезвычайным разнообразием как естественноисторического, так и этнического состава русского государства»312. Здесь В.И. Вернадский выступил продолжателем начинаний своего учителя Д.И. Менделеева (1834–1907 гг.), который в 1903–1907 гг. опубликовал ряд работ, посвященных анализу состояния России в различных сферах, преимущественно – в экономической и демографической.

В своих «Заветных мыслях» Д.И. Менделеев высказывал взгляды, которые потом нашли отражение в работах В.И. Вернадского и, позже, у евразийцев. Например, представление, что «русский народ, занимая географическую середину старого материка, представляет лучший пример народа реального, народа с реальными представлениями. Это видно уже в том отношении, какое замечается у нашего народа ко всем другим, в его уживчивости с ними, в его способности поглощать их в себя, а более всего в том, что вся наша история представляет пример сочетания понятий азиатских с западно-европейскими»313.

Подводя итог становлению методологии евразийства, следует подчеркнуть, что целостное восприятие мира, признание взаимовлияния его отдельных частей и уверенность в наличии некой высшей цели в его существовании и развитии стали для евразийцев тем базисом, на котором формировалась их концепция «мироведения». Другой ее опорой стали землеведение и народоведение, оперирующие понятием взаимосвязи человека и природы. Формировавшаяся в отечественной науке системность легла в основу евразийского дискурса, что позволило им выйти на качественно новый уровень обобщений. Видно, что евразийская теория закономерно продолжает теоретические изыскания дореволюционной отечественной науки.


Каталог: upload -> mkrf -> mkdocs2012
mkdocs2012 -> Отчет по исследовательскому проекту «Диалог цивилизаций в эпоху становления глобальной культуры»
mkrf -> Доклад о результатах и основных направлениях деятельности Минкультуры России в 2015 году и задачах на 2016 год 5
mkrf -> Инструментальное исполнительство (по видам инструментов) Москва 2011
mkdocs2012 -> Справочник организаций и учреждений культуры, искусства, кинематографии
mkdocs2012 -> Отчет о проведении научных исследований, подборе и обобщении материалов и подготовке макета издания «Земля Франца-Иосифа. Природное и культурное наследие»
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   36

  • той основной идеей, которую я проводил в этих лекциях
  • Проблемы восприятия
  • Истоки евразийских концепций